Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Тиберий стал подниматься по склону. На небе не было ни облачка. Солнце палило. Тиберий старался держаться как можно увереннее. Он даже не позволил себе стереть пот со лба, чтобы его жест наблюдатели на стене не приняли за слабость. Когда квестор подошел к воротам, они были закрыты. Тиберий стоял в гордом одиночестве и смотрел на стены. Оттуда за ним наблюдали несколько человек.

– Клянусь Геркулесом, не совсем так. Он пришел не один, – внезапно перебил Сенатора Философ. – С квестором был его вольноотпущенник Тифон. Он принес с собой связку табличек и стиль.

– Про слугу никто не рассказывал. Но логично, что с ним кто-то был, чтобы записать условия и передать всё в точности Манцину. Дело в том, что о рабах и вольноотпущенниках никто и нигде не пишет и не рассказывает. Они просто присутствуют. Я учту твое замечание. Итак, я продолжаю.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

Наконец ворота отворили, Тиберий и его спутник вошли в город.

Кривые улочки, низенькие строения из камня. Стены были сложены из разнокалиберных камней – серых, желтовато-коричневых, светлых с желтинкой. Подобранные друг к другу, они создавали своего рода узор, напоминая грубую мозаику. Все дома были схожи: крошечные окна, узкие двери, крыши, крытые почерневшим камышом с болот. Дороги вымощены камнем, но только вблизи домов, проезжая часть оставалась голой каменистой землей, и в дождь наверняка превращалась в густую липкую кашу. Близ домов были устроены каменные ограды, здесь содержали мелкую живность и лошадей. Тиберий приметил дождевой колодец, вода в глубине казалась черно-синей. Среди однообразных крошечных домиков выделялись строения повыше и побольше – у таких домов только основания до половины человеческого роста были сложены из камней, а выше шла кладка из необожженного кирпича, покрытая красноватой штукатурной. Городская земля поднималась тремя уступами, и на самом верхнем уровне стоял большой дом из оштукатуренного кирпича. Несколько загородок и амбаров приросли к нему с одной стороны, а с другой были устроены дверь и узкие окна. Поблизости на небольшой площади грудой свалили вещи из римского лагеря. Возле добычи толпились жители – старые и молодые – обсуждали, как разделить награбленное. Поодаль стояло два десятка женщин. Среди них Тиберий узнал красоток из палатки военного трибуна. Они его тоже узнали и принялись махать руками издалека. Квестор не понял, что означали те знаки: они его просто приветствовали или хотели, чтобы он их освободил. В любом случае, не о них пришел он вести разговор.

Тиберия провели внутрь большого дома. Оштукатуренные стены, нависающий низкий потолок, пол утрамбованный, земляной. Имелся очаг у стены, но топился он по-черному – вся стена была в копоти. Здесь обычно мололи на ручных мельницах желуди и жарили мясо на решетках. Мебели в доме почти не имелось – только низкие ложа из кирпича, тоже оштукатуренные. На полках глиняная посуда, несколько чашек украшены геометрическим красным узором. Главная роскошь – звериные шкуры, они были разложены на кирпичных лежанках в два-три слоя. Взгляд римлянина привлекло оружие на стенах – щиты, мечи в ножнах, копья и дротики целиковые, из металла. Роскошный бронзовый нагрудник с узором из концентрических кругов и большой круглый щит, тоже с бронзовой накладкой, с таким же узором из кругов, помещались в центре развешанных доспехов. Серебряные кубки были выставлены на отдельной полке.

Римлянин и вождь испанцев уселись на низкие ложа у стены, остальные нумантийцы расположились прямо на полу, поджав ноги. Это собрались молодые, но уже опытные бойцы из Совета воинов. Многие носили кожаные туники с бахромой по низу, другие надели поверх туник еще и кольчуги. Все были вооружены мечами и кинжалами. Почти все воины темноволосы и коротко острижены, за исключением одного парня, который походил на галла красноватой от загара кожей и гривой светлых волос.

– Я – Авар, – назвался главный.

Был он немногим старше Тиберия, поверх туники – начищенный пластинчатый доспех, явно трофейный, наплечная перевязь с прямым мечом. Широкий лоб, кривой сломанный в драках нос. Глаза с прозеленью, в волосах ранняя седина.

