Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Сбросив тунику и оставшись нагим, пахарь обливался теплой водой, что нагрелась за день в большой глиняной бочке. Приметив патрона, клиент повернулся к прибывшему спиной – в поле он выходил в одной тунике, набедренная повязка – это для городских, а тут по жаре тряпка на бедрах – только лишний жар, что заставит кожу преть и покрываться язвами. Но не пристало перед патроном появляться нагим, демонстрируя тестикулы, не в бане.

– Будь здрав, Тит!

Гай отдал поводья Вороного подбежавшему вольноотпущеннику, тому самому, что в хозяйстве был на все руки мастер, и в стирке, и в кормежке скотины, и в устройстве загона.

– Оботри его хорошенько да выводи, – предупредил Гракх старика.

– Будь здрав, Гай! – Тит оделся, пожал гостю руку. – Лошадей не держу, только волов и ослов, так что жеребцу твоему придется хрумкать всё то же, что и мои ослы едят.

– Вороной неприхотлив.

– Но бока отъел солидные, прям как две подушки. А вот ты по-прежнему худой, одни жилы да кости. Уж тебя-то я накормлю, как гуся на убой.

– Я привез к столу окорок, да бурдюк вина, и сыр, такой твердый, что не всякий нож его возьмет, – принялся перечислять свои дары Гай.

– Не хочешь окатиться? Теплой воды еще вдосталь – я держу три бочки, чтоб всем домашним хватило, – похвастался Тит.

– С удовольствием.

– А вот лишней туники нет. Если не взял с собой на смену, наденешь дорожную.

* * *

За столом они сидели, а не возлежали – как принято в городе. Это бездельник может валяться на ложе часами с чашей в руке, в венке набекрень, а человек, что с рассвета трудился в поле, сразу же уснет, как только уляжется поудобнее.

Солнце уже зашло, на бронзовую стойку повесили пару масляных светильников.

– Какие новости в городе? – спросил Тит.

Его сыновья старательно работали челюстями и выжидательно поглядывали на отца. Старшие близнецы уже надели взрослые тоги, были занесены в списки римских граждан, и могли подать голоса на выборах. В армии не служили, потому как в этом году набор не объявляли. Младшему было одиннадцать, и он жил у тетки в ближайшем городке, а не на ферме, ходил в школу. Но сейчас отец забрал его – в страду каждая пара рук была на счету, а нанимать батраков Титу было не по кошельку. Брал только двух старых приятелей на обмолот – и то на месяц, не более.

– Выборы народных трибунов, – напомнил Гай без всяких вступлений. – Я выставляю свою кандидатуру в третий раз. По нынешним законам ограничений больше не имеется, если один из первоначальных кандидатов не наберет больше половины голосов[126]126
  Нет точных данных, когда повторное избрание стало возможным, и как выглядел сам закон. По одной из версий закон, разрешающий народным трибунам выбираться подряд много раз, так и не был принят. Но приняли другой закон: если один из десяти кандидатов не набирал достаточного числа голосов для избрания, то на свободное место народ мог выбрать, кого захочет, в том числе народного трибуна предыдущего года.


[Закрыть].

– В третий раз? – фыркнул Тит. – Ты чего, теперь будешь несменяемым народным трибуном?

– Пока не раздам всем гражданам землю.

– Так земли хорошей почти и не осталось. Мой тезка Тит Сабин из Этрурии написал, что вся общинная земля уже роздана, остались только наделы, не пригодные для пашни. Разве что скот там пасти. Он взял за женой неплохое приданое, хочет разводить ослов на продажу.

– Так ты приедешь на выборы в Город?

– Нет! – отрезал Тит.

На несколько мгновений повисло тягостное молчание, и гость, и хозяин даже перестали есть. Лишь сыновья осторожно продолжали жевать, стараясь производить как можно меньше шума.

Тит глотнул из кубка, отер губы ладонью.

– Вот, что я скажу тебе, Гай. Ты сделал много чего хорошего для плебеев, и они будут благодарны и тебе, и твоему брату до конца своих дней. Но твоя звезда закатывается. Ты дочерпываешь последки со дна амфоры. Оставь Город, уезжай в какое-нибудь дальнее поместье. Возвращайся, когда, насытившись интригами и обманом, люди захотят тебя вспомнить и позовут обратно. А до той поры оставь Город. Третий трибунат ты не получишь. Это я тебе говорю, Тит Вольпий, воин и пахарь, отец троих сыновей.

