Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Я не испытывал сожаления от его ухода. Просто в самой смерти было что-то невыносимое. Я бросил вниз ветви кипариса, а потом принялся забрасывать тело землей. Вскоре оно скрылось полностью, работать стало легче. Философ махал лопатой время от времени, было видно, что работник из него никакой – только готовить и умеет. Когда земли стало с горкой, он притоптал могилу, и мы вернулись в дом. Философ набрал сухих веток и оправился жечь одежду и самодельные сандалии Ксеркса. Мы с Сенатором вышли следом.

– Что теперь? – спросил я, глядя, как Философ возится с очагом. – Он свободы хотел, чтобы на хозяйке лавки жениться у нас в городке. Торговал бы…

– Знаешь, где этот тип хранил свои сбережения? – спросил Сенатор.

– Да, конечно, у него нора под лестницей. Там одеяло, и сменная туника. И что-то еще…

– Одеяло оставь. Сменную тунику забери и спрячь где-нибудь. А деньги возьми себе. Пусть вилик думает, что парень сбежал. Когда поедешь на базар, зайди в лавку к этой тетке, на которой парень жениться хотел, и спроси, не спрятался ли беглец у нее – а то он сбег, и найти не могут. Мол, магистрата позову, чтобы проверил.

– Вилик начнет обыскивать поместье и может вас найти.

– Мы уйдем до завтрашнего рассвета, – пообещал Сенатор. – А ты постарайся, чтобы вилик не сразу кинулся его искать, чтобы дня три или четыре прошло. Вы запираете рабов в эргастуле по вечерам?

– Нет, все спят, где хотят. Когда Грязнуля сбежал, мы поняли это только на третий день.

– Вот ничего и не говори. Пусть вилик сам его хватится. Ночью будет дождь, надеюсь, кровь смоет.

* * *

Мы уселись за стол. Мясо, что жарил Философ, уже остыло, и мы ели его холодным. Ели молча. Пили вино неразбавленным.

– Так всегда в жизни, – сказал под конец трапезы Сенатор, – чтобы выжить, надо кого-то убить. Иначе не бывает.

– Не бывает, – согласился Философ. – Но если бы парень не следил за нами, резать, как свинью, его бы не пришлось.

– Ты так и не рассказал нам о смерти Гая, – напомнил Сенатор.

– Смерть Гая или не смерть – это моя тайна. Сколько с тех пор убили народных трибунов? Не счесть. То, что сотворили с Тиберием, привело народ в ужас. А теперь убить трибуна – как высморкаться. Звание защитника плебеев – пустое слово.

– Марку надо домой, – решил Сенатор. – Не надо ему сегодня тут быть целый день. А то в благодарность за наше спасение внесут его в списки на казнь. Но помни, Марк, когда безумие закончится, я не забуду то, что ты сделал.

– Тунику сними и замой от крови, – предложил Философ. – А я тебе свою сменную дам. Когда твоя подсохнет, себе заберу.

Да, надо идти. Нехорошо будет, если вилик заметит мое долгое отсутствие. Однако Философу хотелось еще поспорить:

– Напоследок скажу: не гракханцы убивали людей первыми, а всякий раз – оптиматы брали в руки оружие и начинали драку. Они приучили нас, что можно проливать кровь римских граждан на улицах Рима, что можно отнимать жизни без суда, а казнить не по закону, а исключительно по собственной прихоти. Оптиматы, а не Гракхи, открыли дорогу проскрипциям. Они думали, что казнями и кровью остановят ход времени. Печально, но властители никогда не понимают, что настал час перемен. Теперь потомки гракханцев и оптиматов падут в борьбе с наступлением нового мира. Нынешнему государству без надобности Народное Собрание и Сенат. Народ станет повиноваться бессрочному Диктатору, а от Республики останется только имя.

– Так вышло, что многие начинания Гая скончались с его смертью, – напомнил Сенатор.

– Но не хлебный закон.

– Хлебный закон уцелел и уцелеет. Дармоеды еще понадобятся новой власти в Городе.

Мне показалось, что Сенатор в чем-то примирился с Философом, а Гракхи сделались для него если не героями, то гражданами, о коих стоит помнить.

– Куда ты намерен отправиться дальше? – спросил Философ.

– Тебе незачем знать. Я же не спрашиваю, куда идешь ты.

Я поднялся. Наши беседы, которые доставляли мне такое удовольствие, закончились смертоубийством. Уничтожение Ксеркса отравило память об этих днях. Как будто Кронос шагнул из нашего рассказа в явь и нанес удар своим окровавленным серпом.

