Читать книгу "Добрые книжки. Книжка странствий. Книжка умелых рук. Книжка чудесных дел"

– С чего это вдруг вы девственница?

– Так получилось. Дружила я когда-то с одним немолодым парнишкой, он всё обещал жениться и свадебное путешествие на Кипр организовать. Я слушала, уши развесив; думала, что наконец-то мне с мужиком повезло, что можно перед подругами похвастать. А тот пообещал ещё и кран на кухне починить – что для одинокой женщины совсем не маловажное событие – но в результате исчез без следа. Можно сказать, что испарился в воздухе, и оставил меня с поломанным краном и без поездки на Кипр.

– Но вы точно уверенны, что остались девственницей? – нахмурился Алексей Николаевич.

– Абсолютно уверена.

– Тогда, Серафима Ильинична, принимайтесь за дело.

Алексей Николаевич торжественно повысил голос и обрисовал рукой каждый пунктик действия, должного выполнить учительнице.

– Склонитесь над трупом дворника Агафона, сожмите его голову ладонями покрепче и окропите своими слезами. Сделайте это побыстрей, чтоб призрак не успел собраться с мыслями и предпринять неожиданной пакости.

Учительница подошла к трупу, нахмурила личико, аккуратно пощипала себя за щёки, но не смогла выдавить ни малейшей слезинки. Тихонько прохлюпала носом деликатную сопельку и грустно взглянула на Алексея Николаевича.

– Ну?.. – буркнул Алексей Николаевич. – Что же вы не плачете??

– Я не могу просто так взять и заплакать. Мне надо огорчиться на что-нибудь, мне для излияний серьёзный повод нужен.

– Что же я могу поделать… найдите себе какой-нибудь серьёзный повод… Вот, посмотрите, здесь санитар Леонид едва живой, но скоро с катушек слетит – разве вам его не жалко? Поплачьте о нём.

– Поплачьте! – жалобно попросил санитар, не имея сил подняться на ноги и слинять из морга куда подальше.

– Нет, меня абсолютно не волнует этот человек, с чего бы мне плакать по пустякам. Надо придумать или вспомнить что-нибудь существенное, тогда я не удержусь и заплачу.

– Хорошо, вспомните что-то грустное из вашей жизни, что-нибудь с назидательным уроком, заставляющим рыдать от отчаяния. Вспомните хотя бы того вашего ухажёра, который жениться обещал, да так и не женился!.. Наверняка вы рыдали две недели подряд и много горьких слёз пролили; уж таков необыкновенный женский характер. Ведь он подлецом был – этот ваш незадавшийся жених?

– Подлецом! – всхлипнула учительница.

– Вы к нему со всей нежностью стремились и с некоторой толикой почтительной страсти – а он взял и надругался над вашими чувствами. Разве не так дело было, Серафима Ильинична?

Учительница нервно задёргала губками.

– Наверняка, он внимательно слушал, когда вы предавались мечтаниям, как ребёнка родите и вместе с любимым мужем нянчить его будете, улыбаясь друг-другу, словно весенние пташечки на распустившейся сирени?.. Слушал и соглашался во всём, и даже имя ребёночку придумал, сказал Никитой будем мальчика звать, чтоб получился Никита Филиппыч. А потом взял и исчез, как исчезают натуральнейшие подлецы. Так ведь дело было?..

– Так.

Учительница поникла и с мольбой взглянула увлажнившимися глазами на Алексея Николаевича, желая, чтоб он всего этого не напоминал.

– Поплачьте, Серафима Ильинична, пожалейте себя!! Вот почему все ваши подруги давно замужем и счастливы, а одна вы, словно прокажённая, бродите по свету и вынуждены рассуждать о человеческих слабостях, как о чём-то непозволительном?.. За что судьба к вам так несправедлива, Серафима Ильинична?? Где это долгожданное женское счастье??

Учительница жалобно пискнула, сокрушённо махнула рукой и залилась долгожданными слезами. Тоскливым дождичком уронила несколько капелек слёз на лоб дворника Агафона и устало отошла в сторону. Лицо трупа порозовело, глазные зрачки попробовали постучать по корочке льда, а губы произвели звук, подобный трагическому вздоху. Затем послышалось медленное эфедриновое бормотание.

