Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Поскольку рядом находилось болото, и стену в этом месте устроить не было никакой возможности, то соорудили там высокую насыпь, которая вполне могла сойти за ограду.

Но оставался еще Дурий, река широкая, с быстрым течением, непокорная, как сами кельтиберы. Соседи нумантийцев на крошечных челноках или даже вплавь прорывались в город, чтобы принять участие в обороне или подвезти припасы. Испанцы (хотя далеко не все) понимали: падет Нуманция – и власть Рима сделается на всем полуострове безграничной. Сначала командующий думал возвести мост на реке, чтобы и здесь отрезать осажденных от любой помощи, но быстрое течение Дурия не позволяло даже начать работы. Тогда Сципион возвел две кастеллы по берегам реки. Кастеллы эти соединили канатами, а к канатам привязали бревна, утыканные обломками копий и мечей. Течение вращало эти бревна так, что они превратились в страшные мельницы, похожие на серпоносные колесницы. Любого смельчака, что решался здесь проскользнуть, кромсало в куски. Как ни странно, дерзкие все же находились, и тогда воды Дурия окрашивались кровью, а на вбитых в бревна железных обломках оставались отрубленные руки и даже головы. Поглядеть на добычу реки поутру выходили римляне из «Отряда друзей» Сципиона. Войск у римского полководца вместе с союзниками, которых он сумел собрать, набралось уже где-то до 60 тысяч. Половина из них охраняла укрепления. Здесь, при осаде Нуманции, прославился молодой воин, чье имя теперь у всех на устах, одни произносят его с восторгом, другие с дрожью. Имя этого человека Марий…

– Тот самый Гай Марий? – воскликнул я невольно.

И перед глазами вновь возник мой мертвый брат на ложе, обряженный в длинную нелепую тунику, с отрубленной и наново пришитой уже к мертвому телу рукой. Я содрогнулся от ненависти, хотя Марий тоже был уже мертв.

– Что, не любишь семикратного консула Мария? – спросил Философ и подмигнул мне. – Мария не любишь и Суллу не любишь. Как же так?

– Он самый, – подтвердил Сенатор и продолжил рассказ.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Сципион Эмилиан осаждает Нуманцию

Марий уже тогда выделялся среди прочих, прежде всего своей смелостью, силой, умением руководить другими и строгостью нрава. Он отслужил пять или шесть лет в легионе, попав на службу в самом юном возрасте, и был далеко не новичком.

Однажды молодой нумантиец выбрался за ворота города и стал вызывать римлян на одиночный поединок. Среди кельтиберов такие схватки со смертельным исходом были в обычае, молодые испанцы дрались друг с другом до смерти, как сражались прежде гладиаторы на поминальных играх у нас в Риме, а теперь дерутся во время публичных зрелищ на потеху толпе. Варвар был уверен, что ни один римлянин не сможет одолеть его в одиночку и потому не примет вызов. И тут Марий, испросив разрешения у консула, вышел на бой.

– Хотя о чем это я? – сам себя прервал Сенатор. – Ты же, Гай, – он к месту и не к месту называл своего товарища по несчастью этим именем, – должен был видеть этот поединок. Так расскажи, как всё было. Сможешь?

– Хорошо, – согласился Философ.

Рассказ Философа о поединке Гая Мария с кельтибером

Испанец вышел за ворота и поджидал охотника на поединок. Он неплохо говорил на латыни. Во всяком случае, оскорблений он выкрикнул предостаточно, в основном весьма пошлых. Судя по всему, сам он служил у римлян во вспомогательных войсках, но служба эта пришлась ему не по вкусу. Насмехаясь над римлянами, он расхаживал взад и вперед на том открытом пространстве, что оставил Эмилиан между городской стеной Нуманции и стеной, возведенной по его приказу. Варвару было лет двадцать с небольшим. Крепко сбитый, в белой тунике с красной каймой и легких сандалиях, он наверняка должен был оказаться подвижным в бою. Из защиты на нем были кожаный шлем с хвостом из конского волоса, кожаные ремни скрещивались на груди и животе, защищая корпус. Щит, не слишком большой, обитый кожей, украшал простой геометрический узор. Из оружия для нападения он выбрал фалькату и кинжал.

