Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Когда-то его отец разбил в нескольких сражениях сардов, многие погибли, а другие были проданы на невольничьих рынках, и рабов было так много, что цены на них резко упали. С тех пор вошла в Риме в употребление снисходительная поговорка: «Дешев как сард». К тому же сарды были дерзкими и непокорными племенами, и сардов-рабов покупали неохотно, справедливо подозревая в них склонность к бунту.

В год консульства Ореста местные племена снова восстали, и их в очередной раз пришлось укрощать. Восстание полыхало недолго, до начала зимы, а зима выдалась суровая, с морозами.

Тиберий Семпроний Старший вряд ли оставил по себе у сардов добрые воспоминания, в отличие от испанцев. Но Гай все же сумел договориться с местными племенами. После того как похолодало, консул стал требовать с подвластных Риму городов одеяла и теплые туники. Сардинцы не желали обеспечивать римлян вещами, и отправили послов в Сенат оспорить решение. Пока в Сенате рассуждали, должны ли сарды выдавать теплые вещи римлянам или нет, а если должны, то сколько, Гай снарядил несколько повозок и с помощниками да с небольшим отрядом конницы объехал близлежащие города. Он попросту объяснил жителям, что не будет большой беды, если они дадут ему с одного дома одеяло и теплую тунику. Гораздо хуже будет, если за одеялами в поселение явятся римляне. Доводы подействовали безотказно, и вскоре повозки были полны теплыми одеялами, овечьими шкурами и сукном для туник или уже готовой новенькой одеждой. Обеспечив таким образом армию Ореста теплыми вещами, Гай как квестор, то есть ответственный за снабжение лагеря, послал в Африку своих людей к царю Миципсе, сыну Масиниссы. Когда-то Сципион Африканский даровал Масиниссе власть над Нумидией, после чего нумидийский царь состоял в клиентских отношениях с победителем Ганнибала. Теперь внук Сципиона просил его сына прислать хлеб для армии, которая во всем испытывала тяготы.

Летом этот остров казался Элизием: скалы, покрытые зарослями можжевельника и кедра, отвесно поднимались из чистейшей изумрудной воды, теплые волны набегали на пляжи с белым или золотым песком. Но зимой на Сардинии делать было особо нечего. Военные трибуны и легаты пьянствовали и охотились на кабанов. Гай же довольствовался собачьей трапезой[112]112
  То есть обедом без вина.


[Закрыть] и все свободное время посвящал написанию проектов законов. Свои сочинения он тайно отсылал с оказией в Рим давнему другу брата Тиберия Сцеволе Авгуру – чтобы тот взглядом юриста пробежался по плотно уложенным на папирусе строкам, и обратно прислал проект, уже с указанием ошибок и неточностей, вымарав ненужное и вписав на специально оставленных больших пробелах важные дополнения.

Но даже в армии на Сардинии нельзя было укрыться от пристального ока Сената. Соглядатаи донесли в Рим и про теплые одеяла, полученные армией даром, и про хлеб, присланный Миципсой. Сенаторы возмутились, увидев в этих действиях попытку проложить себе дорогу к народной благосклонности. Любое действие Гракха приводило их в бешенство.

Не долго думая, Сенат прислал на Сардинию приказ с запретом принимать хлеб, добытый Гаем, и оставил Гракха квестором на второй год. Гай почти ничего не мог предпринять, чтобы на него не обрушился гнев Сената. На новый срок его должны были сменить, но не сменили, хотя квестура обычно длилась всего год. А потом Гая оставили на острове и на третий срок.

К концу пребывания Гая на Сардинии прибыл в армию старший сын Тиберия, семнадцатилетний юноша, решивший начать военную карьеру под покровительством дяди. Тонкий, узкоплечий, с длинной шеей и срезанным подбородком, он резко отличался мелким сложением от отца и дяди. Ростом он был почти с Гая, но лишком тонок для воина. Разве что волосы, густые и темные, которые он носил почти до плеч («Как прадед Сципион!» – поведал по секрету юный Тиберий) напоминали шевелюру отца. Только бросив на него взгляд, Гай понял, что мальчишка зря приехал на этот остров, с виду такой красивый, но таящий в глубине своих болот смертельные хвори. Гай тут же отправил послание в Сенат с просьбой прислать ему сменщика, ведь он сидел на Сардинии уже скоро три года. Надо было спешно вытаскивать мальчишку отсюда.

Но ответ так и не пришел, а юный Тиберий вскоре подхватил лихорадку и умер спустя три месяца после прибытия. Злой Рок по-прежнему преследовал семью Гракхов.