– Братцы мои! сестричка! простите меня, грешного! – неимоверно скорбно заговорил оживший дворник Агафон. – Кабы я на тот свет в повешенном виде ушёл, то была бы мне неминучая дорога к адовым мукам. Но теперь вы меня ожили и от адских мук избавили, а помереть мне теперь суждено собственной смертью. Спасибо вам, братец Алексей Николаевич и сестричка Серафима!..

– Да пожалуйста… не за что… – ошалело прошептала учительница.

– Я ведь не случайно повесился, братцы мои, а от большой кручины на сердце и гнусной прихоти. – приложив руку к сердцу, жаловался дворник Агафон. – Имел я пагубные соблазны до воровства из школьной столовой, и еле-еле сдерживался. Но теперь вся эта мерзость позади, теперь мне в райские кущи путь проложен под кимвалы бряцающие и гусли-самогуды. Больше к воровству меня не потянет. Теперь я помру с минуты на минуту, и помру честным человеком. И всё это благодаря вашим стараниям, любезные Алексей Николаевич и Серафима Ильинична, и житейский подвиг ваш непременно зачтётся на небесах!.. Будьте счастливы!.. Совет вам да любовь!..

– Ну уж, скажите тоже: любовь!.. – с печальной, но радостной грустью улыбнулась учительница

– А отчего же вы так воспротивились нежданной любви? – на последнем издыхании проговорил дворник Агафон. – Если Алексей Николаевич вам не люб, Серафима Ильинична, то приглядитесь к санитару Леониду – он парень рукастый, сообразительный, он вам и кран на кухне починит. Починишь, Лёня?..

– Ага. – дёрнулся из своего угла санитар и вежливо встал за спиной учительницы.

– Вот и ладненько, вот и хорошо. А мне настал черёд покинуть вас насовсем – и я прощаюсь с вами, но не говорю до свидания, а просто ухожу, надеясь, что оставил по себе память добрую и имя порядочного человека.

Дворник Агафон протяжно вздохнул, с красивым размахом перекрестился и помер окончательно. Нечто едва заметное и воздушное выпорхнуло из его груди, чтоб на толику секунды нежно обвеять угрюмое пространство морга. Алексей Николаевич мягко взял под руку рыдающую Серафиму Ильиничну и повернул её к санитару Леониду, не сдерживающему скорбных слёз.

– Вот. – сказал Алексей Николаевич санитару. – Уж потрудись, Лёнчик, помоги женщине по возможностям. Заставь меня поверить в то, что ты не какой-нибудь разгильдяй. Выполни прощальную просьбу хорошего человека.

– Я обязательно починю кран на кухне! – торжественно воскликнул парень.

– Я в тебя верю. – похлопал по плечу санитара Алексей Николаевич. – Хочу сказать спасибо и вам, любезная Серафима Ильинична, за всё хорошее. За то, что учите наших детей полезным наукам и духовным ценностям. Я обязательно зайду как-нибудь в школу, и мы о многом потолкуем. У меня есть различные идеи, насчёт улучшения образовательного процесса. А вот сейчас, не обессудьте, мне некогда, поспешу-ка я домой!.. Супруга, знаете ли, ждёт – не дождётся. Без меня и ужинать не сядет, кусок хлеба не в радость.

– Поспешите, Алексей Николаевич. – с совершенно невинным и тёплым поцелуем попрощалась учительница. – Всегда буду рада видеть вас на родительских собраниях. И на школьные субботник обязательно приходите. Вы самый удивительный человек, из всех, которых я когда-либо встречала! Самый нужный на земле!..

– И я всегда буду рад вас видеть, Алексей Николаевич! – воскликнул санитар Леонид и сразу замялся, сообразив, что в помещении морга его ожидаемая радость встречи имеет двусмысленный оттенок.

– Где-нибудь обязательно встретимся. – бесхитростно улыбнулся Алексей Николаевич. – Мир тесен, как говорится. Прощайте, друзья. Любите друг друга.

И поспешил домой, внезапно испытывая в себе чудесное настроение и насвистывая неприхотливую песенную лабуду, относящуюся к пережитым приключениям совершенно индифферентно.