– Народ Нуманции избрал меня для обороны города. – Авар говорил на приличной латыни. Голос звучал монотонно, как будто Авар произносил заученные слова обряда. Смотрел он мимо римлянина, на развешанное по стенам оружие.

– Мы… сможем похоронить своих? – спросил Тиберий, вспомнив изуродованные тела у дороги.

– Когда договоримся о мире. Наши слова просты: пусть Сенат подтвердит договор, что мы скрепили клятвами с твоим отцом Тиберием Гракхом. Мы хотим жить на своей земле.

– Я надеюсь на Сенат… – слова Тиберия прозвучали насмешкой, которую Авар не различил. – Но вы отпустите не только воинов, но и всю обслугу. Все свободные уйдут. И еще: мы должны выйти из лагеря с оружием, тогда в нашем договоре не будет позора для Рима.

Воины тут же вскочили, рассерженный гул наполнил комнату. Тиберий не шелохнулся. Только подумал, что это его последнее мгновение жизни. Очень трудно было не закрыть глаза.

Авар продолжал сидеть, как и римлянин. В этот раз их взгляды встретились.

«Я должен спасти своих людей, он – своих», – подумал Тиберий.

Авар хмыкнул одобрительно. Потом покачал головой:

– Нет, квестор! Хоть бы ты тридцать раз поклялся, что римляне не поднимут на нас оружия, я тебе не поверю. Ты поклянешься – другие нарушат. С оружием вы никуда не уйдете, а соберете в Ближней Испании припасы и обоз, вернетесь и нападете снова. Я знаю ваше племя.

– Отдать оружие – позорно. Ты хочешь мира для своего города или мечтаешь унизить римлян? Подумай хорошенько!

– Да, позорно. Наши воины скорее бы умерли, чем отдали свое оружие. Моя фальката[70]70
  Фальката – испанский меч с кривым клинком.


[Закрыть] досталась мне от отца, и я передам ее сыну. Но римляне сложат оружие, таковы мои условия. Или умирайте с мечами в руках.

– Из лагеря уходят все, – тут Тиберий уступать не собирался.

– Уходите, нам новые рабы без надобности. Мы – не лузитане, торговать пленными не собираемся.

Служанка принесла только что испеченный хлеб и местное горьковатое вино в белом с красным узором кувшине. Вино разлили в серебряные чаши – Тиберий был готов поклясться, что эти чаши из римского обоза, из их лагеря. Только сейчас Тиберий осознал, что он, римлянин, внутри живого города, в скромном домике на вершине холма. И вокруг него живые люди. Но скоро они станут мертвыми. Его будто холодным ветром пробило насквозь. Все случится как в Карфагене. Не сейчас, потом. Был город, и не стало. Зачем?

Говорили до самого вечера, Тиберий пытался выторговать оружие или часть обоза, но не смог. Только консулу, квестору и военным трибунам разрешили взять лошадей, а из оружия сохранить кинжалы. В итоге не только римляне, но и все обозные получали право свободного выхода из лагеря. Однако почти все имущество и оружие в качестве добычи доставалось нумантийцам. Испанцы забирали и рабынь, что захватили в прежнем лагере. Те, что сбежали с римлянами, уходили вместе с ними.

Также новый договор подтверждал независимость кельтиберов от римлян. Нумантийцы оказались предусмотрительны, и потребовали, чтобы не только консул, но и квестор, и военные трибуны подтвердили клятвами заключенный договор. Тиберий вернулся в лагерь уже в темноте, его сопровождали два испанца из Совета воинов. Пройдя в лагерь (испанцы пропустили Тиберия беспрепятственно), Гракх изложил условия договора.

– Тебя в городе хоть накормили? – спросил Манцин.

– Пришлось поесть.

– Пришлось! – хмыкнул Манцин. – А к нам испанцы пропустили повозку с полбой. Так что мы полбяной кашей пробавляемся.

Манцин поднес к носу миску с недоеденной кашей, скривился.

– С детства терпеть ее не могу.

– Воин должен есть любую пищу.

– Надеюсь, завтра к вечеру мы будем трескать жареное мясцо.

* * *

На другое утро оружие было выдано и все клятвы произнесены, после чего кельтиберы отступили от лагеря Манцина и ушли к себе в город.

– Надеюсь, у тебя в Сенате много союзников, – подмигнул Манцин Тиберию, глядя как его горе-легионеры выходят на дорогу. – Выкручиваться придется долго, точь-в-точь как недавно Помпею.