– А если не позовут?

– Будешь жить как я.

– Ты именно так и думаешь, как говоришь?

– Именно так, Гай. Сам посуди: кто получил землю, те заняты сбором урожая и не придут. Кто еще не получил, – те по-волчьи злы, что до них не дошла очередь, и тоже не придут. А если придут, то не станут голосовать за тебя. Я слышал, Друз многих переманил к себе, и хотя так ничего и не дал беднякам, но сумел навредить твоему делу. Ему в конце концов перестали верить, но и тебе – тоже. Люди думают, ты такой же, как он.

– А хлебные раздачи? Разве они не привлекут народ?

– Так и там полно недовольных. Во-первых, мало раздают, во-вторых, у многих даже на дешевый хлеб нет денег. Ты не можешь угодить всем. И так ты отработал два срока народным трибуном и сделал немало. Теперь угождай себе и своей семье. Твой час еще пробьет. Но только если ты сохранишь жизнь.

– А твои друзья, ветераны последней войны с Карфагеном, думают так же, как ты?

– Кто-то – так же, а кто-то ведет совсем злые речи. Многие из них подались в пастухи. А это почти то же самое, что пойти в разбойники. Ни дома, ни семьи, только плащ на плечах, да кинжал за поясом.

Тит говорил так складно, что было ясно: все это он обдумывал и не раз, готовясь, что скажет при встрече с патроном. Пока хлеб созревал, наверняка съездил в Город, понюхал воздух, послушал выступления на Форуме. А вот в дом патрона не зашел – и это было дурным знаком.

– Так нет надежды, что ты придешь меня поддержать? – Гай попробовал усмехнуться.

Наперекор всем разговорам он верил, что одолеет напасти.

– Ты не можешь победить, Гай. Даже если случится чудо, и ты получишь большинство, в одной из триб подкупят счетчиков, они смухлюют, и ты наверняка проиграешь. Нынешние нравы в Городе не то, что прежние, совесть легко продают, и совсем недорого.

– Все стены в Риме исписаны призывами ко мне: «Гай, помоги», «Дай землю», «Дай хлеба!» – Гракх не желал уступать. – Мой дом покрыт надписями до самой крыши.

– Сочти все надписи, Гай. Сколько это голосов? Сто? Двести? Тысяча? Коли есть охота, убеждай себя, что ты силен. Но мой тебе совет: беги.

Дальше они ели молча, разве что к концу трапезы принялись хвалить стряпню хозяйки и обсуждать виды на урожай.

– Я останусь у тебя ночевать, Тит, – сказал Гай. – А утром уеду.

– Ты не покинешь Город?

– Нет.

* * *

– Ему надо было последовать дельному совету клиента и уехать из Рима, – покачал головой Сенатор. – Но он был из тех, кто бьется до конца.

– Зато теперь у Суллы полно земли, которой он сможет одаривать своих сторонников, ветеранов и бывших рабов. Как просто оказалось найти землю для нужных людей! Составить списки, убить тысячи богачей, отобрать у них золото и поместья и раздать преданным слугам. Отцы-сенаторы бесились, что Гракхи предлагали изъять часть арендованных наделов. А теперь они боятся пикнуть, когда их не только грабят, отнимая все до последнего югера, но еще на десерт отрубают головы. Вот если бы у Гракхов были не горлопаны из Народного Собрания, а легионы ветеранов, народные трибуны смогли бы сотворить то, что сделал Сулла – найти и деньги, и землю и создать тысячи своих сторонников и покончить с бедностью.

– С бедностью невозможно покончить, – вынес свое суждение Сенатор. – Ее можно только уменьшить.

– Изменения назрели – это сознавали все – и нобили в Сенате, и консулы, когда отправлялись воевать. И владельцы мелких хозяйств, что боролись за свои домишки и наделы из последних сил, и те, кто все потерял и ушел в Город или в батраки, – все они понимали, что нужны перемены. И даже после смерти братьев Гракхов комиссия по распределению земли продолжала работать и исчезла лишь тогда, когда закончилась вся общинная земля, и стало нечего раздавать. Все знали, что нужно найти выход.

