Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Глава 8. Философ и Сенатор. День восьмой
Декабрь 82 года до н. э.

Я с трудом смог дождаться утра, так не терпелось мне услышать продолжение рассказа о Гае Гракхе.

Чтобы поощрить своих рассказчиков, я прихватил с кухни бурдюк с вином – отлил из амфоры еще вечером, когда вилик ее только распечатал.

Когда я примчался в наше убежище, то нашел моих друзей встревоженными.

– Утром тут кто-то шлялся вокруг хижины, – сообщил Философ. – Но когда я выбрался посмотреть, что за тип бродит поблизости, он умчался так, будто выступал на играх в Олимпии. Он был закутан в толстый плащ с капюшоном, такие носят погонщики.

– Наверняка какой-то бродяга, – решил Сенатор. – Утром шел дождь со снегом, вряд ли твои домашние станут бродить по полям.

– Мои еще только собираются на работы. Наверняка какой-то чужак заплутал, может, бедняга вроде вас искал себе пристанище, – поддакнул я, не желая верить в то, что за нами следят.

– Помни, Марк, самые безобидные рабы – первые доносчики, – предостерег Философ. Многим просто нравится это занятие само по себе.

На всякий случай я обошел вокруг домика – проверить, нет ли чужих поблизости. Дождь кончился, небо прояснилось. Никого вокруг. Где-то вдали слышались голоса, но они вскоре смолкли – это рабы, получив урок на день, отправились чинить изгородь.

Когда я вернулся, Философ налил мне горячей воды с вином, затем принес углей из очага и насыпал в жаровню. И продолжил свой рассказ.

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

В год первого своего трибуната Гай Гракх развил такую бурную деятельность, что казалось, никто во всей Ойкумене не сможет его остановить. Предложив хлебный закон и добившись его принятия, он сам принялся руководить постройкой хлебных амбаров и подвозов к ним. Бедняки в Риме получили работу, а значит, можно было рассчитывать на их голоса ближе к осени, когда назначат новые выборы.

Народные трибуны иногда изображают, что заняты делом, придумывают нелепости, за которые потом никто не голосует, вносят и отзывают законопроекты, сидят в Порциевой базилике в креслах и чешут языками, передавая друг другу городские сплетни. На их лысые речи на Форуме никто не обращает внимания. Гай был не таков. Много чего он напридумывал и многое удалось ему осуществить. Больше других известны его хлебный закон и закон о войске. Но был еще один важный закон – запрет на казнь или изгнание гражданина без решения Народного Собрания. И если кто из магистратов нарушил бы тот закон, то Народное Собрание должно было судить нарушителя и отправить в изгнание. Справедливый закон, хотя от него за милю попахивало местью. Консул Попилий Ленат возглавлял комиссию, которая приговорила к смерти сторонников Тиберия Гракха, проявив при этом крайнюю жестокость. Он тут же сообразил, чем дело может для него обернуться, но воспрепятствовать голосованию не сумел. Когда закон Гая был принят, Попилию пришлось отправиться в изгнание. Родня хлопотала о том, чтобы он был возвращен, однако Гай всеми силами противился – кто-то должен был понести наказание за беззаконие и убийство народного трибуна и его сторонников по нелепому поводу, выдуманному нобилями.

Популярность Гая росла, он без труда проводил один закон за другим. И вопреки мрачным прогнозам, его хлебный закон полюбился жителям Рима. Беднейшим гражданам продавали зерно за половину цены. Тысячи людей получили право на поддержку Республики.

– Десятки тысяч дармоедов, – уточнил Сенатор. – Но напомни, откуда Гай брал средства на эти щедрые подачки? Я тебе отвечу: из кармана тех, кто мог еще заплатить за свой обед.

– Зато зерно в Италии подорожало, раз его выкупали для бедняков, и кое-кто из фермеров мог держаться на плаву или даже подняться и расширить хозяйство. И не перебивай меня, прошу! А то мой рассказ сделается похож на дырявую, много раз стираную тунику бедняка.

– Смотрю, ты разбираешься в ценах на зерно, – фыркнул Сенатор, но далее спорить не стал.