Манцин тут же послал одного из военных трибунов вперед, чтобы к месту остановки безоружной армии прислали повозки с едой и вином. И если найдется – что-то колюще-режущее. Когда уже отошли изрядно от лагеря, Тиберий вспомнил, что среди оставленных вещей затерялись его квесторские таблички с отчетами о расходах. Он развернул коня и поскакал назад в Нуманцию. Его впустили, таблички нашли и отдали и даже любезно стали предлагать выбрать себе подарки из добычи, то есть из римского имущества. Но Тиберий отказался взять что-то ценное. С другой стороны, он не мог отказаться от даров полностью, надо было взять хоть самую малость у испанцев, и он попросил передать ему фимиам для общественных жертвоприношений.

Итак, тридцать тысяч жизней было спасено, оружие потеряно, Нуманция не покорилась. Донесение о происшедшем Манцин отправил в Сенат, расписывая мудрость принятого решения.

– Представляю, что тут началось в Риме, когда пришло это послание! – захохотал Философ. – Позорный договор! Бесславный! Позорнейший мир! Постыдный договор! Позор римлян! – передразнивал он на все голоса воображаемых нобилей. – Сенаторы бились в истерике. Надо же, какой ужас – мы не сумели разорить еще одну страну и сравнять с землей еще один город. Когда ж римляне наконец поймут, что мирный договор с соседями, – это никакой не позор, а хорошее доброе дело. Доброе! Сулящее выгоду обеим сторонам. Но столь простую вещь никак не могли уяснить отцы-сенаторы – они буквально пылали ненавистью к Манцину и Тиберию Гракху.

– Дай мне закончить рассказ, – потребовал Сенатор.

– А ты, конечно же, тоже кричал: «Позор!» Хотя нет, тебя в это время не было еще в Сенате.

– Я бы согласился в данном случае с Тиберием, – сухо ответил Сенатор.

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Позор Манцина

Гнев сенаторов обрушился не только на злополучного консула, но и на Гракха. Припомнили Тиберию многое – и его раннюю известность, и его брак с дочерью Аппия Клавдия Пульхра, свататься к которой пробовали многие. Гракх оступился – какая радость! Нобили рассказывали о его промахе почти со сладострастным удовольствием. И Манцина, и квестора, и военных трибунов тут же вызвали в Рим для отчета, отправив в Ближнюю Испанию нового командующего. Следом за Манцином в Рим прибыли послы Нуманции, но их в Город не пустили, оставили за границами священного померия дожидаться вызова в Сенат в храме Беллоны. Они получили подарки, им дали возможность выступить в Сенате, но это не приблизило их к заключению договора. Варвары утверждали, что Рим либо должен утвердить договор, либо отдать им тридцать тысяч назад в плен, всех, кого они беспрепятственно выпустили из ловушки. Но им никто не собирался возвращать легионеров и обслугу.

* * *

Тиберий по возвращению в Рим первым делом отправился в дом к Эмилиану. В Республике родственники и друзья всегда поддерживали друг друга, оставить близкого человека в беде считалось почти что преступлением. Так что Гракх рассчитывал, что Эмилиан выскажется в Сенате в его пользу, хотя, скорее всего, без восторга.

Но натолкнулся на ледяной прием.

– Ты уронил честь Рима, – перебил Эмилиан шурина на первой же фразе. – Наши легионы взяли Карфаген, и ты, насколько я помню, действовал тогда неплохо. Я даже похвальное слово сказал о тебе, хотя венка не дал – за взятие пустой стены венки не раздают. А теперь вы с Манцином не смогли навести порядок в войсках и восстановить дисциплину. Вот где ваша ошибка! У вас было тридцать тысяч бездельников! Я бы заставил их с утра до вечера копать рвы да насыпать вал и строить осадные башни. Вы должны были устроить планомерную осаду. Вместо этого вы опозорились и опозорили Рим.

Замечания Эмилиана были справедливы, но у Тиберия была теперь иная задача: он должен был утвердить договор и тем самым спасти свою карьеру. И он не собирался оправдываться за промахи консула. Он, именно он, выторговал в итоге эти жизни. Наоборот, упреки заставили его ожесточиться. Так всегда с ним бывало – до какой-то черты он казался мягким и уступчивым, а затем, будто какой-то железный стержень внутри не давал ему согнуться.