– И Гай Марий его нашел, – со смехом отвечал Сенатор. – Очень простой и действенный выход – принимать отныне в легион граждан вообще без всякого имущества. Легион его накормит и оденет, и вооружит в счет его же нищенского жалованья. И будет парень служить годами, ни о чем не помышляя, кроме как о пьянке в кабаке и о девках в лупанарии. Легион станет для него семьей. А кому служить – всегда можно найти. Пролетарии рожают куда больше детей, нежели аристократы. Не нужно теперь раз за разом объявлять призыв, формировать заново легионы – центурии будут спаяны на годы, и самое страшное поражение не всколыхнет Республику. Это не Канны, где сотни сенаторов и аристократов стали в строй, дабы дать бой Ганнибалу. Это будут просто ремесленники от войны, и если кто всплакнет о них, то разве что мать или отец где-нибудь на последнем этаже жалкой инсулы.

– Печальную ты нарисовал картину.

– Не такую и печальную. Эти парни будут отличными бойцами. Служба из года в год – это тебе не тренировки время от времени на Марсовом поле. Да, реформы были нужны, но вышло в итоге все не так, как задумывалось.

– Так я продолжу… – Философ вздохнул, возразить ему было нечего.

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

В конце лета вновь стали избирать народных трибунов, и тут Гай потерпел поражение, как и предсказывал умудренный жизнью Тит Вольпий. Кто-то утверждал, что оптиматы устроили подтасовку, и на самом деле Гая избрали в третий раз, что он набрал нужные голоса в большинстве триб, но доказать ничего было нельзя. Богачи смеялись Флакку и Гаю в лицо. В ярости Гай выкрикнул, что смех их сардонический[127]127
  То есть предсмертный. На Сардинии произрастала некая ядовитая трава, отведав которую, человек умирал, а перед смертью лицо его так перекашивалось, что казалось, будто человек язвительно улыбается.


[Закрыть], они еще не подозревают, каким мраком окутали насмешников его начинания. Вот только угроза эта была пустой в его устах – как только закончится срок второго трибуната, Гракх сделается вновь частным человеком, без власти. В ответ его враги смеялись пуще прежнего, находя забавным бессилие лишенного власти трибуна. Хуже проигрыша было другое: консулом на новый срок был избран Луций Опимий, тот самый, что годом ранее проиграл выборы Фаннию исключительно благодаря просьбам Гракха голосовать за бесполезного зятя Лелия. Опимий, – тот самый, что жестоко подавил восстание в городе Фрегеллы и требовал себе за это триумф, но не получил – даже для аристократов это оказалось слишком. Известен он был своей мелочной злопамятностью и способностью плести интриги. Что касается Фанния, то он сидел в Сенате тихо-тихо, будто в засаде на охоте около тенет.

Гай после проигрыша почти не появлялся на Форуме. Законопроектов не предлагал – никто бы не стал голосовать, даже если бы опасный трибун и решился на такое. Так миновали осень и первый зимний месяц. Десятого декабря срок трибуната истек.

В Календы января[128]128
  Консулы вступали в должность в январе. Консулы 121 года до н. э. – Луций Опимий и Квинт Фабий Максим, сын Фабия Эмилиана, то есть родственник Гракха по крови (внук Эмилия Павла, дяди Корнелии), то есть троюродный брат Гая.


[Закрыть] Опимий сделался консулом. Был он смертельным врагом не только Гая, но и консуляра Фульвия Флакка. В год своего консульства[129]129
  125 год до н. э.


[Закрыть] Флакк предложил распространить права римских граждан на Латинский союз. Но законопроект его не прошел, как и все подобные до той поры. Латинский город Фрегеллы, ожидавший положительного решения от этого начинания, поднял восстание. Это был самый богатый город Кампании, стоящий на границе с Лацием, быть может, один из самых богатых и значимым городов после Рима. Луций Опимий, в тот год владевший преторским империем, отправился на подавление мятежа. Его победа оказалась легкой и почти что бескровной – нашелся предатель, что открыл городские ворота. Потом в подстрекательстве к восстанию пытались обвинить Гая Гракха, но тот оправдался. Оптиматом было невдомек, что подстрекатели – это они, упертые нобили, блюдущие лишь свои интересы.