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

Больше всего Гаю нравилось строить новые дороги. По ним в Рим должны были подвозить дешевый хлеб для нужд Города. Дороги у него получались абсолютно прямыми, будто с неба некто чертил линии будущего пути. Через реки и ручьи он перебрасывал мосты и с помощью насыпей выравнивал разной высоты берега. Дороги мостили тесаным камнем, а мили отмечали особыми милевыми столбами. К тому же еще ставили камни, с которых легче было забираться на лощадей. Дороги эти были отрадой для глаз, Гракх любовался ими, как Пигмалион своей изумительной статуей, в которую влюбился. Гай обожал то, что делал, он требовал, чтобы его сторонники и друзья так же любили новые дороги, мосты и насыпи, как он.

Гракх не скрывал, что собирается идти на второй срок. Теперь, когда запрет на повторное избрание был снят, можно было становиться народным трибуном хоть десять лет подряд – лишь бы народ любил тебя по-прежнему[115]115
  После трибуната Тиберия Гракха закон о повторном избрании был изменен.


[Закрыть]. Вместе с Гаем собирался выставить свою кандидатуру Фульвий Флакк, благо имел такое право, будучи плебеем. Флакк уже занимал должности претора и консула[116]116
  Флакк был консулом в 125 году до н. э.


[Закрыть], обычно консуляры ищут должности цензора, чтобы оставить по себе память новой грандиозной постройкой на средства из казны – взвести новый виадук, дорогу или базилику. Соискание должности народного трибуна было резким спуском вниз и вообще звучало нелепо для консуляра. Но Флакк как бы положил Гаю руку на плечо и готов был помогать младшему товарищу во всем. Участие Флакка делало избрание Гракха почти гарантированным.

Гай привык к тому, что рядом всегда есть тот, на кого можно опереться. Прежде это был Тиберий. Теперь место брата занял Флакк. Он был на несколько лет старше Тиберия. И хотя поднялся по карьерной лестнице до консулата, друзей среди знати у него почти не было. Человек дерзкий и неуживчивый, он в любом споре становился на сторону плебса и бедняков, и даже порой защищал вольноотпущенников и рабов – все обездоленные и слабые были его друзья и клиенты, находясь как бы под его дланью. Он не мог пройти мимо нищего старика или мимо девчонки, что вышла в Субуре торговать своим телом, он останавливался, заводил с ними разговор, записывал на таблички их имена, уводил с собой, или давал пару денариев, или звал прийти завтра к нему в дом с утра вместе с другими клиентами. Он каждую судьбу стремился исправить, спорил с каждой отдельной бедой отдельного человека. Но всегда держал в уме, что есть одна большая беда в Республике – это нестерпимая как болезнь, жадность, обуянный которой человек не может остановиться в накоплении богатств. И копит он сокровища не для того, чтобы строить базилики и библиотеки или осушать болота, или устраивать канализацию – нет, копит ради своих услад – ради роскошных вилл, которые он украшает статуями, вывезенными из Коринфа. И вилл у него этих уже десятки, а ему все мало, и нужна еще одна, и еще одна… И так длится этот безумный марафон, пока бегун не упадет замертво на пиру, опившись вина и обожравшись свиньей, начиненной живыми дроздами. Вот только рухнув на пол, не сможет он сообщить ни об одной победе, как сделал тот гонец, что принес радостную весть своей родине и упал замертво.

Гай, желая укрепить свое положение, не ради избрания, а ради будущих законов, стал поддерживать Гая Фанния в его борьбе за должность консула. Прежде этот человек искал дружбы Сципиона Эмилиана. Он даже женился на дочери Гая Лелия Мудрого, дабы быть ближе к своему покровителю, зная, что Лелий Мудрый слывет самым близким другом нового Сципиона. Как утверждал сам Фанний, он вскарабкался на стену Карфагена вторым, как раз за Тиберием Гракхом. Фанний уже дважды пытался избраться в консулы, но оба раза унизительно проигрывал. Теперь после смерти Эмилиана этому второму человеку на стене срочно нужна была поддержка. Фанний обещал Гаю быть его лучшим другом и стоять с народным трибуном плечом к плечу во всех начинаниях, если Гракха и Фанния изберут. Тогда Гай лично вывел Фанния на Марсово поле и попросил народ поддержать именно этого кандидата в консулы, как если бы народ поддерживает лично его, Гая. Этот призыв Гракха принес Фаннию победу, тогда как Луций Опимий, так же искавший консульства, выборы с треском проиграл, ни в одной трибе не набрав большинства голосов[117]117
  Голосование в Древнем Риме шло по трибам (округам). Если триба отдавала большинство голосов за какого-то кандидата, то считалось, что вся триба проголосовала за него. Учитывая, что в каждой трибе было разное число избирателей, то голоса граждан были отнюдь не равноценны. Так, вольноотпущенников всех записывали в Эсквилинскую трибу, сводя на нет их многочисленные голоса.