Становилось ясно, что Сенат намерен оставить Гая на Сардинии еще на год после предыдущих трех, что он уже отслужил. Это походило на изгнание. Придя в ярость, Гай Гракх решил, что натерпелся от интриганов в Сенате достаточно, и отбыл с Сардинии в Рим, увозя с собой урну с прахом племянника и проклиная себя за то, что не уехал раньше и не спас юного Тиберия.

* * *

Все самое важное Гай узнавал от старшего брата. О доблести, о добродетели, о том, что жить без цели, следуя день за днем торной тропой, скучно и неинтересно. О том, что родились мы все для дел, замысленных богами. А Семпронии Гракхи – для особо важных дел. Что народ ждет от их могучего рода защиты. Они – патроны римского народа, его оберегатели и радетели, как и положено аристократам. Их дед Сципион спас Римский мир от Ганнибала. Они, Гракхи, должны сохранить римский народ, который день ото дня беднеет и превращается в толпу батраков и попрошаек. И если дело так пойдет дальше, то какой-нибудь иноземный посол увидит в Сенате не собрание царей, а сборище трусливых и жадных торговцев, действующих по указке тирана; узрит подхалимов, рожденных для рабства.

Гай любил брата и внимал его словам, но по характеру он был не сход с Тиберием. Гай обожал красивые вещи, золото и серебро. Обожал гордых людей, исполненных достоинства. Ему нравилась история, как посланец царя Пирра, очутившись в Сенате, сказал, что видит сотни царей, потому что каждый сенатор держится как царь и действует как царь.

Ему хотелось, чтобы посланец из Греции или из варварских земель видел множество царей не только в Курии, но и на улицах Рима. Чтобы каждый гражданин Республики выглядел столь же величественно, полным достоинства, как прежде предстали перед посланцами Эпира сенаторы времен Аппия Клавдия Цека. Чтобы доблесть любого гражданина не была пустым звуком.

Гай купил двух серебряных дельфинов и выставил у себя в атрии. Он не мог отказать себе в таком удовольствии – если ему хотелось приобрести какую-то вещь, он непременно ее покупал, даже если она стоила безумно дорого.

Так же и в его войне с нобилями – он непременно должен их победить – и ничто не могло его сбить с этой дороге. Вырвать из пасти то, что они сумели схватить хищными зубами. Сделать Рим доблестным, а не жадным и мстительным.

* * *

Вслед за старшим сыном Тиберия вскоре умер и средний, Гай. Умер от кровохарканья в родовом поместье Гракхов близ Пренесты, где его безуспешно пытались лечить прогулками на свежем воздухе и купаниями. Лишившись всех сыновей, Клавдия вернулась в дом отца, и как будто вся ее жизнь с Тиберием оказалась вычеркнута, исчезла. Как ни бывало десяти с лишним радостных лет, надежд, обещаний и грядущей блестящей карьеры мужа. Все сгинуло, стертое смертью. Клавдия запиралась в своей комнате и шептала проклятия – в адрес Назики, в адрес Помпея, в адрес Рима, в адрес проклятых болот Сардинии, отнявших у нее первенца. Ей мнилось, что над Городом навис каменный темный свод, а не радостное небо, и ей хотелось, чтобы камни из этого свода рухнули на головы убийц ее мужа.

Каждый день она переживала утрату, как в тот день, когда Тиберий ушел от нее. Ах, если бы она могла вернуться в тот счастливый день, когда они еще детьми играли в перистиле отца, строили прекрасный город из груды речного песка. И она в шутку поцеловала Тиберия. Сколько счастья предстояло ей впереди. Пусть будет только предвкушение грядущего. И чтобы никогда не наступало горе!

Но самое ужасное было вот в чем: Тиберий ей никогда не снился. Даже во сне на несколько мгновений она не могла с ним соединиться, не могла коснуться снова его губ. Снились дети, чаще других кроха Публий в колыбели. Но Тиберий не умел к ней пробиться из другого мира.

* * *

Римский Сенат встретил младшего Гракха во всеоружии. Только что был принят закон о том, что все неграждане должны были удалиться из Рима. Среди италиков было множество сторонников реформ. И если они не могли голосовать, то в уличных беспорядках вполне способны были оказать гракханцам серьезную помощь и орудовать дубьем не хуже граждан. Тиберия и его сторонников на Капитолии убивали не только сенаторы. Закон против неграждан был предложен народным трибуном Марком Юнием Пенном и принят Народным Собранием. Когда Гракх вступал в город, ему навстречу волокли людей, одетых в греческие одежды[113]113
  То есть неграждан.