Флакк в свою очередь обвинил Опимия в ненужной жестокости, и сделались Опимий и Флакк смертельными врагами. Говорят, новый консул после избрания дал обет, подобный клятве Ганнибала, что непременно уничтожит обоих – и Гракха, и Фульвия Флакка.

Однако и со вторым консулом, своим троюродным братом, Гай сумел поссориться – еще во время трибуната Гая Квинт Фабий обобрал испанскую провинцию и прислал зерно в Рим. Однако Гракх приказал это зерно продать и раздать провинциалам, а Фабию бросил в лицо, что подобные правители провинций делают власть Рима ненавистной и непереносимой. Правда, вражда с Квинтом Фабием уже не имела особого значения – после избрания Фабий немедленно отбыл в Галлию, а вот Опимий остался в Городе.

Новый консул стал использовать уже известную тактику: искать союзника среди избранных народных трибунов и через него предлагать нужные законопроекты, предварительно одобренные Сенатом, демонстрируя единство народных трибунов и знати и выставляя Гракха вздорным бунтарем. Таковой народный трибун был вскоре найден, тот самый, что потом сделался консулом[130]130
  Марк Минуций Руф, консул 110 года до н. э.


[Закрыть]. Вскоре после избрания Опимия народный трибун Минуций Руф предложил ликвидировать колонию Юнония, которую Гракх с таким трудом возводил на землях Карфагена. Руф стал болтать о предзнаменованиях, о том, что ветер сбросил внутренности жертвенных животных с алтаря. Видели вы такое, чтобы ветер сбросил с алтаря осклизлые от крови печень и сердце? Я – нет! А потом якобы прибежали волки и вытащили все колья, вбитые для разметки нового города (совершенно невероятные волки). Когда Минуция Руфа спросили, зачем это волкам колья вытаскивать, ответить Руф ничего не сумел, воображения не хватило. Придумать что-либо более оскорбительное для Гая было трудно, Юнония на месте Карфагена стала для него особым городом, осененным славой деда Сципиона, а не разрушителя Эмилиана. Как ни трудно, надо было ему смириться, снести все эти бредовые предложения – главное переждать, пусть бесятся, Гай молод, будет время начать все заново, и основать колонию, когда наступит час. Но не тот человек был Гай Гракх, чтобы что-то сносить и терпеть.

Решено было выставить решение о ликвидации колонии на голосование в Народном Собрании. Город бурлил. Гракх решил биться за свое детище. Пусть народ проголосует и сохранит новый город, римский Карфаген, ведь Рим должен не разрушать, а строить, и в этом будет главная его сила в грядущие века.

* * *

Гай стоял в портике храма Юпитера Капитолийского, смотрел на толпу внизу и понимал, что проиграл. Его сторонников было слишком мало, чтобы одолеть оптиматов. Чтобы сокрушить всех этих опимиев, здесь у его ног должно было волноваться людское море. Люди, люди, море голов. Он не должен был видеть мостовую перед храмом Юпитера – ни единого камня. А вместо моря жидкие лужицы поддержки – отдельными группами. Новые подходили, но прежние удалялись так же скоро. Число не менялось, не росло. Все понимали, что голосование будет не столько за колонию на землях уничтоженного Карфагена, сколько за поддержку Гракха или против него. Многие, может быть, и пришли бы, помня благодеяния Тиберия и Гая, но по Городу ползли слухи, что планируется избиение врагов Сената, как это случилось десять лет назад. Благоразумные остались дома. Или, поднявшись на Капитолий и вдохнув тяжелый предгрозовой воздух, тут же удалялись.