– Эй, дети волчицы, – выкрикивал нумантиец, – Неужели никто из вас не решится принять бой с варваром? Или вы можете нападать только толпой, как гиены? Выйди, римлянин, или я отыщу киску твоей матери!

Гай Гракх кинулся к Эмилиану и стал просить у консула разрешения принять вызов, но тот ему отказал. Но когда с такой же просьбой обратился Марий, Сципион милостиво кивнул.

Марий был почти такого же роста, что и дерзкий варвар, но гораздо шире в плечах и явно сильнее. Римлянин отказался от легионерской кольчуги – она замедлит его движения в поединке – и надел легкую кожаную лорику, вполне достаточную для защиты от фалькаты. Товарищи по центурии окружили Мария и стали давать советы, что взять в бой, а что надо оставить. Босиком по камням не поскачешь, поэтому калиги незаменимы. А вот щит легионерский тяжеловат, может, попросить у кого из союзников такой же щит, как у испанца? Принесли легкий испанский щит – Марий прикинул. Нет, держать его в закрепе надо иначе, за ремень, обернутый вокруг кисти, а не за рукоять внутри, как римский; у Мария нет такой сноровки. Так что взял он свой, пускай пять-шесть фунтов лишних, зато привычка в руке. И меч тоже свой, приспособленный к руке – с прямым клинком и деревянной рукоятью. А вот шлем не стал надевать, только обмотал полосу из грубой свиной кожи вокруг головы.

И двинулся на бой, сойдя по приставной лестнице с римской стены, следом за ним соскочили двое из обслуги и вытащили один из вбитых в дно кольев, чтобы Марий мог перебраться через ров.

– Да хранят тебя боги! – на все голоса кричали ему товарищи.

Со стен тысячи глаз смотрели, как сходятся бойцы.

Испанец был гибок, быстр, двигался на манер лесного зверя. Марий выглядел явно сильнее, но так ли он ловок? Варвар напал первым, ударил сбоку (удар в щит) и тут же по восходящей кривой клинок взлетел вверх и опустился справа – где у Мария не было защиты. Римлянин парировал мечом. Успел. Снова атака испанца и снова отбита. Голод – вот что стало смертельным врагом кельтибера. Наверняка в последние дни, готовясь к поединку, он ел больше других – но до той поры голодал – вблизи было видно, как исхудало его тело. Ни за пять, ни за десять дней потерянные силы не восстановишь. Марий был фунтов на двадцать тяжелее, но почти так же быстр. После пятой или шестой атаки стало видно, что варвар устает, хотя он сумел пару раз достать противника. Но именно достать – вспорол кожаную обвязку на голове и лишь едва поранил Марию ухо. Каждая атака давалась все с бо́льшим трудом. Испанец задыхался, удары запаздывали. Внезапно Марий перекинул щит в правую руку, а меч – в левую – и с бешеной силой ударил щитом в щит испанца. Умбон[78]78
  Металлическая накладка в центре щита, защищавшая руку.


[Закрыть] на римском щите был намного массивнее, а сам щит тяжелее. От удара деревянная основа щита испанца раскололась, лопнула и кожаная обивка, но только сверху. Кожа снизу и умбон все еще соединяли бесполезные осколки. Кельтибер попытался сбросить щит с руки, но кожаный ремень, за который он удерживал щит, змеей обился вокруг кисти, и кельтибер никак не мог от него освободиться. Марий снова ударил – на этот раз сверху по бесполезному щиту, разбивая его в щепы. Испанец закричал – ему вывернуло руку, и теперь она повисла плетью вместе с нелепым обломком. Уже в отчаянии, испанец кинулся вперед, надеясь на последний удар, в который он вложил всю силу. Но – бесполезно. Марий без труда отбил его атаку и следом нанес смертельный колющий удар над скрещением кожаных ремней на груди. И выпустил из рук меч. Отступил. Испанец рухнул на колени. Несколько мгновений он так стоял, судорожно пытаясь вздохнуть, но не мог. Марий подошел, выдернул меч. На губах варвара стали пениться кровавые пузыри – удар пробил ему легкое. Марий обошел смертельно раненого, а потом со спины пнул умирающего. Тот повалился ничком, уже мертвый. Марий выругался и сплюнул, как показалось многим, прямо на тело убитого. Потом он повернулся к римской стене и вскинул руки со щитом и мечом. Римляне ответили победителю радостными воплями.