– Сейчас тебе лучше считать, Марк, что ты нас никогда не видел, – напутствовал меня Философ. – Но будет время, когда мы вновь встретимся. Поверь мне, власть Суллы окажется недолгой.

Я застирал тунику, как советовал умник Философ и вместо своей новенькой забрал его старые шерстяные обноски. Переодевшись, пошел не оглядываясь. Потом вернулся, посмотрел на могилу Ксеркса. Она была почти вровень с грядкой.

Я стиснул зубы.

Нет ничего хуже, чем чувствовать себя виноватым перед подлецом.

* * *

По возвращении домой, я спешно переоделся в свое, а тунику Философа спрятал на дно сундука. Зашел на кухню – попросить горячей воды с вином, меня опять начало трясти. На кухне столкнулся с Корой.

– Ты в последние дни плохо ешь, – заметила Кора. – Уходишь чуть свет и к обеду опаздываешь.

– Он влюблен, – хмыкнула молоденькая рабыня, Прози (Прозерпина то есть), доморожденная дочка Коры, сестренка близнецов. – Неужто не поняли? Бегает к своей красотке в городок наш.

– Деймос и Фобос обещали завтра прийти, – сказал я Коре, – просили печенье испечь.

– Так ты был в городке? Чего ж не сказал? – откликнулась Кора. – Мне тут докупить перцу надобно было. А то печенье пеки, а перцу нету.

– В другой раз.

– И что там, в городке? – спросила дочурка Коры.

Я ничего не ответил.

– Завтра истопишь бани, – сказал я вилику.

– Почему завтра?

– Потому что я хочу вымыться.

Мне не терпелось вымыться сегодня, но топить бани вечером никто не станет.

* * *

Я хотел бы, чтобы мои гости ушли как можно скорее. И одновременно наделся, что они останутся.

Но они ушли.

Глава 10. Философ и Сенатор. День десятый
Декабрь 82 года до н. э.

Наутро я заглянул в летний домик. Никого. Пусто, холодно, жилое тепло уже успело выветриться. Дождь смыл следы крови у порога. Внутри домика было прибрано – и не скажешь с первого взгляда, что тут кто-то жил. На столе стоял бюст Гая Гракха, увенчанный свежим лавровым венком. На одном листе я заметил засохшую каплю крови.

Я забрал бюст, вышел и привалил дверь обрубком бревна.

К моему возвращению бани уже истопили. Я долго мылся, как будто пролитую кровь можно смыть водой. Вода в терпидарии[133]133
  Теплое отделение бань.


[Закрыть] начала остывать, когда в ванну с шумом обрушился кто-то, едва меня не притопив. Это был Деймос. Следом в каменную ванную прыгнул Фобос. Так мы баловались в детстве когда-то. Но теперь каменное корыто оказалось для нас троих маловатым. Мы долго плескались, пока окончательно не замерзли. Тогда, одевшись, отправились на кухню, где Кора приготовила для нас горячей воды с вином и еще теплое вкуснейшее печенье. Лучше ее никто не пек это лакомство.

* * *

Приснился мне в ту ночь Гай Гракх. Стояла весна, пели птицы – во сне я слышал их голоса. Мы сидели в маленьком домике, где жили мои гости, домик был весь перестроен и отделан заново, в центре комнаты поставлен большой стол, на котором разложены были свитки. Вокруг стола установили удобные скамьи с резными спинками, такие делал обычно Икар, пока не ослеп. Гай Гракх сидел напротив меня в белой тоге гражданина. Я заметил, что туника на нем льняная и окрашена шафраном – такие только-только начали носить щеголи в Риме, так что Гай Гракх в свое время вряд ли надевал такую, хотя и слыл щеголем. На правой руке у него был золотой браслет, а на шее – золотой торквес. Черные волосы его вились куда больше, нежели на бронзовом бюсте. Лет ему было около тридцати – как в момент смерти.

– Так ты выжил или погиб? – спросил я.

– Погиб, конечно же… Как я мог выжить? Кто бы меня укрыл?

– А этот старик, что говорил, будто он Гай Гракх?

– Он вольноотпущенник Тиберия. Родился в доме. Этого парня звали Тимоном, и он был свидетелем всех семейных событий, свадеб, интриг, рождения детей. Он оказался смышлен, его обучили грамоте, он знал греческий. Тиберий дал ему свободу, еще мальчишкой он сопровождал брата во время осады Карфагена и в Испанию, потом меня – во время осады Нуманции. После моей смерти, когда все мое имущество и приданое моей вдовы было конфисковано, он какое-то время жил у моей матери Корнелии, а потом отправился в Грецию изучать философию. Странный он был человек – порой не видел границы между жизнью и своим вымыслом, и если что придумывал, то тут же в свою придумку начинал верить.