А еще набежало очень много молодых, это были юноши, почти мальчишки, только-только надевшие тоги. Но тоги их были повязаны так, чтобы ткань не мешала драться, на случай, если будет драка (а она будет), и молодняк ее жаждал. Вооруженные люди Опимия спрятались в целле храма Юпитера Капитолийского. Сторонники Гая тоже явились с оружием – кто-то выставлял его напоказ, давая понять, что в этот раз без боя гракханцы не сдадутся, и не станут подставлять под дубины повинные головы. У кого-то были палки в руках, кто-то прятал под тогой кинжал. Но среди них не было ветеранов – тех смуглых загорелых в долгих походах, широкоплечих сорокалетних мужчин, не парней, не мальчишек, а матерых и страшных в своей дикой силе бойцов. Они не пришли. Те, кого Гай как член аграрной комиссии записывал в свои книги, кого наделял югерами общинной земли, нарезая ломти плодородной пашни кусок к куску, рядом друг подле друга. Они остались дома. Они могли прошагать тридцать миль за ночь, сейчас зима, неотложных дел в их хозяйствах нет. Но они не прошагали. Они могли проскакать за сутки сто миль, но не проскакали. Их не было. Отдельной группой стояли пролетарии из Субуры, пришедшие поглядеть, что будет твориться, из одного любопытства. Среди них мелькали старые застиранные накидки женщин, лохматые волосы стариков – городской сброд, который не будет сражаться ни за кого, но готов поживиться добычей, если начнется потасовка. Пришли, правда давние ветераны – совсем старики – человек, может быть, тридцать или сорок. Гаю даже почудилось, что это были воины его деда Корнелия Сципиона Африканского, что помнили битву при Заме и триумф, отпразднованный после того, как римские легионы сокрушили Ганнибала. Но нет, тем должно было лет под сто. Эти были моложе. Эти, судя по всему, сражались вместе с его отцом в Испании или на Сицилии. Их потемневшие от времени руки, похожие на ветки старых деревьев, еще могли держать мечи, и, кажется, они не страшились смерти, но их было мало, до нелепого мало.

Гай ощутил прилив душащей ярости, – будто огнем плеснуло в лицо, и он стал задыхаться. Не было ни страха, ни смерти, была только ярость и ненависть – к Опимию, к тем, засевшим в Сенате, жирным, упитанным, которые плевать на все хотели, и одновременно к тем, кого он вместе с братом наделил землей. Он помнил их, внесенных в книги аграрной комиссии, он бы мог перечислить и выкрикнуть все имена до единого.

Он даже начал их выкрикивать, но никто не откликался, а потом ярость выдохлась, издевка скривила губы так, что стало казаться – их свело судорогой. Они не придут. Они не его клиенты, они клиенты всех этих опимиев. Он глянул на консула. Осанистый, дородный, лицо как будто заросло вторым слоем кожи. Маленькие глазки утонули в морщинистых веках. Опимий готовился к жертвоприношению у алтаря, держа в руках жертвенную секиру. Ликторы консула окружили его.

Гая вновь стал душить гнев – почему торжествуют такие? Почему опимии получают власть? Гракх скорым шагом ушел в портик храма, пытаясь прийти в себя, сладить с гневом. Надо держаться как бы над схваткой, подчеркивая свой обычный статус рядового гражданина. Он не сомневался, что эти жирные опимии украли у него победу при голосовании на третий трибунат. Он должен был победить, пускай и не первым из десяти, но обязательно должен был оказаться среди нового состава народных трибунов. В итоге теперь народные трибуны прислуживают богачам, как тот самый Руф, что предложил уничтожить новую колонию, чтобы вызвать Гая на драку.

Гракх мог бы сделать карьеру, стать сенатором, заседать на мраморной скамье в Курии, мог бы. Но зачем? Там все давно решает кучка толстых опимиев, они сговариваются меж собой, что одобрить, что нет, и как заставить Народное Собрание проголосовать за нужный законопроект. Они умеют заставить людей сказать «да» новой войне, даже если римские граждане не хотят больше воевать, как это было при наборе на войну с Македонией под водительством Тита Фламинина. Остальные просто сидят на скамьях, а когда доходит черед до голосования, становятся рядом со своим вожаком. Кучка ослов, и над ними несколько погонщиков.

Ярость остыла, как похлебка в котелке зимой у походного костра. Жирный налет коснулся губ. И тогда он понял, что смерть здесь рядом – обряженная в истлевшие тряпки, с серпом в руке, скользит меж стоящих, обдавая запахом гниения, земли, загашенных водой углей погребального костра, костей, еще сочащихся кровью…

«Тебе не стоило возвращаться из Африки, Гай, не все земли еще завоеваны Римом, – рассуждал он сам с собою, – есть место под другой луной. А уж коли вернулся, то не надо было рваться в народные трибуны. Это – не для тебя. Это место отравлено твоим братом Тиберием. На что ты надеялся? Что люди вспомнят твои заслуги и жертву твоего брата и придут? Ты думал: я буду смелым, и они будут смелыми. Но они просто пришли посмотреть, как тебя будут убивать».