С тех пор Марий сделался любимчиком Эмилиана.

– Уши откусить друг другу не пробовали? – спросил Сенатор, намекая на старый анекдот, когда во времена Гракхов один известный гладиатор во время схватки откусил ухо другому.

То есть дал понять, что рассказу Философа не поверил.

А я почему-то подумал, что Философ видел этот поединок своими глазами. Пускай он и не Гай Гракх, но при осаде Нуманции присутствовал.

– Рассказывали, что отец Мария служил в легионе и с ранних лет обучал сына владению мечом. Марий не был безумцем, чтобы выйти на поединок, не умея сражаться один на один, – уточнил Философ.

– Так я продолжу… – сказал Сенатор.

– Мы ждем! – я постарался погасить вспыхнувшую меж ними новую ссору в самом начале.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Сципион Эмилиан осаждает Нуманцию

Поначалу нумантийцы пытались устраивать вылазки, но быстро убедились, что стоит им напасть в одном месте, как римляне тут же приходят в движение, и нужная помощь почти мгновенно поступает атакованным – так хорошо все было в этот раз организовано.

Положение складывалось отчаянное. Осажденных начинал мучить голод. Однажды ночью несколько человек сумели выбраться из города, волоча с собою лестницу. Караульного убили, метнув металлический дротик, так что он не успел запалить огонь и подать сигнал. Взобравшись на римские укрепления, они перебили охрану и захватили лошадей. Во время схватки Цецилий Метелл, на участке которого атаковали варвары, попытался в героическом порыве лично остановить испанцев, но был сброшен со стены и уцелел только чудом. При этом он лишился своего государственного коня, похищенного дерзкими варварами. Метелл был четвертым сыном в семье и отправился в армию в отряде «друзей Сципиона» в надежде заслужить себе славу. Эмилиан, явившийся на место прорыва, при всех обругал неудачника: «Если бы твоя мать родила пятого сына, то родила бы осла!» Побитый четвертый сын сидел на земле, прикладывая к голове смоченную в воде тряпицу, и не смел возразить.

* * *

Участники дерзкой вылазки, перебив римскую охрану, большею частью вернулись в осажденный город, а пять человек помчались далее, в соседние поселения, моля о помощи. Почти всюду соседи отказывались их слушать и тотчас отсылали от себя, но в Лутии их приняли благосклонно – молодые воины в этом городе стояли за войну с Римом и за помощь Нуманции. Однако старейшины, опасаясь гнева могущественного противника, тут же тайком послали гонца с доносом римскому военачальнику. Сципион с отрядом всадников и легковооруженных лично устремился в погоню, и уже на рассвете следующего дня окружил мятежную Лутию. Консул потребовал выдать дерзких юношей, что собирались помочь Нуманции, иначе грозил взять городок приступом и сжечь, а всех жителей перебить. Отговорки не помогали, старейшины так перетрусили, что приказали выдать римлянам всех молодых мужчин от шестнадцати до двадцати пяти лет. Всего за ворота вышли четыреста человек. Жители Лутии надеялись, что их возьмут в заложники и продержат в плену до падения Нуманции, затребовав после окончания войны выкуп от родного города. Но все вышло не так: Сципион приказал отрубить непокорным правые руки. Всем. Оставив четыреста калек корчиться на земле, истекая кровью и моля о помощи, Эмилиан вернулся в свой лагерь. Многие из покалеченных умерли от истечения крови, потому что старейшины не сразу решились отворить ворота и подать несчастным помощь. Выжившие навсегда запомнили страшный урок.

* * *

После этой расправы нумантийцы поняли, что надежды для них нет: только смерть. Прошло еще несколько дней. Совет старейшин Нуманции выбрал пятерых самых уважаемых жителей во главе с Аваром, возглавлявшим оборону, и отправил их к римлянам вызнать условия сдачи. Варвары надеялись на великодушие и снисходительность Сципиона. Они взывали к доблести Рима, но напрасно: полководец, уничтоживший Карфаген и засыпавший его землю солью, не собирался щадить кукую-то жалкую Нуманцию.

