Читать книгу "Собака Раппопорта. Больничный детектив"

– А кто писал назначения для девятнадцатой палаты? Не вы ли сами?

– Я сам.

– Понятно. Значит, вы самостоятельно решали, кого вам наблюдать, а кого – нет?

– Получается, что так.

– Хорошо, – следователь подробно все записал. – А как же соблюдение режима? Точнее, его нарушение? Давайте говорить начистоту: дело выглядит так, что ночью в отделении состоялась пьяная ссора, и кто-то ударил вашего больного бутылкой по голове, в туалете. Как же могло получиться, что вы не в курсе?

– Было очень тихо, я повторяю, – не сдавался Прятов. – Насколько я понимаю, все произошло, пока меня не было. В отделении оставался средний персонал: медбрат и медсестра. Спросите у них.

– Спрошу, – зловеще пообещал следователь. – Что вы можете показать о потерпевшем?

– Ничего ценного, – быстро ответил Александр Павлович, думая о жалобе – успел ее написать Кумаронов или нет? Отправить по назначению, судя по поведению Дмитрия Дмитриевича, не успел точно.

– Вот это уже странно, – нехорошо улыбнулся тот. – Вы же его лечили!

– Довольно недолго, – парировал Прятов. – За пару дней человека не узнаешь. Или вас, может быть, диагноз интересует? Анализы? Лечение?

– Диагноз мне уже известен, – покачал головой следователь. – Меня интересует личность и ваши отношения с этой личностью. Неужели у вас даже первого впечатления не осталось?

– Нет, – как можно суше ответил Александр Павлович. Он очень глубоко переживал происходящее и сжал кулаки. Следователь покосился на них:

– Почему вы нервничаете?

– Собираюсь с силами, – измученно повинился Прятов. – Я все-таки с дежурства. Доктор не лошадь.

– Понимаю. И все же – как насчет первого впечатления?

– Если вы о личности, то оно, повторяю, довольно блеклое. Человек, как человек… – Он чуть было не брякнул, что Кумаронов был блатным, но вовремя сообразил, что вывести это следователь никак не мог сам, так как Кумаронов попал в общую палату. И просвещать следователя ни к чему, иначе можно навредить Николаеву и Васильеву. Тогда ему точно конец.

Следователь с минуту подумал.

– В отделении не было посторонних? – спросил он резко. – Вы никого не встретили? Родственники, гости из других отделений?

Прятов решительно отвечал, что посторонних не было.

– Распишитесь, – приказал гость.

18

Следующей была допрошена Марта Марковна, которая не сообщила ровным счетом ничего, но чем-то расположила к себе следователя.

Он откинулся на спинку стула и даже немного отъехал на нем из-за стола, наслаждаясь искренним волнением Марты Марковны. И начал беседу со своего излюбленного вопроса: что, дескать, она может рассказать по сути дела?

Та схватилась за свою областную мясомолочную грудь.

– А что я? Я-то что знаю? – спросила она испуганно. – Вон у них спрашивайте! – Марта Марковна свела глазки в кучку и указала пухлой рукой на дверь. – Такая пьянь, такая сволочь, все до единого, не люди, а скоты!..

Следователь согласно кивал, сдержанно улыбаясь.

– Ну а все-таки? – повторил он настойчиво. – Не ссорились, не дрались между собой?

Марта Марковна испуганно замахала руками.

– Я что им, сторож? Избави бог! Каждое утро выгребаем эти проклятые пузырьки, и когда же они все упьются…

Следователь остановил ее жестом.

– Хорошо, – он вновь улыбнулся, и видно было, что эта гримаса ему непривычна. – А что вы скажете о вашем молодом докторе?