– Если горбатого может исправить только могила – не поленитесь и предоставьте ему эту могилу! – произнёс затейливую мысль вслух Алексей Николаевич, взмахом руки приглашая машину такси остановиться.

– Куда? – спросил таксист. – Домой?..

– А больше и некуда. – ответил Алексей Николаевич.

Вскоре дворника Агафона похоронили за счёт государства, поскольку его родственники не дали о себе знать. Где находиться его бедная могилка – тоже вряд ли кому ведомо. Наверное, имеются сведения у администрации кладбища или записаны в книжке учёта. Думаю, что граждане, любопытствующие на эту мистическую тему, сами способны во всём разобраться и предпринять полноценные поиски. В чём и пожелаем им удачи.

V

Множество чудаковатых, но верных товарищей знавал на своём веку Алексей Николаевич. Людей простых и честных, смелых и не очень, открытых нараспашку и зажатых в томительной бессмыслице существования. Иных уж нет, как говорится, а те далече. Множество ярких воспоминаний хранит Алексей Николаевич, и не только по отношению к товарищам, но и к каждому приветливому человеку, приносящему с собой в мир надёжный строительный кирпичик. Будь то непоколебимо серьёзный начальник, активно трудящийся для благостного процветания родины. Или будь то простой сосед-работяга, добившийся в меру сытого и в меру благополучного семейного счастья. А большего ему и не надо.

– Погода нынче славно разгулялась. – произнёс Алексей Николаевич, засмотревшись в окошко и проникнувшись чем-то заманчивым. – Я вчера целый день дома провёл, всё в записках своих ковырялся, листочки черкал. Глядишь, от этакого сиденья, и чокнешься.

– Так встань, походи. – посоветовала Алексею Николаевичу внимательная супруга. – Поприседай или с гантельками позанимайся – гантельки давно пылью покрылись.

Алексей Николаевич поворотился к супруге, озабоченно следящей за темпераментом вязальных спиц.

– Вот завтра и гантельками позанимаюсь, руки-то чешутся… Не хочется мне сейчас дома сидеть, да при этакой благостной погоде. Выйду-ка я на прогулку, проветрюсь. Если ты, конечно, не возражаешь или некоторого срочного дела до меня не имеешь.

Супруга не возражала. Алексей Николаевич быстренько приоделся в просторные летние шорты и рубашонку с загадочной расцветкой, имеющей свойство притягивать взгляды прохожих, после чего их брови принимали форму дезориентированного домика. И спустился во двор, ребячливо перескакивая через ступеньки лестницы в подъезде. Здесь он обнаружил компанию из местных лодырей и забавников, развлекающих себя досужими разговорами.

«Однако, люблю я свой народ со всей его прелестной непосредственностью, и за эту способность повстречаться с кем-нибудь на улице и начинать болтать абсолютно на любую тему!» – подумал Алексей Николаевич и прижмурился на стыдливое майское солнце.

Мужики расположились разнопёрой компанией вокруг двух спорщиков – дяденек ещё моложавых и борзых, но потрёпанных жизнью. Один спорщик имел оригинальное выражение лица и говорил что-то про дефекты воспитания своего визави, поскольку повидал достаточно дураков на белом свете. Другого у нас знали, как космонавта Сяву, и он потихоньку набычивался, именуя собеседника гнидой ползучей, а также захухрёй дрочённой. Мужики не без интереса вслушивались в беседу, стараясь не доводить дело до драки.

– Сам ты гнида, зенки свои разуй! – волновался мужичок, повидавший дураков. – А если ты не готов к конструктивному диалогу, то иди лесом! лишнею пару хромосом тебе в зад!..

– Да сдрысни ты сам в пень, только тоску на людей нагоняешь! – брезгливо отмахивался космонавт Сява. – Очень много будет чести, если разговор с тобой вести, когда вокруг полно людей положительных во всех смыслах.

Сяву прозвали космонавтом за то, что он любил живописно излагать историю о своём сверхсекретном полёте в космос, о том, как его полюбила Валентина Терешкова. Иногда в истории присутствовал Юрий Гагарин, пролетавший мимо ракеты Сявы на своём спускаемом аппарате. Но в Гагарина мало кто верил, учитывая недостаточно большой возраст Сявы.