[Закрыть]. Кто знает, может быть, эта победа Фанния и унизительный проигрыш Опимия стоили Гаю Гракху жизни.

Что касается выборов народных трибунов, то и Гай, и Флакк были избраны.

Однако вскоре политическая борьба в Городе стала походить на какой-то нелепый спектакль в стиле Плавта, когда герои пьесы стараются уязвить недруга, перехитрить, одолеть, затоптать и одержать верх.

* * *

Едва избравшись, Фанний тут же позабыл о том, какую услугу оказал ему Гракх на выборах. Так вышло, что его товарищ по консулату Гней Домиций Агенобарб на весь год отправился в Галлию, тогда как Фанний остался в Риме. Гай, уверенный, что теперь у него есть поддержка консула, а консул сможет убедить в случае надобности Сенат, предложил дать всем латинам[118]118
  Латины – народ италийской группы, их историческое место обитания – Лаций. Ни один город Лация не перешел на сторону Ганнибала во время Второй Пунической войны. К тому же это была совсем небольшая область по сравнению со всеми владениями Рима.


[Закрыть] римское гражданство, а всем союзникам[119]119
  В IV и III вв. до н. э. Рим распространил свою власть на всю Италию. После их покорения Рим вступил в союзы со всеми италийскими народами. Для упрочения своей власти в завоеванные города и страны выводились колонии. После победы над царем Пирром и взятием Тарента объединение Италии под властью Рима было завершено. Все общины по степени своих прав и самостоятельности делились на четыре класса.


[Закрыть] – права латинов. Закон этот, будь он принят, предотвратил бы в будущем Союзническую войну, которая стоила Риму, да и всей Италии, множества жизней и еще больше разожгла смуту. Но Фанний воспротивился так яростно, что Гай растерялся. Фанний не только не поддержал предложение Гракха, но стал действовать против него. Первым делом новый консул приказал буквально за несколько дней очистить Город от всех италиков. Людей вышвыривали силой за ворота, тащили по улицам, выискивали в гостиницах и инсулах, даже в домах гостеприимцев. Затем в Народном Собрании Фанний произнес яростную речь, в которой разъяснил римским гражданам, какую чудовищную глупость они едва не совершили – ведь именно римские граждане должны были проголосовать за то, чтобы уступить часть своих прав союзникам.

Фанний сыграл на людской жадности, на самом примитивном эгоизме, который не видит дальше собственного носа. Он обратился к Народному Собранию с вопросом: неужели наивные римляне думают, что будут так же стоять на Форуме, как стоят сейчас, если дадут латинам римское гражданство? И что новые граждане не займут их места, получив право голоса?

Это был железный, зубодробительный аргумент.

– Так не будем раздавать римское гражданство понапрасну только потому, что они проживают по соседству! Право голоса – только римлянам! – поддал жару Фанний.

Толпа ответила многоголосым воплем.

– Да!

Это «да» гремело меж базилик, и билось о подножие Капитолийским холма яростным прибоем. Напрасно Гай попытался напомнить, что италики отдали римским гражданам часть земель своих общин, и что всегда во время войны союзники дают своих воинов Риму для кровавых битв. Разве не должен Рим вернуть этот долг? А Лаций, верный Лаций стоял во время Второй Пунической войны с Римом, и ни один город Лация не изменил и не перешел на сторону Ганнибала. Разве не достойны латины римского гражданства?

– Нет! – грянуло в ответ.

– Дешевого хлеба на всех не хватит! – крикнул кто-то.

– Рим никогда не заключает равноправных договоров, разве ты забыл, Гай? – хмыкнул Флакк, стоявший рядом с Гаем на Рострах.

Стало ясно, что предложение даже не стоит ставать на голосование – все равно оно провалится.

* * *

– Так что нам теперь делать? – спрашивал на другой день Гай Гракх Флакка, когда они собрались в Порциевой базилике.

Тот развалился в кресле, вытянул ноги.