[Закрыть]. Один из них стал кричать и звать на помощь. Но Гай не стал тратить силы и выступать против уже принятых решений. Ему нужно было провести свои законы, а проектов в его дорожной сумке накопилось превеликое множество, в том числе и о наделении латинов римским гражданством. Но начал он свой путь к избранию отнюдь не с выступления на Форуме.

В Риме Гая первым делом предали цензорскому суду за самовольное оставление армии. Он сумел отбить обвинение, поскольку сменить его должны были уже два года назад – ведь Гракха продержали на Сардинии три года, так и не прислав сменщика. Не преминул Гай и поиздеваться над нобилями, решив, что должен не только защищаться, но и нападать:

– Да вот вам, граждане, еще одна черточка: в провинцию уезжая, я взял с собой полные пояса денег, а отправляясь из провинции в Рим, они поехали со мной пустыми! А другие, взяв с собой туда полные бочки с вином, повезли их назад тоже полные, только уже серебром!

Его речь в суде слушатели встретили криками поддержки и смехом. И кое-кто из сенаторов-судей потемнел лицом. Все понимали: Гракх вернулся в Рим, чтобы продолжить дело Тиберия, чтобы сражаться.

А нравом Гай не походил на Тиберия. И благодарить никого не собирался.

* * *

Только закончился суд по поводу Сардинии, как Гракха обвинили в новом преступлении – якобы подстрекал он к восстанию город Фрегеллы в Кампании, хотя сам Гай в момент восстания пребывал на Сардинии. Гай и эти обвинения разбил вдребезги. И не дожидаясь новых нападок, пока сенаторы собирались с силами и выдумывали новые поводы для нападения, выставил свою кандидатуру в народные трибуны[114]114
  На 123 год до н. э.


[Закрыть]. Известие, что Гай Гракх добивается должности народного трибуна, распространилось по всей Италии со скоростью лесного пожара. Людям показалось, что Тиберий вернулся вместе со своим младшим братом. В Город потянулись сотни, тысячи людей из сельских триб – все они хотели проголосовать за Гая Гракха. Ему не надо было ничего обещать – сама тень Тиберия стояла за его плечами, звала сторонников окровавленным ртом и добывала нужные голоса. Напрасно нобили суетились и раздавались своим клиентам денег без счета, Гракх все равно победил. И хотя Гай был избран не первым, как за десять лет до этого его брат, а всего лишь четвертым по числу голосов, это не имело никакого значения. Впереди у него был целый год, чтобы осуществить задуманное. Год, который промчится очень быстро.

* * *

После избрания Гай переехал из дома на Палатине в скромное жилище по другую сторону от Большого цирка – на Авентин, который когда-то находился за чертой священного померия, и где издавна селилась беднота. Его супруга Лициния, дочь Публия Красса Муциана, отнеслась к переезду со свойственной ей эмоциональностью. Сначала отказалась ехать, потом, видя, что супруг не желает ее слушать, разбила несколько дорогих ваз, особенно любимых Гаем, попыталась растоптать его любимых серебряных дельфинов, но дельфинов Гай у нее отбил. Тогда она привела девятилетнего сынишку и, поставив его перед Гаем, спросила, не боится ли он, что сын его умрет в безобразном доме на Авентине?

– Во-первых, дом расположен не в самой низине, а на холме, он высокий, в два этажа, и внутри большой сад, полный лавров и мирта. Уверен, что воздух там самый здоровый. Так что я не боюсь лихорадки… А вот ты… Я знаю, чего ты боишься.

– Чего же? – дерзко откинула голову Лициния.

– Стула Приапа в моей спальне.

Гай подхватил женушку на руку и потащил ее в спальню, как самый дерзкий Сатир или Приап. Нянька, решив, что участие маленького Гая в домашней ссоре окончено, увела их в детскую – собирать игрушечных лошадок и деревянных осликов для переезда в новое обиталище.

* * *

Кроме спешного переезда дел у нового народного трибуна было невпроворот. Первой и самой главной своей задачей Гай ставил сохранить аграрный закон Тиберия, оживить работу комиссии по перераспределению земли, и добыть для нарезания наделов новые земли. Однако свободной земли в Италии почти не осталось, буквально каждый акр приходилось выбивать силой, вырывать из глотки богатеев. Бедняки, из самых робких (горластые уже успели получить наделы) отказывались брать эту землю, справедливо полагая, что их вышвырнут с надела, едва повозка с землемером и магистратом скроется из виду на дороге. Таким образом вопрос о земле иссяк как бы сам собою. Тогда Гай занялся новым делом – он решил основывать колонии римских граждан, как на землях самой Италии, так и за ее пределами, делая все, чтобы новые поселения становились центрами торговли и ремесла.