Алексей Николаевич с удовольствием осмотрел компанию. Народ собрался шутливый, грубоватый и мимолётно-целостный, как обычно и полагается быть дворовым компаниям.

– Куда ты торопишься, Алексей Николаевич?.. – окликнул его вечно улыбчивый Толян, ещё недавно имевший заваруху с передозировкой барбитурата, а теперь желающий каждому встречному весёлого настроения. – Потусуйся с нами, за жизнь покалякаем, о том о сём!..

– Спасибо за приглашение. – крепко пожал руки мужикам Алексей Николаевич. – О чём толкуем, да в столь скверных выражениях, аж уши вянут?.. Вы бы поаккуратней выбирали формулировки, мужики, а то ведь неподалёку дети играют и всё слышат.

– Да разве эта ругань? В нашем посёлке обычно ругаются со смаком и с захлёбыванием, а сегодня что-то не заладилось! – проворчал мужичок, повидавший дураков. – Да попробуй тут не поругаться при детях, если вот этот гусь против власти выступает, упоминая случаи коррупции, которых может-быть и не было никогда. А если и были – так разве найдутся страны, где коррупцию победили?

– Да плевать мне на другие страны, я здесь живу и имею полноправное гражданское беспокойство. – резонно заметил космонавт Сява. – Могу про совершенно заурядную ситуацию из города Воронежа рассказать.

Мужики согласились послушать эту историю, поскольку имели интерес ко всему заурядному.

– Вот в этом самом Воронеже одного матёрого взяточника поймали с поличным. – суетливо бегая глазками по слушателям, рассказывал Сява. – У него в доме при обыске нашли 140 миллионов наличными в мешках, а на жене было навешано бриллиантов ещё на миллион. Но местные чиновники пытались дело закрыть и взяточника оправдать, потому что он всем был кум и сват. Прокурор на совещании в мэрии говорил, что, возможно, следователи с подсчётом денег в мешках ошиблись, и было их не 140 миллионов, а восемьсот рублей четыре копейки. Независимую комиссию собрали и пересчитали деньги заново: всё точно, 140 миллионов!.. Дали этому дяде семь лет строгача со штрафом, отправили в СИЗО. Так он через девять месяцев был освобождён по УДО – якобы у него нашли рак четвёртой степени, и он теперь при смерти находится, должен через пару месяцев отойти в мир иной.

– И отошёл? – поинтересовался Алексей Николаевич.

– Ждите такого счастья. Через полгода его нашли и сфотографировали в элитном ресторане, где он кушал лобстеров под коньячок и рассказывал прокурору анекдоты про восемьсот рублей четыре копейки. Да ещё его жена подала на развод, и теперь требует от государства вернуть ей 140 миллионов в мешках, поскольку они являлись её личным нажитым имуществом. Я даже не сомневаюсь, что вернут. Это такие чиновничьи бандитские кланы: они распиливают госбюджет, разваливает страну и уничтожают в ней всё гармонично прогрессирующее!!

Мужики согласно загудели и затоптались, уверяя друг друга, что жизнь наступила настолько трудная, что и украсть стало нечего, а чиновникам на всё наплевать. Внушительно круглолицый паренёк по кличке Шебуршунчик (полученной за некие странности характера, не позволяющие ему вынимать руки из карманов) даже произнёс слово кремлебляди, правда, не уточняя кого именно он имеет в виду.

– Чепуху ты несёшь, я тебе не верю. – беспокойно заелозил мужичок, повидавший дураков. – У меня тётка живёт в Воронеже, она постоянно мне оттуда звонит и говорит, как хорошо живётся в Воронеже, и до чего люди всем довольны. А брюзги типа тебя всегда найдутся – всяческая алкашня да скоты двуличные – они дальше своего болота ничего видеть не хотят. Отсюда и дрянь прорастает русофобская, и наличие суицидов среди молодёжи, типа каждый хочет выебнуться тем, что кококо-потерянное-поколение-один-я-ни-такой-как-фсе!.. Я так понимаю, что это не потерянное поколение, а просто пидорасы. А пидорасы были всегда, и коррупция была всегда, и только Путин может всё это пресечь и побороть, но ему олигархи не дают, а олигархов к нам из Америки прислали.