– Мой башмачник, у которого я всю жизнь шил кальцеи, умер два месяца назад. А у нового руки как обрубки. Кальцеи выглядят красиво, но при этом как будто впиваются мне зубами в ноги. Вот я думаю: как мало людей рукастых и умных и как много бесполезных крикунов, чьи мысли, как мои новые башмаки, – с виду красивы, но по сути своей никчемны.

– Мы теперь будем обсуждать твои кальцеи?

– Отпилим головы оравшим вчера на Форуме и приставим новые. Одна незадача: где нам взять столько новых голов?

Гай криво усмехнулся:

– Шутка печальная… А если серьезно?

– А серьезно – есть один выход: спешно заняться колониями. Ну, дали нам по загривку, что ж нам плакать теперь? О колониях ты говорил еще в год первого твоего трибуната. Но все предложения остались только на словах. Пора воплощать задуманное, коллега.

– Тарент и Капуя?

– Тарент и Капуя, – подтвердил Флакк.

* * *

Предложение вывести колонии римских граждан в Тарент и Капую выглядело заманчиво. Во-первых, места прекрасные, земли плодородные, к тому же всем жителям новых колоний дается римское гражданство, то есть строится часть Рима вне Рима.

Но тут Сенат придумал новый план против Гракха, и план в своем роде гениальный. Сенаторы решили не лепить нового врага Гая вроде Октавия, а сделать из одного его коллеги, одного из десятка трибунов подобие самого Гая Гракха. Но не точное подобие, а некоего парасита, которого выпускают кривляться на сцену, передразнивать главных героев пьесы и комментировать их реплики. Для этой роли на Форуме вполне подошел Марк Ливий Друз, молодой человек из блестящей семьи, годами примерно равный Гаю. Он умел держаться достойно, говорил убедительно, сухо, очень серьезно. Но там, где Гай предлагал вывести две колонии, Ливий Друз тут же предложил двенадцать колоний в Италии, да еще в каждую отправить по три тысячи бедняков. Всем было понятно, что это нелепость, но Сенат рукоплескал его предложениям. В Италии трудно было найти земли даже для двух предложенных Гракхом колоний, не то, что для двенадцати. Так что все начинания Друза становились пародиями на законы Гракха. Но далеко не все граждане это понимали. Народ путался, шел за Ливием и его пустыми обещаниями, поддержка Гая таяла. Вместо гражданства Ливий предложил запретить телесные наказания для латинян[120]120
  Римские граждане были освобождены от телесных наказаний «на гражданке».


[Закрыть], Сенат и это предложение встретил с восторгом – это же не право голоса, почему же нет? Каждый раз Ливий Друз сообщал, что предлагает закон с соизволения Сената, как бы подчеркивая, что ему удалось утишить вражду между Сенатом и плебсом, тогда как Гракх, наоборот, ее только разжигает, не умея убедить Сенат в важности предлагаемых законов. Однако кое-кто заметил, что прежде чем предложить свой новый законопроект, Ливий отправлялся в гости к сенатору Опимию на обед. В Городе обсуждали блюда очередного роскошного пира, какое вино подавали, и сколько было закусок. А вот о чем говорили хозяин и гость после обеда, оставалось тайной.

Флакк горячился, кричал в Народном Собрании, что толку от предложений Друза никакого, только один вред. А Ливий Друз, ни с кем не споря, сыпал новые и новые проекты, будто сеятель на куске каменистой земли – знал, что ничего не взойдет, но зерна бросал усердно. И всегда повторял: «Нет, я колонии сам не стану выводить и никакой должности не ищу, и денег у Республики не прошу – всё делаю только ради граждан бескорыстно – не так, как Гай, который всегда сам во главе всех своих проектов». «Какой молодец, не ищет для себя выгоды!» – поддакивали сенаторы. А плебс не замечал, что все предложения – пустопорожняя болтовня. Сказать-то сказал, но какой от этих слов будет в итоге толк? Да никакого!

Ливий Друз в отличие от Октавия не прогадал: он преданно отслужил Сенату весь свой срок народного трибуна, а затем сделал правильную карьеру – побывал и в должности претора, и консула, и пропретора, и даже получил цензуру, только после цензуры почти сразу помер еще не старым человеком.

* * *

– А знаешь, что удивительно, – заметил Сенатор. – Удивительно, что его сын, по имени тоже Марк Ливий Друз, став народным трибуном[121]121
  В 91 году до н. э.