– Наши люди стались живы.

– Вас было тридцать тысяч! – Эта цифра не давала Эмилиану покоя, он горячился и переходил на крик, больше похожий на крик. – А сколько воинов выставили кельтиберы? А?! Лучше бы легионеры пали на поле боя, это хотя бы было не так унизительно.

– Манцин не проводил набор, это всё старое войско Попилия, доставшееся тому в свой черед от Помпея. За три дня нельзя исправить то, что портили три года. Соглашусь, Манцин действовал опрометчиво, ему нужно было взять с собой хотя бы тысяч пять свежих воинов. Но консул решил, что ему с лихвой хватит войска, и не подумал о боевых качествах тех, кто сидел три года в лагере под Нуманцией. Но, скажи по совести, Рим ведь ничего не теряет от нового договора, – голос Тиберия звучал негромко, но без тени заискивания.

– Не смей так говорить, ты не цензор! – вновь перешел на крик Эмилиан.

– Хорошо, совесть призывать не станем, – получилась довольно дерзкая насмешка, но Эмилиан сам открылся для этого удара. – Наш договор по сути – это все те уже условия, что утвердил мой отец. Мы по этим условиям земли не уступаем и ничего не теряем. Зачем нам Нуманция, зачем вообще эти земли Риму? Дикий бедный непокорный край. Дадим нашей армии передышку, подтвердим договор на десять лет. А там уже наше право – открывать новую войну или сохранить старые условия.

– И это говорит внук Сципиона Африканского! Или кровь Сципиона превратилась в твоих жилах в затхлую воду? Как ты вообще смеешь! Нет, я ни слова не скажу в поддержку договора. – Эмилиан раздраженно отшвырнул таблички, которые держал в руке. – Ни слова!

– Я действовал так, как поступал Сципион. Мой дед сохранил побежденный город и позволил людям предаться мирной жизни. Он не хотел разрушения Карфагена! А ты его не просто взял штурмом, ты стер его с лица земли вместе с жителями. Мой дед был великодушен, а ты мстителен и злобен! Я видел, как уже после взятия Карфагена, когда легионеры грабили руины, там в своей палатке плакал, нет, не плакал, ты выл как дикий зверь, но не оттого, что тебе было жалко этих людей. Ты плакал, потому что тебе было страшно. Страшно, что ты убил столько детей, женщин и стариков. От этого страха некуда бежать. И если есть на свете боги и есть высший суд богов, то они никогда тебе этого не простят. Потому что победитель, потому что римлянин-победитель должен быть великодушен, каким был мой дед. А не мстителен и жесток, как ты.

Тиберий видел, как лицо зятя пунцовеет, а глаза наливаются кровью, но продолжал говорить, и не мог остановиться. Ни с чем не сравнимое удовольствие – выплюнуть наконец в лицо этому человеку все, что накипело в душе. Тиберий вдруг понял, как ненавидит Эмилиана, ненавидит его полное лицо, мясистый нос, покатые плечи, его манеру смотреть на всех свысока. Судьба вознесла его в самый верхний круг аристократов Рима, и он старательно надувался, чтобы доказать, как он велик и светел.

– Я – наследник рода Сципионов, я ношу это имя. Я – не ты. Если тебе нравится позорить имя Гракхов, то давай, покрывай его грязью своего жалкого договора, плебеям такое по нраву. А я в Сенате первым подам голос против твоего предательского сговора. Я сберегу честь моего рода.

– Если Сенат не утвердит договор, снова начнется война. Зачем нам новые беды и новые смерти? Разве мало погибло легионеров при штурме Карфагена? Мало искалеченных, лишившихся рук и ног? Я был в стенах Нуманции – это маленький и бедный город, там нет золота, но там много оружия. Ты будешь штурмовать его целый год, а добычей станут несколько звериных шкур и сотня рабов.

– Мне плевать на добычу! Главное – честь Рима. И честь Рима я не посрамлю.

– Если ты проголосуешь в Сенате за утверждение договора, отцы-сенаторы поддержат тебя. Твой голос решит всё.

– И не надейся.