Мужики почтительно заслушались и сделали вид, что они сами о чём-то таком давно догадывались, но никто толково им этого разъяснить не мог. Или не хотел.

– Не выражайся грубо, тут же дети! – ещё раз призвал Алексей Николаевич.

– А чего я такого сказал?.. Пидораса как ещё назовёшь, если он пидорас?..

Алексей Николаевич не знал, как ещё назвать пидораса и пожал плечами.

Во дворе появился сутуловатый, расслабленно гундящий мужичок Михалыч. Чудным образом он умудрялся одновременно смотреть в глаза собеседника и изучать пространство вокруг него сантиметр за сантиметром, неизменно обнаруживая что-то практически важное. Он не был компанейским мужичком, и даже отчасти всех раздражал, но сегодняшнее любвеобильное солнышко приманивало к душевным разговорам и не таких мозгоклюев.

– Чего шаришь, Михалыч? Чего такого хорошего потерял? – приветствовал его улыбчивый Толян. – Зачем солнечными лучиками раздражаешь обонятельные нервы?..

– Ась? – откликнулся Михалыч, подходя ближе.

– Говорю, что неугомонный ты слишком человек! Рыскаешь целыми днями по посёлку, ищешь чего-то, а ни с кем не делишься найденным! – игриво пожурил Толян.

– Выдумываешь ты про меня, дружок, ничего я не ищу! Я старенький совсем, мне ничего не надо! – сердито фыркнул Михалыч, перескакивая глазами с одной веселящейся физиономии на другую. – Вот раньше, при коммунистах, можно было и поискать, раньше на дорогах и деньги валялись – по пять копеек люди находили, и даже по десять, и тогда на эту мелочь можно было булку в магазине купить – а сейчас ничего не валяется.

– При коммунистах раньше и квартиры бесплатно давали, а сейчас сам себе всё покупай. – вздохнул Санёк, имеющий странное свойство постоянно ковыряться пальцами в ушах, как будто в голове его очевидно сквозило. – Сейчас, чтоб квартиру купить, надо деньги иметь, а деньги надо ещё постараться заработать.

– Хоть в ипотеку по уши залезать, хоть так квартиру купить – это большая проблема. – со знанием дела прогундосил Михалыч. – Сейчас полно таких ловкачей, что ты придёшь к ним квартиру покупать и деньги заплатишь, а потом окажется, что ты вместо квартиры купил бумажку, которой можно жопу подтереть. Причём, бумажка со всеми подписями и печатями, и заверена нотариусом. Да только жопе на эти печати глубоко плевать.

– Да не выражайтесь вы, сколько вас просить! Дети же! – напомнил Алексей Николаевич.

Михалыч смущённо засопел.

– Даже если и купишь квартиру, то соседи этакими пакостниками окажутся, что проклянёшь всё на свете. – заявил Шебуршунчик. – Помните, братцы, в двенадцатом доме раньше бабка жила – совсем свихнутая?.. Вся свою однокомнатную квартиру мусором завалила с ближайшей помойки, а в подъезде вонь непроходимая стояла. Помните, она бывало торчит такая у подъезда, всем головой кивает, тоже типа здоровается, а потом вдруг присядет, чтоб по-маленькому сходить или нагадить кучу?.. Посидит, справит все дела – и обратно домой уйдёт. Никого не стеснялась.

– Помним, как же. – с удовольствием крякнул Михалыч. – Сын её лечился в туберкулёзном диспансере, от армии косил, а потом в Америку уехал. Письмо мамке написал, она его частенько вслух мне читала: «Здравствуй, маменька. – пишет. – Хорошего тебе настроения, ежели не померла. А ежели померла, так мне срочно выезжать следует и квартиру продавать.»

– Ну, квартиру бабкину и без его помощи продали, и новые жильцы стали мусор вывозить. Собрали два контейнера огромных таких – помните? – за ними специальная машина приезжала. В бабкиных завалах даже мопед нашли старый, советский ещё – я понять не мог, как она его домой притащила. Совсем хиленькой старушка-то была.

– Это мой мопед. – вспомнил Санёк. – Я его выкинул, когда сломался окончательно, а бабка подобрала.