[Закрыть], занялся реформами всерьез, и в том числе предлагал наделять неимущих землей, расширить Сенат за счет сословия всадников, а также предложил дать всем италикам римское гражданство. По гражданству закон не приняли, а самого Друза убили в его же доме. Такие в истории встречаются метаморфозы.

– После чего союзники восстали, и началась Союзническая война. Бык сцепился с волчицей[122]122
  Символы противников в этой войне.


[Закрыть]. Поразительно, как многие политики не видят очевидных требований времени, не понимают, что перемены неизбежны.

– Всё они понимают, только свой денежный сундук важнее им всего на свете.

– Они люди, и ничто человеческое им не чуждо[123]123
  Парафраза из Теренция.


[Закрыть]! Удивительно, мы теперь почти не спорим с тобой в оценке событий, – отозвался Философ. – Итак, я продолжу.

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

Во второй год трибуната создание колоний стало главным делом в работе Гракха. Люди переселялись из Рима, получали землю, и теперь могли жить на новой родине в достатке. Но в этом начинании таилась ловушка, которую Гай Гракх не разглядел и которая в итоге стоила ему жизни. И не только ему.

Другой народный трибун этого года Рубрий предложил устроить на месте разрушенного Карфагена колонию римских граждан – первую за пределами Италии. Он как бы позабыл о наложенном проклятии и ратовал за восстановление выгодно расположенного города. Жребий устройства этой колонии (так случилось, не странно ли?) выпал Гракху. Он не стал отказываться. Собрался быстро и отправился в Африку, чтобы исполнить поручение.

В Риме следить за ситуацией должен был Флакк.

* * *

Трудно было представить, что здесь когда-то был город. Серое пространство, занесенное песком. Ветер. Пыль. Соль на губах. Соль, которой несколько лет назад засыпали это место, въелась в почву. Здесь ничто не должно расти, здесь ничто не должно жить. Гней Муммий, разметивший границы будущей колонии, указывал ауксиллариям из обслуги, куда забивать столбики. Этот клиент перешел к Гаю как бы по наследству и теперь старался всячески угодить младшему Гракху.

Сравнять с землей город, продать в рабство всех жителей, засыпать солью. А теперь вернуться и строить новый город. Круг замкнулся. Гай отворачивался, кутался в плащ, пытаясь увернуться от порывов злого ветра. Холмы и горы такие же безрадостные, как и пространство перед ним, вставали вдалеке. Из-под слоя мусора выбивались наверх обломки прежнего – камни кладки, куски колонн. Здесь кто-то копался, вгрызаясь в землю, вытаскивал уцелевшее. Прорывал ходы, будто норы. Издали показалось – человеческая рука. Нет, всего лишь обломок статуи, гранит, потому и не сгорела, мрамор бы превратился в известь. Жалкие останки – золото унесли римляне, дерево поглотило пламя. Разве что среди камней еще лежали сотни дротиков и обломки мечей в обугленных пальцах защитников погибшего города.

Ветер усиливался, рвал плащ. Сам Гай ни за что не хотел бы здесь жить, на этой мертвой, просоленной и проклятой земле. Где-то внизу – пепел и кровь, обгоревшие останки. Но те, кто придет сюда, не станут думать о прошлом. Они построят римский город – с базиликами, форумом, термами. Посадят сады, вырастят оливы, гранаты и фиги. Новые жители не будут карфагенянами по крови, они будут римскими гражданами.

Его родной дед Сципион Африканский не хотел, чтобы Карфаген был разрушен. Его двоюродный брат по усыновлению Сципион Африканский Эмилиан Карфаген уничтожил.

* * *

Накануне отъезда в Африку Гай зашел к своей сестре Семпронии. Она скромно жила в небольшом доме, как и полагается вдове. Но не бедствовала – ведь к ней вернулось солидное приданое, что дал за нею отец. Она сидела в небольшом таблинии, на столе были разложены свитки. Раб, судя по всему, грек, читал ей какой-то греческий текст, переводя на латынь прямо со свитка. Когда Гай вошел, Семпрония отослала читчика. Она давно уже не носила траур, на ней была стола густого красного цвета из дорогой ткани, золотые фибулы, золотой браслет. Серьги с гранатами в ушах. Темные волосы тщательно причесаны, в волосах седина.