Гай не видел, как ликтор Квинт Антиллий, помогавший потрошить жертвенную овцу, обернулся к Флакку и его сторонникам, и бросил:

– Эй вы, негодяи, отойдите отсюда, не мешайте честным гражданам.

– Твоя честь давно потеряна! – огрызнулся Флакк: не ему, консуляру, терпеть оскорбления от наемного слуги.

В следующий миг чья-то ловкая рука вонзила остро отточенный стиль для письма как раз меж ребрами ликтора. Удар был мастерский – не помещал плащ из плотной шерсти, стиль вошел рядом с сердцем.

Гай услышал крик и выбежал из портика – в этот момент Антиллий рухнул к его ногам, захлебываясь кровью. Другой ликтор наклонился и выдернул стиль – кровь брызнула на белую тогу Гая. Сторонники Флакка тут же отхлынули от убитого, увлекая за собой Гракха, а люди Опимия кинулись к телу, как гиены к трупу оленя, подхватили его на руки, подняли. В этот момент на людей стеной обрушился холодный зимний дождь – предзнаменование дурное в любом начинании. Народ спешно стал расходиться, кутаясь в мокрые плащи, накидывая на головы полы тог.

* * *

Гай сошел с Капитолия в окружении людей Флакка. Сам Флакк шагал рядом с ним, держа обнаженный кинжал наготове и опасаясь нападения.

– Кто это сделал? Кто? – повторял Гай Гракх. – Зачем? Теперь у Опимия есть повод напасть на нас. Прикажет всех перебить, как это сделал Назика.

– Опимий все равно бы нашел повод. Не об этом надо стенать, а думать, что делать?

– Повторное голосование, как было у Тиберия? Нет, ни за что они не позволят мне победить.

– Бежать из Рима? – спросил Квинт Фульвий, младший сын Флакка, которому недавно исполнилось шестнадцать.

Был он тезкой младшего брата консуляря, который погиб на Капитолии вместе с Тиберием и тремя сотнями его сторонников. Тело того Квинта сбросили с Тарпейской скалы, а затем – в Тибр, лишив погребения.

– Глупый ты! – отозвался Флакк. – Будем драться. Оружия в моем доме полно – я могу вооружить целую армию.

– Отец справлял триумф после победы над галлами, – напомнил с гордостью Квинт, – ты же знаешь, Гай!

Гракх не ответил. Сойдя с Капитолия, он остановился перед статуей отца на Форуме. Взглянул в бронзовое лицо Тиберия Старшего. Тот смотрел куда-то мимо Гая, обращаясь к народу, который больше его не слышал. Гая охватило отчаяние. Все чувства в нем погасли. Он ничего не хотел. Жизнь оказалась в тупике, и выбраться оттуда не было сил.

Смертельная невыносима тоска. Предчувствие смерти.

* * *

А тем временем сторонники Опимия носились по городу и кричали, что люди Гракха, проклятые бунтари, убили ликтора консула, как будто речь шла о самом консуле.

– А я вот что думаю, – сам себя прервал Философ, – что вовсе не гракханцы пырнули Антиллия в спину, а кто-то из людей Опимия устроил эту гнусность – Опимию был нужен повод к войне, и он его получил.

Сенатор в ответ лишь пожал плечами, а я сказал:

– Вполне может быть…

– А, впрочем, неважно, – махнул рукой Философ. – Флакк был прав: повод все равно нашли бы…

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

На другой день толпа преданных Опимию клиентов таскала тело Антиллия по Риму с громкими криками. Опимий, заслышав шум во время заседания Сената в Курии, сделал изумленное лицо и спросил:

– Что за крики возмущения звучат на Форуме?

Выйдя наружу, консул обнаружил, что тело ликтора на погребальном ложе подтащили к самым ступеням Курии. Вслед за консулом из Курии выбрались отцы-сенаторы. Опимий изобразил печаль и гнев. Орущих было немного – все клиенты Опимия и еще нескольких сенаторов. Кое-кто из плебса подходил поглядеть из любопытства. Клиенты уже хрипели, сорвав голос, но народу не прибавлялось.