– Точно твой?.. Я позапамятовал, это у тебя «Верховина-3» мопед был или «ЗИФ-77»? – спросил Михалыч, выказывая себя знатоком старинной техники.

– «Верховина» у него была. – буркнул космонавт Сява. – Говно, а не мопед. Но хороший.

– Когда-то был хороший мопед. – грустно сказал Санёк. – И даже отличный. А потом сломался и стал плохим. Разве я поспешил бы его выкидывать, если б он был хорошим?.. Разумеется, я бы таким делом заниматься не стал. Катался бы себе по-прежнему и радовался. А так он сломался, и я его выкинул.

– Понятно. – покладисто улыбался Толян. – Всё мне теперь понятно с вами.

– Я когда не в посёлке Октябрьском жил, а в Дядьково, то у нас, в доме неподалёку, тоже одна чеканутая жила. – вступил в беседу шустрый малый Петюня, не выговаривая некоторых шипящих звуков, но вместо этого совершая жест двумя пальцами, как бы втыкивая кому-то в глаза. – Она в квартиру таскала не только старый хлам, но даже пищеотходы, и при этом была страшная пьяница. Однажды, зимой, в тридцатиградусные морозы, непонятно что случилось: либо горы мусора проломили её окно, либо сама хозяйка разбила, но половина хаты промёрзла за ночь, а в другой хозяйка спала бухая и ничего не чувствовала. И весь этот мусор, все эти помои, и вся эта вонючая дрянь – за ночь замёрзла, превратилась в лёд. А днём принялась потихоньку таять. У соседей снизу, с потолка, начал капать конденсат – они понять ничего не могли, хотя знали, что их соседка чеканутая и квартиру в помойку превратила. За дверью, когда её вскрыли, оказалась обледенелая стена из мусора – тётка явно обладала талантом монументального конструирования. Эту стену отбойным молотком долбили два часа, а когда до комнаты хозяйки добрались, то она оказалась мёртвой. Рабочие говорили, что она лежала типа просроченной снегурочки, но соседи всё равно нервничали и очень убить её хотели, чтоб по второму разу сучка померла.

– Ох уж эти женщины!.. И в молодые лета ведут себя не без чудачества, а когда старость нагрянет – дуреют окончательно. – со вздохом произнёс Шебуршунчик.

– Тут такая закономерность: когда женщина сжимает и разжимает лобкокопчиковую мышцу – она делает два дела одновременно: она себе тонус повышает и партнёру побольше удовольствий доставляет. – внезапно изрёк мужичок по кличке Длинный Хер. Он действительно имел вызывающе высокий рост и напоминал колонну римско-коринфской архитектуры. И был немного помешан на сексе.

Приятели с любопытством посмотрели на Длинного, ожидая продолжения пикантного монолога, но Длинный сказал всё, что хотел и замолчал.

– Ты это к чему? – подтолкнул его в бок Михалыч.

– Не знаю, к чему… – замялся Длинный. – Вот думаю, у женщины в головном мозге подобная подвижная мышца есть. Женщине нравится дурачиться, она от этого процесса испытывает оргазм бабский – а мы в недоумении. Думаем, свихнулась Маринка!..

Мужики понимающе хмыкнули. Маринка была женой Длинного, и характером обладала показательно-неустойчивым.

– Если про алкашню рассказывать, то я знаю один случай. – сообщил Шебуршунчик. – Но он печальный, потому что там парнишку засудили на десять лет, а он был не виноват, он просто пьяный был. А судья ему говорит: если бы ты был пьян, то не помнил бы всего того, что с тобой случилось, а так как ты всё помнишь, то получается, что ты пришёл на суд и нагло врёшь, что не виновен. И впаял десять лет колонии строго режима. А потом выяснилось, что этот судья оформил на жену акции ликёроводочного завода, и на телевидение пропагандировал культуру праздничного застолья. Достаточно циничная ситуация – как не посмотри.

Мужики озабоченно притихли. Санёк заметил, что если бы он был судьёй, то судил бы всех по справедливости, а иначе и браться за судейство не решился бы. Толян улыбнулся и мечтательно выдал, что к такому судье, как Санёк, он бы и сам ходил судиться хоть каждый день. Даже просто так. Двинул в магазине какой-нибудь чувырле по физиономии – и сразу пошёл к Саньку на суд. Главное, чтоб судил по справедливости.