Она поднялась, поцеловала младшего брата в губы, едва коснувшись, как и полагается сестре. От нее пахло душистой водой, розовым маслом.

– Я отправляюсь в Африку, – сказал Гай. – Устраивать колонию в Карфагене.

– Хочешь знать мое мнение?

– Было бы неплохо.

– Это опасное дело. Но мне нравится твоя задумка – восстановить то, что было разрушено, уже как римский город. Вот только… – Она запнулась. – Твои враги сделают все, чтобы уничтожить эти начинания. И прежде всего – эту колонию. Карфаген – по-прежнему символ. Даже как римская колония он опасен. Вдруг божество города не поддалось эвокации Эмилиана и не ушло, затаилось в развалинах, а теперь проснется и внушит новым поселенцам враждебные мысли по отношению к Риму.

Говоря, она прохаживалась по таблинию взад и вперед.

«Из нее бы получился неплохой оратор», – подумал Гай.

– Откуда ты знаешь? – Он недоверчиво покачал головой.

– Я знаю, что говорят жены твоих врагов. Ведь их мужья – друзья моего покойного мужа.

– Так что же делать? Не ехать?

– Езжай непременно. Ты начнешь – другие продолжат. Но если сделанное тобой рассыплется в прах, прими это с философской стойкостью. В доме Эмилиана полно было философов. За обедом, бывало, одни бородачи возлежали на ложах[124]124
  То есть одни греки, в те годы римляне брили бороды.


[Закрыть], – Семпрония криво усмехнулась. – Но они так и не нашли ответ на вопрос, как нам следует жить, чтобы стать счастливыми.

На прощание он поцеловал ее в губы – едва коснулся. Она вдруг обхватила его руками, крепко, не по-женски, прижала к себе.

– Ты должен победить, Гай! Тиберий проиграл. Но ты, ты сильнее, упорнее, ты – яростнее. Ты отомстишь за него.

Она отстранилась, судорожно вздохнула. Глаза у нее были сухие – на ресницах ни слезинки. В этом она была вся в мать.

– Навести Клавдию, – попросил Гай. – Ей очень тяжело. Особенно после смерти мальчиков.

– Вряд ли она захочет меня видеть. Я могу заглянуть к Лицинии? Она уже поправилась?

– Приходи, она будет рада. Роды были тяжелыми, но она уже дней пять как встает. Маленькая Семпрония просто прелесть. Когда ее положили к моим ногам, и я ее поднял с земли[125]125
  Обряд, которым отец признавал ребенка своим.


[Закрыть] и прижал к себе, я вдруг представил ее взрослой, юной красавицей… Непременно зайди, взгляни на племянницу.

– Зайду. А ты возвращайся поскорей. Боюсь, сенаторы разгуляются, пока ты в отъезде.

И он уехал, хотя жена не хотела его отпускать.

* * *

Семпрония оказалась права. Когда Гай вернулся в Рим, то понял, что утратил власть над Городом. Настроение толпы переменилось. Теперь сотня зевак ходила за Друзом. Слушали, кивали, кричали: «Верно!» Но Друз не собирался выдвигаться снова в народные трибуны. Ему просто надо было отвадить народ от Гракха, и он с этой задачей отлично справился. Союзник Гая Флакк, напротив, во многом навредил их делу – он окончательно рассорился с Сенатом. Вместо того чтобы искать поддержку колеблющихся, Флакк издевался над противниками и всячески их оскорблял.

Гай планировал снова выдвигаться, но теперь его избрание оказалось под большим вопросом. Плебс как ветряная женщина – стоит оставить народ без присмотра, и он уже отдает свои симпатии новому ухажеру.

Но Гай не привык сдаваться – он решил принять бой и снова идти на выборы в народные трибуны.

Как и положено, он надел белоснежную тогу кандидата и с утра до вечера пропадал на Форуме, на Марсовом поле, на улицах Города. Напоминал, что в прошлый раз ни о чем не просил – народ сам отдал ему трибунат. А теперь он просит их поддержки. Не ради себя – ради памяти Тиберия.

– Ты просил за Фанния, а он нас предал, – напомнил ему кто-то, по говору явно не уроженец Рима, наверняка из тех, кого консул Фанний приказал выгнать за границы померия.

– Да, Фанний предал всех, и меня в том числе. Но верьте, я не предам!