И тут Тиберий сказал то, что никогда ни при каких условиях не должен был говорить:

– Ты просто хочешь доказать, что достоин имени Сципиона. Да, по усыновлению ты теперь из рода Корнелиев. Но по крови ты Эмилий Павел, твой дед – тот самый несчастливый консул, что остался на поле боя под Каннами. Твой ручной пес Полибий решил свалить всю вину за поражение на Варрона[71]71
  Во время битвы при Каннах оба консула – Эмилий Павел и Варрон – находились в армии и командовали попеременно.


[Закрыть], хотя Эмилий Павел был не меньше виноват в нашей беде, чем Варрон. И потому ты с такой яростью разрушал Карфаген. Ты хотел доказать, что ты – настоящий Сципион. Чтобы все забыли, что на самом деле это твой дед проиграл битву при Каннах.

– Молчи! – взревел Эмилиан.

Он схватил первое попавшееся, что оказалось под рукой – попалась деревянная скалка от размотавшегося свитка, и он принялся колотить ею по столешнице.

– Молчи! Молчи! – повторял Эмилиан, разбивая скалку в щепки, будто мельчил в ступе орехи.

Тиберий повернулся и вышел из таблиния зятя. Звон разбитой этрусской вазы за спиной сообщил о том, что Тиберий нажил себе смертельного врага.

* * *

Пока разбирались с Манцином, командование в Ближней Испании поручили другому консулу – Эмилию Лепиду. Свары и ссоры длились до тех пор, пока не минул год, и вступили в должности новые высшие магистраты – оба сторонники Сципиона Эмилиана, а тот, разумеется, поносил и Гракха, и Манцина за позор, который они принесли Риму. Идеал его достижений – сожженный Карфаген и посыпанная солью земля. Все это Эмилиан был готов повторить в Нуманции.

Итак, в Сенате сражения кипели не хуже, чем на поле боя, только что кровь не текла потоками. Манцин даже не пытался отрицать, что заключил договор, не особенно прибавляющий славы Римскому оружию, но не уставал повторять, что он спас жизни римским солдатам. Так что Манцин предлагал Сенату договор одобрить и на время забыть о существовании мятежного испанского городка. Все равно он так далеко, что пока гонцы скачут туда и обратно, все позабудут, о чем шла речь в самом договоре. Ему вторил Гракх: пусть варвары себе живут, как хотят, хотя бы лет десять, накопят жирок, а потом пожалуют римляне, и кельтиберы, не готовые к новым сражениям, сдадутся. Сидя в безопасности в Курии, легко толковать об условиях мира, но надо вспомнить, в каком ужасном положении находилась римская армия. К тому же у Манцина были все основания жаловаться: Помпей, прежде командовавший войском в Ближней Испании, уже заключал мир с нумантийцами почти точно такой же, как и Манцин, и представлял его Сенату. А войско его было бездельным и без снабжения, вот причина всех поражений. Нумантийцы считали тот договор действующим, поскольку римляне клялись пред своими богами. Стоит напомнить, что Помпея варварам не выдали, значит, клятвопреступление не искупили, гнев богов не отвели, позор обмана не смыли. Потому боги разгневались и позволили варварам вновь одержать верх. Все эти доводы выглядели вполне логично, как в устах Гракха и Манцина, так и в речах послов Нуманции.

К тому же имеет значение не то, что до́лжно было сделать, а что было возможно сделать. Что касается прежних войн с нумантийцами, то они стоили римлянам много крови. И надо напомнить, тут Манцин даже подмигнул кому-то из сенаторов, – добыча в случае взятия Нуманции оказалась бы крошечной – это вам не казну македонского царя Персея потрошить.

В ответ на эти речи разразилась буря. Сенаторы вспоминали Кавдинское ущелье и поражение римлян, после которого последовали великие победы. Те события давно уже сделались легендарными, обросли мифами, и превратились в рассказ о гордости и доблести римлян, а не о проигранной схватке с самнитами и позоре. Рим после того поражения от самнитов долго залечивал раны, но как в Сенате, так и на Форуме давным-давно никто не вспоминал, что Риму тогда пришлось выдать самнитам заложников, а не просто заключить унизительный договор. И к тому же – всем пленным пройти под ярмом. Ни о какой немедленной новой войне в те годы и речи не шло.

– Уж если вспоминать Кавдинское ущелье, – заявил Тиберий, – то поступим так, как сделали предки: забудем о немедленном мщении, займемся укреплением армии и нашими внутренними делами. Вспомним, что наши владельцы наделов беднеют, и уже не могут накопить денег на хорошее оружие и отправиться пехотинцев в легионы, как это делали наши предки до войны с Ганнибалам. Поможем гражданам стать доблестными бойцами. Победа будет в свой час.