Посему ответ был прост: сложить оружие и сдаться на милость победителя без всяких условий. Отдать оружие! Нет, испанские воины не могли пойти на такое унижение. Сдача без условий означала рабство для жителей и разграбление города.

Когда послы передали жителям Нуманции ответ, всех, и мужчин, и женщин обуяла ярость, они убили послов, вообразив, что те сторговали для себя особые уступки и свободу ценою жизни остальных. О сдаче никто не помышлял, осада продолжилась. Голод свирепствовал в стенах Нуманции, люди ели все, что могли найти, вся живность давно была съедена, теперь разваривали кожи, жевали опилки, стали варить тела убитых, а потом стали убивать более слабых и тоже их есть. Дежурившие на римской стене караульные то и дело ощущали запах мясного бульона, долетавший до сторожевых башен, и догадывались, что за мясо варят себе на обед осажденные.

Наконец, измученные, нумантийцы после одиннадцати месяцев осады решили сдаться, вытребовав для себя еще один день – последний день на прощание с родным городом. Все, кто нашел в себе силы, покончили с собой, всё, что они могли сжечь, сожгли, чтобы римлянам не досталась их жалкое имущество. Остальные, немногие, сдались. Вышли они в страшном виде: худые, грязные, в вонючих одеждах, с отросшими спутанными волосами и бородами, с ногтями, похожими на когти хищных зверей. Сципион отобрал из них пятьдесят человек для своего триумфа, остальных велел продать в рабство. А город приказал сравнять с землей, хотя такого приказал от Сената не получал.

* * *

В день, когда нумантийцы согласились сдаться, Гай Гракх испросил у Сципиона разрешение вернуться в Рим. Он показал письмо своей матери, в котором говорилось, что Корнелия тяжело болеет, и она хотела бы увидеть младшего сына. Не найдя в том никакой уловки, Эмилиан дозволил Гаю вернуться в Город. Тем более что в этом случае Гай уже не мог принять участие в грядущем триумфальном шествии Эмилиана. На самом деле письмо это было написано особым шифром. И надо было читать только каждое третье слово. Послание содержало призыв к Гаю спешно вернуться в Рим и оказать помощь Тиберию, поскольку старший Гракх попал в беду и не знает, как из нее выпутаться.

Рано утром в сопровождении лишь одного вольноотпущенника Гай выехал в Рим. Верхом доскакали они до Тарракона, главного города провинции Ближняя Испания, где, не медля, сели на корабль, идущий в Пизу. Оттуда по Аврелиевой дороге Гай помчался домой. Но чувство, что он смертельно опоздал, его не оставляло.

* * *

На этом Сенатор закончил свой рассказ. После чего Философ получил возможность высказаться.

– Ты вполне уверен, что Тиберий так оскорбил Эмилиана?

– Не просто уверен – а знаю. Сам Тиберий рассказал об этом Гаю. Я слышал…

На миг Философ запнулся и поправил сам себя:

– Гай Гракх услышал именно такой рассказ слово в слово. Оскорбление это коснулось болезненной раны – ибо и сам Эмилиан наверняка нет-нет, да и завидовал Гракху – ведь тот был по крови Корнелием, в его жилах текла кровь победителя Ганнибала, тогда как Эмилиану досталось только имя и память о том, что его дед бездарно пал на поле под Каннами. А юный Публий Сципион не только спасся, но и увел часть уцелевших в сражении в безопасный город. А затем сумел одолеть Ганнибала в великой войне.

Только сейчас мы поняли, как долго длился рассказ Сенатора – на улице стояла глубокая ночь.

– И стали все испанцы как собаки на поводке, собаки, которых время от времени убивают, потому что так захотелось господину, – не отказал себе в язвительном замечании Философ.

– Зато в Испании прекратились нападения на римские поселения и воцарился мир, – парировал Сенатор. – Хотя в достижении цели Эмилиан проявил чрезмерную жестокость, особенно с несчастными заложниками из Лутии, тут я спорить не стану.

– Надолго ли? Мир надолго?

– Мир – вещь хрупкая…

Философ опять начал возражать, язвить и насмешничать…

Я спешно распрощался со своими гостями и отправился на виллу.

Втайне я надеялся, что мои гости не уйдут, к утру они помирятся, и мы продолжим наши увлекательные беседы.