– Чем ты рискуешь, Гракх? Ты молод и знатен.

– Я рискую жизнью. Да, я происхожу из знаменитого рода. И я бы мог просить вас совсем о другом. Из всей семьи Сципиона Африканского и Тиберия Гракха цензора не осталось никого, кроме меня и моего маленького сына. Я потерял брата, погибшего за ваши интересы, и все три его сына умерли один за другим. И я бы мог просить вас позволить мне отказаться от политических дел, чтобы не погиб до конца весь наш столь славный род, чтобы осталось продолжение имени Гракхов. Так скажите мне, если я попрошу вас об этом, что вы ответите мне?

– Нет! Не уходи! – закричали в ответ.

– Будь с нами!

– Бейся за нас, Гракх!

Крики громкие, но жидковато голосов. Многие молчали, наблюдая. Вперед, к Гаю, протиснулся какой-то загорелый ветеран лет пятидесяти с глубоким шрамом через все лицо.

– Бейся за нас, как твой дед бился с Ганнибалом. Как твой брат спасал меня, раненого, под Нуманцией. – Ветеран коснулся его руки. – Я решил ехать в Африку и построить дом в новом римском Карфагене. Борись за нас, Гай Гракх!

* * *

Он ходил по Городу, накрыв голову капюшоном плаща, вслушиваясь в обрывки разговоров. Дурное предчувствие томило. Все болтали. Но мало о нем, о Гракхе. Говорили о женщинах, вине и еде. О ценах на скотину и о вчерашней драке на Бычьем рынке. О том, что Опимий наверняка станет консулом, это дело решенное.

Но нет, иногда вспоминали и про Гракха. Несколько человек уже после темноты обсуждали грядущие выборы, стоя близ закрытой таверны. Какой-то здоровяк устроился за выставленным на улицу столиком и допивал вино из глиняной кружки. Рядом паренек в греческом плаще держал факел. В свете неверного пламени лица казались особенно зловещими.

– Третий трибунат – неслыханное дело. Гай Гракх мечтает о царском венце, как и его брат. Нет и нет, мы не позволим, не допустим. – Человек, который сказал это, был одет в серую некрашеную тунику и поверх – плащ погонщика. Но скромная одежда – обманка. Лицо гладко и тщательно выбрито – без порезов, волосы аккуратно подстрижены. А руки, руки… гладкие, не привыкшие к тяжкому труду, не держали ни кирку, ни лопату, не клали камень и кирпичи, такого никто не спросит, не ходит ли он на руках. Холеный. Засланный. От Сената.

– Какой венец – о чем ты? Гракх всегда был за нас. И всегда будет.

– Народ его поддержит. Как всегда.

– Не поддержит, – веско бросил холеный. – Бедняки уже получили свои наделы. Теперь начнут торговать землей.

– А я не получил. И еще куча народу – тоже, – напомнил немолодой здоровяк в драной тунике, поверх которой он надел плащ, сшитый из старой, давно изношенной и застиранной до грязно-серого цвета тоги.

– А почему они до сих пор безземельные, когда другие уже пашут и собирают урожай? Ответ прост – они не заплатили Гаю за первую очередь при раздаче.

– А кто-то из первых получателей заплатил, – поддакнул другой из-за спины холеного.

– Он после свой квестуры десять корзин монеты привез с Сардинии, – высунулась чья-то лисья мордочка из темноты.

Гай стиснул зубы, ярость пеной подступала к горлу.

– Ерунда… Никто такого не говорит, – не очень уверенно возразил здоровяк, который ждал своей очереди на получение надела, но так и не дождался.

– Как бедняк может кого-то подкупить? – поддакнул второй, годами чуть старше Гая. – Я вон два года уже на стройке. Все, что зарабатываю, проедаю, да за комнатку в инсуле плачу. Сын подрастает. Грамоте успел обучить, хотя и нелегко было. А что ему в жизни теперь, какая радость? Хорошо, если в мясную лавку возьмут в помощники.

– Просто о таком не принято рассказывать, – хохотнул холеный.

В этот момент Гай его ударил – изо всей силы кулаком в лицо. Холеный опрокинулся на мостовую. Подбородок окрасился кровью. Двое, что поддакивали, тут же скрылись в темноте. Послышался топот – помощнички холеного удирали.