Сенаторы не слушали, им немедленно требовались жертва на алтарь величия Рима. Попробовали снова призвать к ответу Помпея, но тот напомнил, что Сенат и Народное Собрание уже рассмотрели его дело, никто не голосует по решенному вопросу снова. Логично, согласились сенаторы, и вновь занялись Манцином и его свитой. Тиберий в Сенате стоял до последнего, требуя утверждения договора, понимая, что его доброе имя зависит от того, что решат эти старики, чьи голоса дребезжат не столько от гнева, сколько от немощи. Но отцы-сенаторы во главе с Эмилианом готовы были обсуждать только один вопрос: выдавать варварам одного Манцина, или к воротам Нуманции надо отправить всех его военных трибунов и квестора. Эмилиан стоял за то, чтобы выдать всех. И при этом бросал гневные взгляды на Гракха.

Разумеется, если выдать Тиберия на позор нумантийцам, вряд ли в том будет угроза его жизни, – в память хотя бы о Старшем Гракхе кельтиберы не причинят ему вреда. Но карьера Тиберия окажется навсегда сломана. Помог Гракху сенатор Сцевола. Как опытный юрист, он указал на то, что Народное Собрание может из симпатии к Тиберию проголосовать против законопроекта, если обсуждать судьбу Манцина и его офицеров, и потому Сенату надо поставить перед народом два вопроса – один о выдаче только Манцина, второй – обо всех его военных трибунах и квесторе, то есть о Тиберии Гракхе. Цензор Аппий Клавдий, тесть Тиберия, поддержал Сцеволу. Аппий повторял раз за разом, что консул – единоличный командир армии, а переговорщик – всего лишь вестник, глашатай, который передает обеим сторонам условия, и решать ничего не может. Вне Курии Аппий шептал на ухо сенаторам, что все дело в уловке Помпея – не искупили римляне вину нарушенной клятвы, вот боги на них и ополчились. А что если Народное Собрание откажет в выдаче Манцина? Тогда неискупленный грех клятвопреступления снова омрачит судьбу Рима. А ведь за исполнением клятв следит сам Юпитер Всемогущий и Величайший! Прав Сцевола, тысячу раз прав, надо голосовать отдельно два законопроекта.

Внезапно на очередном заседании Манцин поднялся со скамьи в Сенате и предложил выдать его испанцам, чтобы снять с Рима гнев богов за клятвопреступление. Но выдать только его одного, остальных простить.

– Моих ребят не надо трогать, мои ошибки – мне и ответ держать, – закончил свою речь консуляр.

Сенаторам речь Манцина понравилась. Но простить квестора и военных трибунов? Нет и нет, они клятвы давали, им тоже отвечать. Однако согласились со Сцеволой и решили законопроекты разделить: осуждение Манцина теперь казалось гарантированным, тогда как второй вопрос по-прежнему выглядел спорным.

В итоге Народное Собрание постановило Манцина выдать кельтиберам, но милостиво отнеслось к Тиберию и другим офицерам и проголосовало против выдачи Тиберия и всех остальных участников договора, дававших клятву, и тем самым спасло Гракха. В течение нескольких часов, пока продолжались голосование, а затем – подсчет голосов, Тиберий чувствовал себя приговоренным к казни. Он запрещал себе думать о том позоре, что его ждет, если Собрание утвердит предложение Сената. Манцин, напротив, отнесся к грядущим испытаниям с юмором. Хохоча, сказал Гракху, что нумантийцы его все равно не заберут и не казнят – зачем он им сдался? Ну, постоит он немного перед воротами, померзнет на ветру, максимум день да ночь. Не страшно. Он, Манцин, даже закажет себе бронзовое изображение на память – как стоит он голый перед воротами варварского города со связанными руками. Консуляр избрал бывшего квестора своим доверенным лицом и говорил, когда никого не было рядом, ужасные вещи, причем всегда со смехом и как бы в шутку. Тиберий почти не слушал – лишь стискивал зубы, стараясь побороть волны отчаяния, что накатывали на него после того, как одна из триб[72]72
  Триба – первоначально племя. В описываемое время – это избирательный округ. Каждый избиратель был записан в одну из триб. Итоги голосования объявлялись сразу. Поэтому было важно, как проголосует первая триба, призванная к голосованию.