– Убили, так убили, – сказал ветеран с уродливым шрамом через все лицо. – Теперь часто убивают. Вон, народного трибуна забили насмерть дубинами, и чо?

– Да какое нам дело до какого-то ликтора. Его вообще не понятно кто прикончил, – поддержал ветерана парень лет семнадцати, судя по всему, его сын.

Сенаторы окружили ложе с мертвым телом, будто плакальщицы. Спектакль этот был как раз на них, сенаторов, и рассчитан. И они, перепугавшись, вернулись в Курию и обратились к консулу, чтобы Опимий, их последняя надежда, следил за тем, «чтоб Республика ни в чем не понесла убытка», – то есть ввели диктатуру без назначения диктатора.

Почти точь-в-точь как в день убийства Тиберия Гракха.

* * *

Весь день обе стороны готовились к схватке, что должна была случиться на другое утро – Опимий собрал отряд критских лучников, а сенаторам и всадникам велел назавтра явиться на Капитолий, причем каждому с двумя вооруженными рабами. Римских граждан должны были убивать преданные рабы.

Шансов победить в этой схватке у Гая не было. Примирение невозможно – формула диктатуры уже произнесена. Примириться – значит, просто отдать себя на заклание.

Они долго совещались в доме Флакка.

– Но может, в самом деле, лучше сдаться? Пострадают только зачинщики, остальные спасутся.

– Мы должны драться, – настаивал Флакк. – Победа достается смелым – даже если их мало. Число не важно. Мы сможем. Главное – действовать яростно. И потом – сколько народу живет в Риме? Мы же легко можем выставить сто тысяч, если люди придут.

– Мы будем сражаться на улицах Рима – такого еще не бывало. Многие этого не хотят. И они не придут. Хорошо, если явится тысяч десять.

– Десять тысяч! Хватит, чтобы десять раз прикончить Опимия. Своих ветеранов в полном вооружении я поставлю в первую шеренгу. И пойми наконец, это – не армия, это сами граждане пойдут в бой за свои права против сенаторов и их рабов.

– А почему бы нам не призвать на защиту легионы? – вдруг предложил Марк Флакк, старший сын консуляра. – Почему мы не можем, а?

– Армия не входит в границы священного померия, – напомнил Гай Гракх. – Военная власть – за чертою города, а на улицах Рима – власть гражданская. И где ты собираешься их брать? Все легионы стоят в провинциях. В Италии их нет.

– Дерьмовая власть! Чтоб этому Опимию заболеть и сдохнуть!

– Выпьем за нас! За бывших народных трибунов и будущих героев! – Консуляр Флакк наполнил бокалы себе и Гракху неразбавленным вином. Он уже изрядно захмелел. – Вот скажи, ты хочешь отомстить или нет? За Тиберия – хочешь нанести удар? Или будешь терпеть фокусы жирных придурков? Брут изгнал царей, мы изгоним врагов Республики и вернем права народу. Те сенаторы, что пойдут за нами, останутся. Остальных цензоры вычеркнут из состава Сената. Их заменят всадники. Опимия изгоним, как изгнали Тарквиния Гордого. Устроим новые выборы и изберем тебя консулом. Ты станешь консулом Рима, и в Городе наконец воцарится справедливость. Ты дашь права латинам и италикам, ты выведешь новые колонии в провинции. И ты снова будешь строить дороги. На века! На тысячелетия! Выпьем за дело братьев Гракхов! – Фульвий Флакк опрокинул залпом чашу и тут же виночерпий наполнил ее снова.

– Ты хочешь сделать меня диктатором?

– Другого выхода нет. Решись, Гай. Подними народ. Греки говорят: у каждого героя есть своя неистребимая сила, они называют ее арете. Эта сила ведет полководца к цели, движет к победе. Как Александра Великого. Если твоя арете достаточно сильна, то завтра вечером мы окажемся в новой Республике. В мире, которым правят новые законы, а люди счастливы.

– Диктатура не может сделать людей счастливыми.

Гай поднялся.

– Я – домой. Лициния, наверное, уже сходит с ума.