Еще один закон Гай почитал особо важным для Рима – это закон о военной службе. Он предлагал не только оружие, но и продовольствие выдавать легионерам за счет государства, сократить срок службы, а также отменить телесные наказания. Когда-то этот закон собирался предложить Тиберий, но не успел.

Но самым спорным, вызывавшим протесты Сената, стал хлебный закон, по которому беднейшие люди в Риме могли покупать хлеб по низкой цене, со скидкой, а разницу должна была оплатить Республика.

Имя брата во время дебатов он использовал и не однажды.

– Куда обращусь я, несчастный, куда я направлюсь? – восклицал Гай, стоя на Рострах. – Быть может, пойду на Капитолий? Но он залит кровью брата! Или домой? Для чего? Чтобы там увидеть свою мать в горе, в слезах, в безнадежном отчаянии!..

Эти слова он произносил с таким выражением, что сторонники его не могли удержать слез, а враги хмурили брови и кусали губы, отчего казалось, что они тоже готовы разрыдаться. Никто, правда, не видел Корнелию плачущей, но после слов Гракха воображение рисовало прекрасную женщину, убитую горем. Обагренные священной кровью народного трибуна камни перед храмом Юпитера Всемогущего и Величайшего раз за разом упоминались в его речи. Уже казалось, что некий неведомый и невидимый путь проложен от Форума на Капитолий. Сторонники Гракха приносили цветы к месту гибели Тиберия каждый день. Говаривали в шутку злые языки – кому нужны цветы для венка на пиру, идите за свежими розами на народный кенотаф Гракха.

Но не только о нуждах плебса раздумывал народный трибун. Месть – вот что его волновало. Месть… Назика умер в изгнании, пережив Тиберия не более чем на год. Эмилиан мертв. Но был еще один человек, с которым Гай непременно хотел посчитаться.

* * *

Марк Октавий встретил Гракха на Форуме. За последние годы он сильно располнел, лицо оплыло, на сероватой коже блестели капельки пота. Редкие волосы налипли на влажный лоб.

– Будь здрав, Гай! – Октавий попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой.

Гай остановился, но не ответил на приветствие, ожидая, что скажет Октавий.

– Я слышал, ты хочешь предложить Народному Собранию новый законопроект, – продолжил бывший народный трибун.

– У меня много законопроектов. Сегодня ночью я написал еще один…

– Я о том, что ты уже заявлял… Говорят, ты хочешь принять закон, по которому отстраненные от должности магистраты не смогут больше избираться ни на одну должность.

– Да, хочу. Очень хочу. Полагаю, если Народное Собрание отстранило кого-то от власти, значит, этот человек предал Республику, и не достоин больше получать полномочия из рук народа.

– Ты мстишь лично мне.

– Может быть. Если бы десять лет назад ты не упирался как баран, мой брат стался бы жить, а ты – пребывал в почете и известности. Не было бы смуты в Городе. Разве ты не спрашивал себя: зачем я так поступил? Зачем пошел против народа и закона Тиберия? Зачем убили триста человек на Капитолии? Быть может, из-за меня?

– Я был предан общественному благу, как и сейчас предан. Я должен был воспрепятствовать безумию и хаосу. Нельзя отнимать у людей владения и отдавать другим даром.

– Народ отверг тебя, Марк. С тех пор ты не получил ни одной должности. Все твои попытки куда-то избраться заканчивались провалом. Закон мой направлен не против тебя – ты и так мертвец. А против тех, кто вообразит, что может пренебрегать народом. Я бы на твоем месте уехал из Города и умер в безвестности, – говоря это, Гай смотрел в сторону, как будто Марк Октавий для него уже не существовал.

– Ты мог бы сидеть среди самых знатных и уважаемых людей. Ты же внук Сципиона Африканского. Тебе место в Сенате, а в будущем стал бы консулом. Но ты встал на сторону сброда.

– Сброд – это римские граждане, Марк. Как ты мог просить народ сделать тебя своим защитником, если называешь римских граждан сбродом?

– Посмотри на них, они едва умеют читать и писать, ютятся в каморках, много пьют, рожают детей, которые тут же умирают… Они пойдут за любым, кто пообещает им сотню ассов. Предрекаю, скоро, очень скоро их голоса будут покупать, как дешевых шлюх.