– Так мы живем после смерти! – вскричал я с надеждой.

– В твоих снах, мой друг, только в твоих снах – и это тоже жизнь…

И я пробудился.

Эпилог
Спустя четыре года. Март 78 г. до н. э. Рим.

Инсула была ничем не примечательная, одна из многих в Риме. Но довольно приличная и недавно отделанная. Штукатурка желтоватого цвета. В рост человека от мостовой ее недавно выкрасили темно-красной краской, чтобы скрыть брызги грязи и прежние надписи, многие весьма дерзкие. На стене выделялся оштукатуренный белый квадрат, на котором писали объявления. Над окнами красным кирпичом были выложены подобия арок. На втором этаже имелся даже балкончик с цветочными горшками.

Это теперь мой новый дом – так я рассчитывал.

– Твоя комната уже занята, – сказал мне хозяин инсулы, с которым я договаривался о найме жилья накануне.

Он держал дверь открытой и следил за тем, как два раба выносят большую глиняную бочку с фекалиями. Чтобы не расплескали, бездельники.

– Сейчас многие возвращаются в Рим. Вот, слышал, Марк Туллий Цицерон вернулся. Тот самый, что выступил в защиту Росция.

Про дело Росция я, конечно же, знал. Об этом деле говорили повсюду, но хозяин, не дождавшись моего ответа, тут же принялся рассказывать мне, как было дело.

Хозяин дома обожал поговорить, и необходимость держать язык за зубами, судя по всему, прежде его сильно тяготила. Но даже когда Сулла сложил с себя диктаторские полномочия, его тень лежала на Городе и запечатывала уста. Но мертвый диктатор ни до кого уже не сможет дотянуться.

– Что же делать? Где мне селиться? Мы же сговорились! – возмутился я, вежливо дослушав рассказ про Росция и его защитника Марка Туллия Цицерона.

– Да, та комната, которую я обещал, теперь занята, но у меня есть свободная не хуже – на третьем этаже – там на самом деле даже две комнаты, смежные, а цена будет как за одну.

– Хорошо, по рукам.

Я опасался, что и эта комната уплывет, и я останусь на улице со своими нехитрыми пожитками, скудным кошельком и моими спутниками.

– Ты один прибыл? Или кто-то с тобой?

– Двое слуг. Фобос и Деймос.

– Рабы или вольноотпущенники?

– Вольноотпущенники. Я не держу рабов в слугах. У каждого должна быть возможность сбежать, коли ему не понравится в услужении. А раб, который гневается на господина, сбежать не может и становится опасен.

– Странные речи.

– Может быть, и странные, но теперь нет проскрипционных списков. Так что могу говорить, что думаю…

– Это ненадолго, – предрек хозяин. – Так что будь осторожен…

* * *

Мы с близнецами поднялись на третий этаж. Комнаты выглядели неплохо: выкрашены охрой до половины, каждая с окном на улицу. Шумновато, но можно привыкнуть. Из мебели – кровать, совершенно голая, без всяких матрацев или подушек, стол, скамья, какой-то ларь без крышки.

Я вытащил из мешка бронзовый бюст Гая Гракха и поставил на стол. В углу имелся ларарий. Но для этого ларария бюст Гая был явно великоват. Надо будет зайти к нашему банкиру и обналичить вексель, присланный мне отцом. Хватит на пару месяцев. Пока. Я рассчитывал поступить в риторскую школу. Как мечтал когда-то, стану юристом, буду защищать граждан в суде. Напишу проект закона, как Гай Гракх. Если успею…

Вместо послесловия

«Народ открыто поставил и освятил их (Тиберия и Гая) изображения и благоговейно чтил места, где они были убиты, даруя братьям первины плодов, какие рождает каждое из времен года, а многие ходили туда, словно в храмы богов, ежедневно приносили жертвы и молились».