– Молодой, – с готовностью кивнула старшая сестра. – Образованный. Вежливый и культурный, со всеми на «вы». Ни разу пьяным не видела, ни разу запаха не учуяла…

– А вот его отношения с больными…

– А какие отношения? Хорошие отношения! Благодарность ему была, и не одна, письменная! Не то что иные, – Марта Марковна понизила голос. – Я вам скажу, что многие у нас… недалеко ушли от этих, скотов, которые упились бы все поскорее, насмерть…

Поговорив с Мартой Марковной о жизни, следователь отпустил ее и пригласил Мишу. Тот вошел вразвалочку, имея в лице неуловимое сходство с осведомителем царской охранки. Небритость делала его физиономию похожей на пухлый блин – недопеченный и чем-то посыпанный.

– Вы находились в отделении всю ночь, – следователь взял быка за рога. – Это так?

– Наверное, да, – буркнул тот нерешительно.

– Так наверное или да?

– Всю ночь, – кивнул Миша. – Находился.

– Тогда я жду от вас подробного рассказа о ночных событиях.

– Никаких событий не было, – забубнил Миша. – Сделали вечерние инъекции, выпустили мочу, перестелили. Катетеры поменяли, трубки то есть… Температуру смерили. Перевернули, кого положено. Сели смотреть телевизор…

– Телевизор, – язвительно повторил следователь.

– Ну да.

– Хорошо. Посторонних в отделении не было?

– Я не заметил, – осторожно ответил медбрат.

– А проверяли?

– Проверяли, – энергично закивал тот. – Я же говорю – инъекции, моча…

– Это перед сном, – не отставал следователь. – А после?

Миша уставился в пол.

– Не стану же я заходить каждую минуту… В инструкции не сказано.

– А к тяжелым больным? – Из рассказа Прятова следователь, конечно, помнил, что никого особо тяжелого в отделении не было.

– Нету таких, – сказал Миша, подтверждая тем самым слова доктора.

Следователь разочарованно дописал страницу и перевернул очередной лист.

– Ну, допустим. Давайте о звонке, которым вызвали дежурного врача. Вы помните, во сколько это было?

– Около двух часов ночи. Очень хорошо помню.

– А почему вы вдруг запомнили?

– Ночью, когда звонят, всегда почему-то на часы смотришь.

– Допустим и это. Вы принимали звонок? Или кто-то другой?

– Точно так. Я принимал.

– Вы узнали голос?

– Нет, – честно признался Миша и даже слегка поежился. – Он мне знакомым показался, но каким-то необычным. Как будто душил его кто, что ли… Жутковатый голос, нечеловеческий даже.

– Мужской или женский?

– Черт его знает, – Миша развел руками.

– И вы не стали выяснять?

– Да чего выяснять, у них в приемнике каждый день люди меняются. Всех не упомнишь. И гнусавые попадаются, и хрипатые, и с кашей во рту…

– Ну, хорошо. А если это чье-то хулиганство? Вы об этом не думали?

Миша непонимающе заморгал.

– Глупая шутка, – смягчил формулировку следователь.

Тот неопределенно пожал плечами, вспомнив о малолетках с педиатрии. Они, больше некому.

– Пробежится доктор – и ладно, здоровее будет? – в голосе допрашивающего обозначилось прокурорское ехидство.

Миша сделал некий жест, допускавший произвольное толкование.

– Дальше что было? – осведомился следователь, выдержав неодобрительную паузу.

Миша вдруг зевнул: широко, сладко.

– Дальше охранник пришел.

Следователь весь подобрался, глаза его зажглись:

– Охранник? Зачем? Кто его звал? Тоже незнакомый голос?

Странности минувшей ночи постепенно начали доходить до Миши. Впервые на его лице появилось некоторое подобие тревоги.

– Вот ведь черт! Он сказал, что мы его и вызвали…

– Но это было не так, я правильно понял?

– Не так. У нас была тишь да гладь. Он походил по палатам, посмотрел…

– В девятнадцатой был? – быстро спросил следователь.

Миша кивнул.

– Был. И в девятнадцатой, и не только. Все на месте, сказал. Да я с ним сам ходил в девятнадцатую…

– И в туалет заглядывал?

– Не знаю. С него станется. Я не смотрел.

– Так, – следователь отложил ручку и побарабанил пальцами. – Где он сейчас?