[Закрыть] проголосовала против Тиберия и военных трибунов. И вот, наконец, решение принято, большинство триб высказалось за то, чтобы не выдавать Гракха. Голосовавшие за него подходили к молодому человеку, пожимали руку или касались его тоги.

– Будь здрав Тиберий, внук Сципиона.

Многие родственники тех, кого спас договор Манцина, высказались за выдачу консуляра – так требовала честь Рима. Тем охотнее они подавали голоса за спасение Гракха, искупая свою неблагодарность по отношению к Манцину.

Консуляра отвезли назад в Испанию, и Священный посол, представитель жрецов-фециалов[73]73
  Жреческая коллегия из 20 человек, пожизненная должность. В случае смерти новый жрец кооптировался в коллегию. Жрецы следили на соблюдением правовых международных актов. Это своего рода МИД Древнего Рима. Объявление войны, поиск повода к войне, заключение договора о мире – все это было в их ведении.


[Закрыть], поставил его обнаженным со связанными за спиной руками перед воротами.

«Поелику этот человек без веления римского народа квиритов поручился перед вами за договор о мире и тем самым поступил беззаконно, освобождая римский народ от нечестия, выдаю вам этого человека», – произнес положенные слова Священный посол.

Сцену эту наблюдал тайком Помпей – он как раз исполнял роль легата в армии нового консула.

Так голым, со связанными руками, простоял Манцин целый день – нумантийцы не окрыли перед ним ворота. После чего римляне провели положенные ауспиции и позволили несчастному консуляру вернуться в лагерь.

* * *

Испанская кампания обнажила кровоточащую римскую язву, о которой известно было давно, но теперь она стала зиять как никогда прежде – нет прежних доблестных воинов, которые сумели вышвырнуть Ганнибала из Италии и разбить его в битве при Заме. Выросшие в городе дети наемных работников или попрошаек, худые, с плохими зубами и сутулыми спинами, мало подходили для службы в легионе. А набор из крестьян с каждым годом все уменьшался.

Но Рим не мог позволить себе проиграть. Зачем Риму немедленно нужны были провинции и земли в глубине Пиренейского полуострова, ведь побережье уже находилось под рукою Рима? На этот вопрос был один ответ: слава! Рим, сокрушивший Карфаген, не мог уступить какой-то жалкой Нуманции! Рим ни с кем никогда не заключал равных договоров, потому что никто не был равен Риму. НИКТО НЕ РАВЕН Риму! Эти буквы были высечены в душах отцов-сенаторов. Никто не равен Риму! – кричали в восторге пролетарии, ютящиеся под крышами ветхих инсул, живущие случайной работой на стройках или починке дорог.

На новых выборах консулом избрали Сципиона Эмилиана, разрушителя Карфагена[74]74
  Консулом на 134 год до н. э.


[Закрыть], хотя еще не миновало десять лет после предыдущего консулата, что нарушало закон, но должно было наконец привести Рим к новой победе. Кто-то должен был отправиться в Испанию, искупить унижение Сената и народа Рима[75]75
  Намек на формулу «Сенат и народ Рима» – сокращенно SPQR. Сенатор насмехается над этой формулировкой, которая во времена Суллы становится просто красивым символом.


[Закрыть]. Новый набор Эмилиан не проводил, но взял с собой клиентов и друзей…

– А кто из клиентов не пошел, тот перестал быть клиентом? – хмыкнул Философ. – Клиенты – люди бедные, а потому подневольные и всем довольные. Хочешь, чтобы завтра тебе дали пару золотых? Ступай за патроном! – неожиданно громко рявкнул Философ.

Но тут же вспомнил, что обещал не прерывать рассказчика и демонстративно прикрыл рот рукой.

Сенатор поморщился и продолжил рассказ…

Продолжение рассказа Сенатора об осаде Нуманции.