Плутарх

Приложение 1
Древний Рим после Гракхов

Этот период в истории Древнего Рима – от трибуната Гракхов до установления принципата – принято называть Революцией. Прежняя система управления Республикой, рассчитанная на небольшой полис с окружающими его землями, когда до Рима можно было доехать в течение одного-двух дней, чтобы принять участие в политической жизни и поучаствовать в выборах, – не годилась для огромного государства, которое давно уже вышло за границы Апеннинского полуострова и продолжало расширяться. Попытки найти адекватное устройство государства, сохранив республиканскую систему, оканчивались неудачей. Республиканские порядки основывались на том, что граждане Рима были одновременно собственниками (в основном земельных наделов и домов), воинами (тяжеловооруженный пехотинец должен был обладать определенным имуществом, пройти ценз, он сам покупал себе оружие, а всадники получали государственного коня), а также участниками политической жизни. Избирать консулов и преторов, наделять их империем (властью), голосовать за принятие тех или иных законопроектов – все это были права Народного Собрания, в которое входили все римские граждане. Постепенно граждане все реже и реже приезжали на голосование в Рим, выбирая только самые важные, знаковые голосования или вовсе игнорируя политическую жизнь. Разоряясь, бывшие землевладельцы переселялись в Город, становились ремесленниками, работали на стройке – для них пройти ценз и стать легионером становилось уже невозможно. Многие оставались жить в провинции, кто-то превращался в батрака, кто-то жил торговлей в мелкой лавке или нанимался в мастерскую. Попытки Гракхов остановить процесс люмпенизации сельского населения не увенчались успехом.

Ценз для поступления в армию постепенно снижался, а затем и вовсе был отменен – с этого момента в армию шли в основном неимущие граждане, единственным достоянием которых было именно гражданство, потому что для неграждан (пускай и свободных) в легионную тяжелую пехоту путь был закрыт. С этого момента армия превратилась в самостоятельную силу – легионеров больше не интересовали земельные реформы, возможность голосовать на выборах и кто именно станет консулом в будущем году. Их интерес – это полководец во главе армии, одержанные им победы, полученная добыча, награды, выплаты, а по окончании службы – вот тут уже важно – возможность получить надел земли. Итак, легионер сохранял римское гражданство, но перестал быть гражданином, определяющим будущее государства, принимающим на себя ответственность за происходящее в Республике.

С этого момента сущность римского гражданства как бы троится: армия отделяется от гражданского общества, сельское хозяйство сосредотачивается в руках богачей, теперь землю в основном обрабатывают рабы на землях огромных поместий-латифундий. Жизнь этих «говорящих инструментов» незавидна: зачастую они вынуждены работать в оковах, а весь образ их жизни определяется даже не хозяином, а управляющим, виликом, который заинтересован лишь в одном: выжать из работников как можно больше. Единственное ограничение в этом случае: рабы не должны умирать слишком часто – ведь раб на рынке стоит довольно дорого. И наконец, политические решения принимают уже не все граждане Республики, и далеко не самые лучшие и ответственные. Городской плебс, ютящийся на последних этажах инсул, получающий раздачи из государственной казны и подачки от богатых патронов, вот кто теперь в основном голосует в Народном Собрании. Именно от этих людей зависят результаты очередных выборов. Год от года престиж выборных должностей снижается, все большее значение приобретает армия сама по себе. Убийства должностных лиц, в том числе и народных трибунов, подкуп избирателей, мятежи, склоки, схватки на улицах, – все это становится обычным делом в Республике. На смену порядку приходит хаос. Все попытки предпринять какие-то реформы терпят крах.

* * *

Последние десятилетия II века до н. э. в Риме прошли под знаком соперничества Мария и Суллы. Это время, когда герои романа обсуждают в своем убежище судьбу Гракхов и затеянные ими реформы.

Несколько слов о Марии и Сулле, ставших символом очередного этапа Революции.