И они не ушли.

Глава 5. Философ и Сенатор. День пятый
Декабрь 82 года до н. э.

Поутру сразу после завтрака, когда я собирал вещи, чтобы отнести их в хижину, ко мне в комнату заглянул Ксеркс. Ксерксом этого раба прозвали за мелко вьющиеся черные густые волосы. Он был лет на десять старше меня, и в рабство попал еще ребенком. Был он весь какой-то дерганный, льстил обычно без меры, но иногда срывался и становился дерзок. А еще он был крайне любопытен, до назойливости, и это раздражало. Я старался держаться от него подальше, но он постоянно лез, куда его не звали.

– Доминус Марк, тут тебя спрашивает какая-то молодая особа. Видимо, ты ей не доплатил, ну сам понимаешь, когда… Когда в городок наш в прошлый раз ездил.

У Ксеркса случился очередной приступ дерзости. Он даже осмелился мне подмигнуть. Я зарделся. Этот тип почему-то вообразил, что во время последней поездки в наш городок я развлекался в лупанарии. На самом деле я на несколько мгновений остановился перед входом в это сомнительное заведение, но так и не отважился войти. Получается, кто-то ему рассказал о моей неудачной попытке развлечься. Кто-то намеренно следил за мной? Мне сделалось не по себе.

– Что за женщина? – Я постарался сказать эти слова самым ледяным тоном.

– Красивая. И она не назвалась.

Я вышел во двор. На самом деле женщин было две. Одна – довольно высокая, стройная, в теплой накидке поверх длинной столы из крашеной в охристый цвет шерсти. На обитательницу лупанария она никак не походила. Несомненно, это была матрона из приличной семьи, и наверняка в дорогу она оделась куда беднее, чем наряжалась прежде. Лет ей было около тридцати, не более. Сопровождала ее немолодая служанка, закутанная в темный гиматий.

– Я спросила у раба, где хозяин поместья. И он указал на тебя.

– Хозяин живет в другой усадьбе. Я его сын Марк.

– Будь здрав, Марк… – женщина замялась. – Хотела полюбопытствовать, не встречал ли ты в округе одного человека. Лет ему около сорока, он путешествовал пешком, и… в сенаторской тоге.

Я опешил. Кто мог сказать этой женщине, что Сенатор прячется у нас в поместье? За нами следили? Кто-то донес? У меня так ослабели ноги, что я оперся о стену. Сердце бешено заколотилось в горле.

– Прости, домна, – первые два слова я выдавил с трудом, да и последующие произнес раздельно, по одному, – но почему… ты… обратилась… ко мне?

Я спешно провел языком по губам, потому что во рту пересохло. Это мало помогло. Хотелось сесть. А еще лучше – бежать. Но я не мог пошевелиться.

– Мы с мужем отправились в путешествие, – отвечала женщина довольно бойко. Голос у нее был приятный, очень мелодичный, и его звук меня понемногу успокоил. – Но супруг отбыл слишком поспешно и почти ничего не взял с собой в дорогу. Он опередил меня на несколько дней. Мы договорились, что он будет ждать меня в здешнем городке. К сожалению, в единственной гостинице я его не обнаружила, а хозяин посоветовал расспросить в ближайших поместьях – вдруг супруг мой решил остановиться у кого-то из знакомых или гостеприимцев. А твое поместье ближе всего к дороге…

Ее рассказ выглядел довольно правдоподобно, сердце мое постепенно утишило свой бешеный стук. Я огляделся. Ксеркс возился во дворе и с любопытством поглядывал на нас. Мне даже почудилось, что уши у него, довольно крупные, ярко-розовые, как-то по-особенному растопырились в попытке уловить обрывки нашего разговора.

– Позволь, домна, предложить тебе отдохнуть в моем таблинии. Там стоит жаровня, и в ней полно красных углей. Ты согреешься после зимней дороги. И я велю принести тебе горячей воды с медом и печенье. А я пока поспрашиваю у домашних, не видели ли они твоего супруга.

Женщина взглянула на меня вопросительно. Глаза у нее были светло-карие, блестящие, ни у кого и никогда я не видел таких выразительных глаз. Кажется, она поняла мою уловку, слегка улыбнулась и кивнула.