Приезд Сципиона Эмилиана

Со Сципионом вместе отправился и его родной брат по крови Квинт Фабий Максим Эмилиан, отданный так же, как и его брат, на усыновление в патрицианскую семью и потому уже принадлежавший к роду Фабиев. Сципион Эмилиан сделал еще одну вещь, чтобы досадить Тиберию: он предложил взять на осаду Нуманции его младшего брата Гая, которому в тот год исполнилось двадцать лет. Как родственник, он по велению Эмилиана был включен в отряд друзей якобы как доброволец. В этом был свой расчет. Эмилиан планировал преподать урок младшему брату и тем самым как бы укорить старшего за ненадлежащее поведение. Друзей набралось около четырех тысяч, и Сципион поставил во главе сводного отряда своего племянника Бутеона.

Кроме клиентов попросил консул дружественных царей вроде нумидийского царя Миципсы[76]76
  Миципса – царь Нумидии. Его отец Масинисса, получивший власть над Нумидией с помощью Рима и Сципиона Африканского (эта история описана в романе «Сны Сципиона») разделил свое царство между тремя сыновьями. После смерти братьев Миципса снова объединил под своей властью Нумидию (в 145 г. до н. э.). Он также принял под свое покровительство беглецов из разрушенного Карфагена, продолжая при этом поддерживать дружественные отношения с Римом.


[Закрыть] прислать ему войска. Миципса, обязанный своей властью Риму, не мог отказать римскому консулу и прислал ему под начало своего племянника Югурту, двенадцать боевых слонов, а также стрелков и пращников. Слоны вряд ли могли пригодиться при штурме Нуманции, тем более что при построении римского войска в плотном порядке эти звери могли с успехом вытоптать свои же центурии, придя в неистовство от какого-нибудь попавшего в лоб камня. Но они оказались безотказным средством в уничтожении окрестных деревень, чем Югурта и его люди занимались с большим удовольствием. Римляне рассуждали просто: Эмилиан уже уничтожил могучий Карфаген, так что легко справится с крошечным испанским городком. Осаждать Нуманцию полководец решил точно так же, как прежде брал пунийскую столицу. Только силы оказались еще более не равными.

Прибыв на место, Сципион первым делом выгнал из военного лагеря проституток и торговцев, прорицателей и всяких жертвователей, в гадания которых отчаянно уверовали потерявшие веру в себя легионеры. Кроме того, все лишнее имущество он велел из лагеря распродать. Потом приказал в округе скосить хлеба еще зелеными, дабы обречь испанцев на голод. С тревогой смотрели кельтиберы с высоты стен и сторожевых башен на приготовления нового консула. Возможно, кое-кто из них пожалел в тот час, что не пошел на капитуляцию перед безалаберным Манцином. Тот был бы куда снисходительнее в силу своего нрава и не стал бы выгонять нумантийцев из родного города. А в силу своей лени и лени своих вояк Манцин смотрел бы сквозь пальцы на нарушения со стороны кельтиберов.

Не таков был Эмилиан. Строгость его порой доходила до мании.

По его приказу римляне занялись тем, что у них получалось лучше всего, а именно – строительством, в данном случае строительством укреплений. Первым делом Эмилиан приказал вырыть ров вокруг города и укрепить его камнями, чтобы земля не осыпалась, а на дно вбить колья, которые легионеры принесли с собой. Затем он устроил вокруг Нуманции семь лагерей и приказал их соединить валом протяженностью более сорока восьми стадиев[77]77
  Около 9 км.


[Закрыть]. Между стенами Нуманции и укреплениями римлян теперь было около трех стадиев. Нумантийцы умели ловко кидать дротики или пользоваться пращей. Но у них не было стрелков из лука, и теперь римляне оказались для них недостижимы. Чтобы нанести урон осаждающим, кельтиберам надо было выйти из города.

После окончания первого этапа работ приказано было вырыть второй ров и возвести стену шириной в восемь футов и высотой в десять, не считая зубцов. На стене устроили караульные деревянные башни в четыре этажа. Наверху всегда стояли дозорные, подающие друг другу сигналы, а ниже располагались осадные машины, по одной на каждую башню. Имелось еще пятьдесят тяжелых баллист, которые швыряли камни в городские стены. Однако они могли только согнать вниз осаждающих или повредить зубцы – стены Нуманции были прочны, и баллисты не могли их разбить. Теперь, если осажденные отваживались на вылазку, римляне тут же поднимали на своей башне красный вексиллум в дневные часы, а если вылазка случалась в ночную стражу, то зажигали сигнальный огонь. Едва возникала опасность, как лично Сципион или его брат Фабий отправлялись с отрядом на помощь.