Гай Марий (родился в 158 или в 157 гг. до н. э., умер 13 января 86 года до н. э.). Происходил из незнатной семьи из городка Арпина. Хотя вряд ли он был батраком, как писал Плутарх, – это утверждение кажется явным преувеличением для красного словца. Одно несомненно: он был из неизвестной семьи, и не обладал значительным состоянием. Именно Марий провел военную реформу, после чего римская армия фактически перестала быть призывной и сделалась профессиональной. Замеченный при осаде Нуманции Сципионом Эмилианом, он довольно быстро поднялся по карьерной лестнице. Марий был не только талантливым полководцем и реформатором, но и бессовестным человеком. Не моргнув глазом, он бесстыдно присваивал чужие достижения и никогда не отмечал заслуги другого. С одной стороны это позволяло ему выглядеть удачливым военачальником, с другой – он наживал себе одного врага за другим. Старые традиции были отринуты: Марий семь раз избирался консулом, причем пять раз подряд (104–100 гг. до н. э.), хотя прежде такое запрещалось – второе консульство могло последовать за первым только спустя десять лет, а в случае необходимости продолжить военную кампанию консуляр наделялся проконсульскими полномочиями. Чернь увидела в Марии своего кумира: он довел до победы войну с Югуртой (хотя пленение Югурты – это заслуга не его, а Суллы, который служил у Мария легатом), он разгромил германские племена кимвров и тевтонов в битве при Верцеллах (постаравшись приписать себе заслуги консула Квинта Лутация Катула). Заключая союзы с вождями городского плебса, он пытался отстранить от власти Суллу. Затем последовала Союзническая война – когда выплеснулись накопленные за много лет обиды италиков, чьи права год за годом Рим отказывался признавать. Марию не удалось отличиться в этой войне, но он возжелал снова командовать войсками в Первой Митридатовой войне. Не получив желаемое, Марий поднял мятеж, попытался отстранить Суллу от командования, но полководец и не подумал расстаться со своей армией. Это прежде консулы сменяли друг друга во главе легионов, уступая командование новому магистрату. Времена изменились. Сулла рассматривал свои легионы как личную армию, и эту армию он двинул на Рим, несмотря на сопротивление Мария и его сторонников. Марий был разбит в 88 году до н. э., но через год вернулся и вместе с Луцием Корнелием Цинной захватил власть в Риме. После чего устроил в Городе настоящий террор. Призванные Марием сабины и освобожденные рабы занялись грабежом, насилиями, убийствами. Марий первым делом убивал аристократов, тех, кто занимал в прежние годы должности консулов и преторов, а их дома отдавал на разграбление. Так он старался ослабить поддержку Суллы. В седьмой раз Марий назначил себя консулом без всяких выборов. Но вскоре после «назначения» умер.

* * *

Его соперник, более молодой и более удачливый Луций Корнелий Сулла, получивший прозвище Феликс, то есть Счастливый, родился в 138 году до н. э., умер в марте 78 года до н. э. И хотя Сулла прожил меньше, нежели Марий, он сумел одержать над честолюбцем из плебса верх. Принадлежал Сулла к патрицианскому роду Корнелиев, к обедневшей его ветви, карьеру сделал благодаря своим военным талантам, был избран консулом на 88 и 80 годы до н. э. Марий пытался отнять у него власть, но не преуспел. Сулла опирался на свою популярность в войсках, он был первым римлянином, который взял штурмом Рим (причем дважды), ступив с войсками в черту священного померия, где армия не имела права находиться. Удачно закончив войну с Митридатом, разграбив Афины, он разгромил сторонников Мария и изгнал их из Рима. Затем объявил себя бессрочным диктатором «для написания законов и укрепления Республики» (82–79 гг. до н. э.). Он установил порядок занятия должностей – то есть подъема по карьерной лестнице (такой закон уже существовал в Риме, но Сулла его «подправил»). Он раздал своим ветеранам конфискованные у своих противников земли, в том числе отнял у италиков земли в трех областях. Так же он превратил в фикцию должности народных трибунов, ликвидировав практически все их права, в том числе право законодательной инициативы и право вето (эти права были восстановлены вскоре после его смерти). Кроме того, после трибуната граждане лишались права избираться на другие должности. Таким образом, по мысли Суллы, должность эта сделалась «токсичной» и в принципе бесполезной. Для укрепления своей власти Сулла прибег к составлению проскрипционных списков. Термин «проскрипция» означал опись имущества, объявление о продаже. Но после диктатуры Суллы этим словом стали означать расправу без суда. Закон о проскрипции предусматривал смертную казнь для всех, внесенных в списки. Убить такого человека мог любой встречный и к тому же получить за это награду. Также предусматривалась конфискация имущества, как включенных в списки, так и павших в бою в борьбе с Суллой. Сыновьям и внукам проскрибированных запрещалось занимать магистратуры.

В истории Сулла остался как организатор репрессий. Хотя историки раз за разом пытаются «отбелить» его образ.

Установленная Суллой олигархическая Республика просуществовала недолго. Отныне главной силой в Риме стала армия, а значит, вопрос, как скоро появится новый удачливый полководец, с помощью армии решивший присвоить власть и объявить себя диктатором, был всего лишь вопросом времени. И в 82 году до н. э. такой человек уже не только родился, но и был уже взрослым по римским меркам – Сулла включил его в проскрипционные списки, но потом помиловал. Этого человека звали Гай Юлий Цезарь.

Как итог – Гай Юлий Цезарь, опираясь на армию, которая воевала под его началом в Галлии долгие годы, захватил власть в Риме, уничтожил Республику, сделавшись диктатором, то есть единоличным правителем. Попытки Помпея Великого и его сторонников сохранить республиканский строй потерпели неудачу. В Гражданской войне победил Юлий Цезарь. Его убийство не воскресило республиканский строй. Да и не могло воскресить.

После смерти Цезаря в Риме началась эпоха принципата.