– А ведь тот ликёроводочный судья не только парнишку засадил, про которого Шебуршунчик знает. – уверенно засопел Сява. – Наверняка сажает всех, кого вздумается, да тех, кто ему взяток не даёт. Вот вам и разница между нашей рассиюшкой и странами Запада. В цивилизованных странах этот хмырь давно бы лишился сана судьи и сел в тюрягу лет на десять. А у нас справедливость закрывает глаза всякий раз, когда это кому-либо выгодно, и хочет, чтоб мы мозги себе ненужными воспоминаниями засоряли, типа в лихие девяностые было ещё хуже, а при путине рассиюшка поднимается с колен!.. А я не знаю, поднимается ли Россия с колен, я этого в упор не вижу.

– Потому что дальше своего рыла ты ничего не видишь. – обволакиваясь тягучим сигаретным дымом, сказал мужичок, повидавший дураков. – Ты как тот жук навозный, который кроме говна ничего не хочет видеть, потому что ему, кроме говна ничего не надо.

Сява иронично скуксился и развёл руками, как бы пытаясь спросить а где тут есть вообще не говно, но вслух ничего не спросил.

– Сейчас хорошо тем, кто имеет кучу богатств и политическую благонадёжность. – уверенно сообщил Михалыч. – Деньги способны вершить чудеса, и поэтому олигархи не хотят, чтоб у людей было много денег. Не хотят, чтоб для простого человека было много чудес на свете.

– У народа природные богатства слямзили, а теперь жируют. – вспылил Длинный. – Природные ресурсы должны всем принадлежать, а они принадлежат только шайке богатеев, что совсем не комильфо. И по телевизору с утра до ночи показывают чепуху всякую: сплошные гомосексуалисты, сатанисты и атеисты!.. Скоро честному человеку и выебать некого будет.

– Да откуда вы такие выражения берёте, мужики? – озадачился Алексей Николаевич. – Ну, честное слово, следите за языками. Что из наших детей вырастет, если они разной похабщины наслушаются?..

– Прости, Алексей Николаевич. – смутился Длинный. – Не сдержался.

Толян грустно улыбался и предавался безмолвным мечтаниям о тех днях, когда торжество справедливости обрушится на него самого и близких ему людей. Но фантазия почему-то не распространялась дальше идеи продавать всем дешёвую водку, и улыбка Толяна становилась всё грустней и грустней. Долго молчал и не вмешивался в беседу самый скромный мужичок из компании – бывший участковый милиционер Антипенко, про имя и отчество которого не знали даже в районном отделе УВД. Но тут заговорил.

– Пойми, дружок, что не каждый богатый человек становится счастливей от своего богатства. – с присущей ему строгой ласковостью заговорил Антипенко, обращаясь к Длинному, но имея в виду и всех прочих. – Да, схематично он радостен и уразумевает, что при статусе олигарха многое может себе позволить. Но на этом всё счастье и заканчивается. Дальше он попадает в плен своего статуса, и ему на мозги ежечасно капает психотронная агрессия: фэшн-индустрия, биржевые котировки, телефонные звонки из правительства!.. Вдобавок ко всему, жена его – настоящая блядь, и заменить её не на кого, поскольку все красивые девки вокруг – такие же бляди. И у других олигархов жёны натуральные бляди, а если говорить по сути, то, кроме блядей, рядом с ними никого и не может быть. В чём же тут счастье, дружок?.. Богатство разрушает светлые мечты и идеалы, а далеко не каждый способен жить счастливо, не имея мечты.

– Да ну. – не поверил Сява. – Давай мне миллион каждый месяц – увидишь, как мне будет заебись.

– Пропьёшь ты этот миллион и сдохнешь. – шутливо пообещал Антипенко. – А вот если дать тебе один рубль – так ему ты обрадуешься в меру положенного и потратишь на лёгкое приятное удовольствие. Рубль получается лучше миллиона. Полезней.

– Да ну. – загрустил Сява. – Мне и рубля никто не даст.