– Сколько я украл, говори! Сколько денег привез с Сардинии! Что молчишь! – Гай сбросил с головы капюшон, чтобы его узнали. – Что молчишь? Придумай. Сто талантов, скажи! Опимий поверит!

– Ты выбил мне зуб, – проскулил холеный.

– Сколько талантов?

– Откуда мне знать? Сказано было: на Форуме твердить про десять корзин. А потом про сто… Толпа помножит чужие богатства на десять.

Гай пнул его в бок и отошел. Ярость стала постепенно стихать.

Внезапно снова послышался топот, гуще прежнего. Кто-то мчался в их сторону. Судя по звукам – человек восемь – не меньше. Гай повернулся, чтобы встретить бегущих лицом к лицу. Внезапно они вынырнули из темноты в свет факела – десять человек, впереди те двое, что были прежде с холеным. Побитый, в крови, уже не такой самоуверенный, отполз поближе к своему подкреплению, все еще опасаясь встать.

Гай стоял не двигаясь. Серьезного оружия при нем было – только кинжал. Разве что столик выдернуть из-под кружки того пьяницы. За щит сойдет. Гай глядел на прибежавших. Многие из них сжимали деревянные дубины, обструганные по руке. Такой деревягой на Капитолии забили насмерть брата Тиберия. Гай глядел на них, понимая, что кроме полного ярости взгляда, оружия у него нет.

– Чего надо? – спросил тот, что сидел за столиком, и поднялся.

Гай узнал в нем ветерана со шрамом через все лицо.

– Вина больше не наливают, да и вино дерьмовое, вейское. Кислятина.

Ветеран неспешно подошел, встал впереди Гракха. Постоял, сплюнул сквозь зубы. И вдруг метнулся вперед – так змея делает бросок, чтобы ужалить. В следующий миг он вырвал из рук стоящего напротив него дубину, и так же мгновенно, как и нападал, отступил. Демонстративно похлопал дубиной по раскрытой ладони.

Теперь их двое, не страшно. Кто-то демонстративно отодвинул скамью, встал за спиной Гракха.

– Мы своего пришли забрать… – Парень с лисьей мордочкой нагнулся, помог подняться холеному.

– Легкая победа, – хмыкнул ветеран.

* * *

Гай был отличным наездником – это у него от отца. Он помнил, как матушка рассказывала ему об одном знаменитом случае с Гракхом Старшим, когда тот, еще молодой человек, служил в армии Луция и Публия Сципионов. Тогда римляне двинулась на Восток против Антиоха Третьего. Публий Корнелий отправил Тиберия Гракха (было ему тогда примерно столько же, сколько сейчас Гаю) к Македонскому царю Филиппу, чтобы выяснить, верен ли царь союзу с Римом и готов ли обеспечить проход через Македонию и Фракию. Гракх за три дня проскакал расстояние от Амфиссы до Пеллы и застал царя на пиру. Встретили римлянина радушно, усадили за стол, поставили перед ним золотой бокал, как у самого царя. Филипп клялся, что ничего не затевает против Рима. Виночерпий наполнил бокалы и царю, и гостю неразбавленным темным вином. Царь рассыпался в комплиментах, заверил, что припасы для римского войска сделаны, мосты наведены, а дороги отремонтированы и укреплены. Пропировав до утра, Гракх вернулся назад и сообщил добрую новость братьям Сципионам. Римская армия, не терпя неудобств, прошла от Фессалии до Геллеспонта, где переправилась в Малую Азию.

Теперь Гай скакал в гости не к Македонскому царю, а всего лишь к своему клиенту Титу, которому Тиберий Гракх одному из первых помог получить положенные тридцать югеров земли. К месту Гай добрался уже под вечер. Тит как раз окончил работы в поле – начинался сбор урожая. Пока сыновья серпами жали пшеницу, Тит распахал убранное поле. Завтра, чуял он – будет дождь, а после дождя засеет поле люпином. Прополоскав тунику в воде, он повесил ее сушиться на ограду, а сам после омовения переоденется в домашнюю – легкую, льняную, которую привез из похода, и очень ценил. Для полной стирки время еще не наступило – когда моча в бочке перебродит и начет пениться, старый вольноотпущенник соберет всю грязную одежду в доме и долго будет ее топтать в чане с едким составом, а потом прополощет в трех или четырех водах. Высушенное расчешет щеткой из шкурки ежа.