– Пускай так. Но разве по доброй воле и своему желанию сделались они такими? И не мы ли, аристократы, должны вернуть им достоинство и доблесть? Разве не мы?

Гай повернулся и двинулся дальше. Республика – общее дело. Ах, если бы это было так! Месть? Да, месть двигала им. Но не только. Он должен был завершить дело Тиберия, не дать задуманному пропасть, только тогда жизнь и смерть Тиберия не будут напрасными. Не только завершить, но и превзойти свершения брата. Во славу Тиберия! Ради Тиберия! Искупить вину за то, что в тот страшный час на Капитолии не стоял рядом с братом. И теперь может лишь говорить о камнях, впитавших кровь народного трибуна.

Впрочем, Октавия он так и не наказал: изворотливый лис кинулся в ноги Корнелии и стал умолять не губить его карьеру. Позабыв обо всем, даже о гордости, он явился в дом человека, которого помог растерзать по приказу Назики.

Корнелия выслушала Октавия молча, а потом попросила сына отозвать законопроект – слишком мелочно и унизительно для памяти Тиберия он выглядел. Гай скрепя сердце согласился. Но Октавию мало помогло снисхождение Гракха: никто больше не видел смещенного народного трибуна на Форуме. Через месяц Октавий тяжело заболел, его постоянно мучила жажда, а тело опухло и раздулось от нездоровой полноты. Он умер еще до новых выборов, так и не получив ни одной магистратуры.

* * *

На этом в тот день мы закончили рассуждать о Гае Гракхе – я отправился домой и передал вилику свои заметки насчет порушенной изгороди и необходимости выкопать новые канавы. Работы, разумеется, должны были вестись как можно дальше от хижины, где обретались мои гости.

Вечером, перед обедом я заглянул на кухню по своему обычаю. Мои кушанья были еще не готовы, зато рабы шустро работали ложками, поглощая кашу с оливковым маслом. Перед каждым лежали сушеные фиги и стояла глиняная чашка с горячей водой. Ксеркс уже покидал свои фиги в чашку и, ожидая, когда они размокнут, рассказывал:

– … Вчера в город прибыл один из тех рабов, которых освободил Сулла. Прежде хозяин у него был Квинт Аврелий. Теперь хозяин убит, а сам бывший раб теперича свободный. Да не просто свободный, а заимел имя Луций Корнелий Дав, сделался клиентом самого великого Суллы. И в списки римских граждан на голосование занесен. Их теперь тысячи таких. Они будут в Риме всё решать. Как Сулла укажет, так и сделают.

– Италикам не давали прежде голосовать, а теперь доносчикам все позволено, – буркнул Икар.

– Зачем он прибыл? – спросила Кора, позабыв поворачивать на решетке очага колбаски на деревянных палочках.

Мой припозднившийся обед начал подгорать.

– Дав следить будет, чтобы всех врагов изловили. Кто в список внесен, тому голову долой. А имущество – в казну для распродажи. Чтобы ни один асс не пропал. Сегодня раб Херей с доносом явился. Сказал, что семья казненного зарыла в поле золотые монеты и украшения. Он сам видел, где именно зарывали, вот и пришел сообщить. Так Дав пообещал внести Херея в список на освобождение. Может, он теперь будет не просто Херей, а как этот Дав, клиент Суллы Публий Корнелий Херей. Вот так удача… – мечтательно произнес Ксеркс.

– Какая гадость! – Икар глядел белесыми от бельм глазами куда-то мимо Ксеркса. – В очах моих муть, но у кого-то черный мрак в душе.

Кора наконец вспомнила про мой обед и спешно скинула на тарелку обгоревшие с одной стороны колбаски.

– Тебя мало в детстве пороли, Ксеркс, раз ты такое говоришь, – покачала головой Кора.

– Ой, да он просто помечтать решил, – вступилась за дружка пухленькая Гера, в прошлом сожительница Икара, а ныне делившая постель с более молодым и дерзким рабом. – Что ж, нам и подумать про золото нельзя?

– Думать-то думай, да дальше думок своих не ходи, – остерегла ее Кора.

Я отправился в триклиний, куда мальчишка с кухни, сынок Икара от прежней сожительницы, уже отнес закуски из яиц, и следом – обжаренные колбаски.

Рассказ Ксеркса вселял тревогу. Надо бы самому отправиться в наш городок и поглядеть, что там творится, но я страшился туда ехать.