– Да вот тебе рубль, Сява! – затейливо улыбнулся Толян и вытащил тускло-шуструю монетку. – Радуйся потихоньку.

Некоторые мужики также, нарочито ворча и ёрничая, отдали Сяве по рублю. Тот недоверчиво затих и развёл руками, благодаря за подарки.

– Только не пропей. – не без зависти проследил Михалыч за рублями, припрятанными Сявой в карман. – Вы тут люди ещё молодые, и многого не понимаете, и думаете, что проживёте до старости без особой печали и нужды. Но не всякому дано умение работать качественно и регулярно, не у всякого силы воли достаточно, чтоб водки не пить, а зачастую есть и просто больные люди – тут уж никто не виноват, что они больные, так уж природа распорядилась. Такой вот наблюдается непрагматичный пессимизм у природы.

– Алкашня потому что, а не пессимизм. – категорично высказался мужичок, повидавший дураков. – Колдыри синюшные, никого толку от них нет. Как бормотуху жрать – на это у них деньги имеются, а как жене и детям колбасы купить – так сразу отговорки найдутся. Всё за них чужой дядя должен делать, пока они будут ныть за несчастную жизнь и бормотуху лопать; чужой дядя должен за них жопы подтирать.

– Напрасно ты так про алкашню. – заговорил Петюня, невольно облизывая сухие губы. – Никогда, братцы, не ставьте себя выше тех, кто низко пал, дабы самим в один прекрасный день не приложиться к пузырьку с денатуратом в обществе потерянных людей где-нибудь в подвале. Поверьте, вы сколько угодно можете давать гарантий, что такого с вами не случится, а вот оно именно, что и случится, и никто от этого не застрахован.

– Организмы ежели требуют! – вздохнул Шебуршунчик.

– Вы меня превосходно знаете, я и сам лет десять назад оказался в подобной ситуации, был вот такой же алкашнёй. – продолжал делиться наболевшим Петюня. – Пил всякую гадость, ночевал неизвестно где. Я думаю, сейчас не надо объяснять, почему это со мной произошло, но я нашёл силы выкарабкаться, и сначала встал на колени, а затем уж и на все четыре ноги. Вернулся к нормальной жизни и любимой работе. Теперь активно отдыхаю и занимаюсь спортом, а если дома сижу перед телевизором, то смотрю не глупые сериалы, а документальные фильмы и прочие развивающие передачи. Но стараюсь не проходить мимо тех, кто на улице просит помощи. И мне не важно, зачем человеку нужны эти деньги, зачем он их у меня просит – на бутылку или на кусок хлеба – это не моё дело. Моё дело или дать денег или пройти мимо, не осуждая и не кривя лицо. И вот совсем презираю тех людей, которые начинают им нравоучения читать, говорят: работать надо, пить бросай!.. А сами-то вы много наработали? – хочется мне спросить. Чай, пять смен подряд на урановой шахте отрубили?.. И много ли вы заработали на такой своей работе?.. Где эти ваши трёхпалубные яхты в Бискайском заливе?..

Мужики сочувственно поёжились и покосились на мужичка, повидавшего дураков, ожидая, что он скажет на этот счёт.

– Достали меня всякие моралисты, трансгуманисты и глобалисты, которые ничего не смыслят в сознании человека и пытаются всех приспособить под себя. – заявил мужичок и достаточно красноречиво покосился на Петюню. – Они думают, что сознание человека, это такая удобная фиговина, которую можно засунуть хоть куда: хоть в компьютер, хоть в робота, хоть в урну на избирательном участке. Это попахивает шизофренией, а поскольку гуманистам ещё и свойственно быть материалистами, то это делает их идеологию ещё более опасной и нуждающейся в пресечении.

Петюня тревожно побледнел и взглядом поискал поддержки у приятелей. Приятели загудели набором веских отзывчивых слов и предложили не начинать дворовые свары и раздоры, поскольку они здесь собрались культурно поговорить, а подраться можно в другой раз. Тут по двору быстро прошёлся дядя Валера со своей собакой, в виде неубедительном и неразговорчивом. Впрочем, собака слащаво улыбнулась, завидев Алексея Николаевича и, кажется, озорно подмигнула.