Флакк пригнулся к столу, прищурился:

– Ты не сбежишь ночью, бросив меня тут одного на растерзание Опимия? За Гракхом народ пойдет. А за Флакком – нет. Кто такой Флакк, а? Язвительный парень, которого ненавидят в Сенате. Да, Флакк без Гракха никто… Выпьем за нас с тобой, дружище Гракх…

Но Гай уже покинул триклиний.

* * *

Гай почти не спал в ту ночь, а когда засыпал, видел Тиберия в окровавленной тунике с разбитым лицом. Брат склонялся к его ложу и говорил:

– У нас одна с тобой судьба, Гай…

Гай пробудился на рассвете. Облачился в белую тогу гражданина. Рабыня, что укладывала складки, всхлипывала, напрасно пытаясь унять слезы. Оружия он брать не стал – только прицепил кинжал к поясу.

Гай выпил горячей воды с вином – есть ничего не мог. Вышел в атрий – здесь поджидал его старший сын Флакка Марк. В атрий выбежала Лициния, держа за руку полусонного Гая. Дочурку, спящую, вынесла в атрий нянька.

Лициния кинулась в ноги мужу, ее длинные непричесанные волосы рассыпались по полу. Левой рукой она придерживала плачущего мальчишку, а правой принялась обнимать ноги мятежного мужа.

– Не ходи! – повторяла она, вцепляясь в ногу так, что ногтями ранила кожу. – Не ходи! Это глупо! Они тебя убьют! Для них нет законов! Не ходи! Смерть твоя напрасна. Они убили Тиберия, убьют и тебя!

– Радость моя… – Гай попытался высвободиться.

– Для них нет законов! Есть только сила и меч!

– Я должен…

– Нет! Ты больше не народный трибун. Ты – обычный гражданин, ты просто Гай Семпроний Гракх. И никому ничего не должен. А я твоя Гайя. Пусть делают что хотят, разрушают, убивают друг друга, морят голодом! Пусть! Я не хочу искать твое тело в реке! Не нужна никому эта смерть! Живи! Будь со мной! Гай!

Вольноотпущенник Тифон вместе со служанкой подняли ее и с трудом оторвали от Гая.

Гракх вышел. Уже за дверью услышал отчаянные крики Лицинии. Это был просто яростный гневный бессловесный вопль, переходящий в отчаянный звериный вой.

– Я иду к Тиберию, – сказал Гай, но Лициния его не услышала.

* * *

Поутру вместо того чтобы идти с повинной в Сенат, сторонники Флакка и Гракха заняли Авентин, изо всех домов к ним стекалась беднота, и на первый взгляд казалось, что людей очень много. Все приходили с оружием, прихватив хотя бы мечи. Кто-то со старым, видавшим виды щитом, кто-то разжился шлемом. Народ толпился, толкался, Флакк со старшим сыном Марком принялись их строить в центурии. Из дома Флакка пришли вооруженные трофейным галльским оружием клиенты Флакка.

– Да у нас тут целый легион! – засмеялся Флакк. – Будем доблестны – легко одолеем прислужников оптиматов.

– Надо отправить посланца в Сенат, предложим прекратить распрю и договориться о мире, – сказал Гай. – Согласие, вот что нам нужно.

– Они откажут, – заявил юный Марк Фульвий и посмотрел на отца.

Тот согласно кивнул.

– Надо попробовать, – настаивал Гай.

В Сенат отправился младший сын Флакка. Юный Квинт говорил в Сенате о примирении и единстве Республики. Говорил красиво, как учил его ритор, повторил слова Гая о согласии.

Опимию примирение было не нужно. Ему надобно было расправиться со своими давними врагами – Флакком и Гаем Гракхом. Нужны были их отрубленные головы. Он знал, что другого такого шанса у него не будет.

* * *

На этом Философ закончил повествование. Я понимал, что завтра после рассказа о гибели Гая мои гости начнут собираться в дорогу. И хотя такого уговора меж нами не заключалось, я был уверен, что они сознавали: завтрашний день – последний в этом приюте. Они и так злоупотребили моим гостеприимством. С каждым днем опасность быть разоблаченными возрастала. Может быть, этим долгим рассказом они оправдывали свое пребывание в моей хижине. Но рассказ подошел к концу… Уходя, я пообещал принеси фляги с вином и удобные сандалии для Сенатора. Намек мой был более чем прозрачен, и гости его поняли.