Устроив гостью в таблинии, куда Кора принесла обещанное мной угощение, я вышел на дорогу и неспешно побрел в сторону городка. Отойдя изрядно, я оглянулся – проверить, не тащится ли за мной Ксеркс под каким-нибудь нелепым предлогом. Но нет, его не было видно. Пройдоха не осмелился открыто следить за мною.

О боги, боги, как же мы дожили до таких времен, когда опасаемся, что близкие нам люди станут доносить властям, и явятся причиной наших бедствий и нашей гибели. Мысленный этот возглас был вполне себе риторический. Это вопрос мы втроем с Философом и Сенатором только и обсуждали по утрам и вечерам.

Убедившись, что слежки за мной нет, я, сделав изрядный крюк, помчался в хижину. Бегал я довольно быстро, а тут вообще несся как ветер. Только влетев в хижину, я сообразил, что не принес моим гостям ничего на завтрак. Впрочем, они не растерялись, и завтракали остатками вчерашнего ужина – хлебом с ветчиной.

– Сенатор, – выдохнул я, едва отдышавшись. – Твоя жена высокого роста, мне будет вот так, – я обозначил ее рост рукой, вышло мне где-то до уха, – лет около тридцати, волосы темные, а глаза необыкновенные, ореховые. Так?

Сенатор, неторопливо цедивший горячую воду с вином, вскочил.

– Откуда?.. – он задохнулся.

– Эта женщина у меня в доме. Пришла сегодня в сопровождении служанки.

Он тряхнул головой, приходя в себя, глотнул из кубка, перевел дыхание. Самообладание к нему вернулось. На щеках выступил румянец.

– С нею темнокожая мулатка, которая все время молчит? – уточнил он.

– Именно так.

– Молодая красавица – моя Терция. Ты можешь привести сюда этих женщин тайком, чтобы никто не видел?

– Постараюсь.

– Будь осторожен!

– Крайне осторожен, – добавил Философ и подмигнул мне.

* * *

Уже не торопясь, я вернулся в дом, забрал приготовленные припасы и, заглянув в таблиний, сообщил громко, на тот случай, если Ксеркс или кто-то другой решит нас подслушать:

– Тебе, домна лучше всего сейчас вернуться в гостиницу. Я сопровожу тебя: нынче на дорогах небезопасно, и женщинам не стоит путешествовать без сопровождения мужчин. В гостинице наверняка супруг твой тебя поджидает.

Я слегка выделил голосом последнее слово. Терция оказалась женщиной умной, если и задумалась, то на один миг. Потом она понимающе кивнула, завернулась в свою накидку и сказала:

– Благодарю за гостеприимство, Марк, и за предложение проводить меня в гостиницу. Я и сама опасалась идти без охраны мужчины.

Я демонстративно снял со стены перевязь с мечом, и мы вышли втроем, в этот раз я нес солидную кожаную сумку, но можно было подумать, что дары мои предназначались гостьям.

– Мы идем к цели моего путешествия? – уточнила Терция.

– Именно так, домна.

По дороге я несколько раз оглядывался. Слежки не было. Но меня всего трясло.

– Друг мой Марк, – сказала Терция, – ты – смелый юноша, и наша семья никогда не сможет вернуть тебе оказанные благодеяния. Но будь осторожен с домашними, нас иногда предают самые близкие люди.

Ее слова совпали с моими невеселыми мыслями, как будто она их каким-то волшебным образом услышала.

* * *

Сенатор встретил нас на пороге, кинулся к своей Терции, обнял ее и тут же стал целовать – страстно, в губы.

– О боги, как ты похудел, и выглядишь, как бродяга! – сокрушенно покачала головой Терция, отстраняясь.

– Зато я жив. И даже бодр и… – Он недоговорил и снова принялся ее целовать.

– Думаю, сегодня мы не станем обсуждать судьбы братьев Гракхов, – подмигнул мне Философ и покосился на молчаливую служанку.

Та встретила его взгляд благосклонно. Глаза ее заблестели, а губы сложились в весьма недвусмысленную улыбку.

Я смутился куда больше этой наглой бабенки, оставил сумку с припасами на столе и удалился.

Я был уверен, что в эту ночь мои гости не покинут хижину.

И они не ушли.