– Дрыхнет, небось, внизу, если домой не ушел.

Следователь, прихватив протокол, встал, распахнул дверь и зычно позвал кого-нибудь; на зов прибежал не кто-нибудь, а лично Васильев. Ему было поручено немедленно связаться с приемником и принять меры к задержанию охранника до особого распоряжения. А лучше – сразу тащить его сюда, на этаж.

Поджав губы, следователь вернулся за стол.

– Что потом? – спросил он уже равнодушно.

– Потом вернулся доктор, – ответил Миша. – И лег спать. И мы легли, – он немного смешался, употребив множественное число.

– «Мы» – это вы с дежурной сестрой? – немедленно и безошибочно вцепился в местоимение следователь.

– Да, – бесшабашно сказал Миша, глядя ему в глаза. – У нас одно помещение, для всех. Притесняют средний персонал.

– Понятно. То-то вы расстроены. О дальнейшем, я полагаю, спрашивать бессмысленно. И все же, для протокола – может быть, вы что-то слышали? Может, видели?

Миша с фальшивым сочувствием покачал головой.

– Как можно? Зачем мне скрывать? Мне пока на нары не хочется…

– Сразу и нары, – осклабился следователь.

19

Казака задержали на выходе из корпуса, когда он был уже вполне целеустремлен и собирался навестить ближайший ларек.

Задерживали всем приемным отделением, куда поступила команда от самого Николаева. Казак топтался, обшаривая бездонные карманы в поисках денег. Сосредоточенное выражение на его лице мгновенно сменилось яростью.

– Тихо, тихо, – сказали ему, окружая и приближаясь с опаской, как к бешеному животному.

Его взяли в кольцо и начали теснить к парадному входу. Охранник сверкнул глазами и потянулся за кнутом. Тут же грянул нестройный хор:

– Главный распорядился! Главный!

Опешившего казака, который никак не мог взять в толк, какие-такие позабытые во хмелю преступления вменяют ему в вину, втолкнули на лестницу. А дальше он стал подниматься сам, поминутно оглядываясь.

В кабинет Васильева он вошел не без опаски, но довольно нагло.

Следователь приступил к допросу и сразу встретил ожесточенное сопротивление.

– Не знаю я ничего! – От возмущения у казака распушились усы. – Разбудили, дернули… Среди ночи, между нами говоря!

– И вы так сразу и пошли, едва свистнули?

– А куда деваться? У них тут черт-те что…

– Это вы о чем? – подался вперед следователь. Казак смекнул, что сболтнул лишнее, и стал внимательно разглядывать стены и потолок.

Следователь многозначительно сопел.

– Вы всегда так ходите? – спросил он вдруг.

– Как это – так?

– Ну, в вашем наряде… Сапоги, плетка…

Казак раздулся:

– У меня дед расказаченный… Мы – потомственные казаки, с Дона…

– Ладно. Это к делу не относится. Так что вы там говорили об отделении?

– Бухают круглые сутки, – казак отвел выпуклые глаза.

– А вы откуда же знаете?

Тот, пойманный за язык, молчал.

– Откуда вам известно, что в отделении распивают спиртные напитки? – строго повторил вопрос следователь.

Казак сорвал фуражку, шмякнул об пол и выложил все, что смутно помнил о событиях позапрошлой ночи.

Следователь сразу отметил про себя, что в просмотренных им историях болезни ничего не сообщалось о ночном инциденте.

– А не случилось ли у вас позавчера какой-нибудь ссоры? – спросил он задумчиво. – Во время пиршества или после?

Охранник побледнел.

– Боже упаси! С кем? С больными людьми?.. Да я же с сознанием…

– Не знаю, не знаю… Затаили обиду. Вызвали доктора в приемник, а потом – самого себя. Иначе как вам здесь появиться, с плеткой-то? Пошли с обидчиком в туалет, слово за слово… А после запамятовали, это бывает в нашей практике.

Казак ломал руки. Он понимал, что следователю не объяснить – в отделение можно было явиться не то что с плеткой и в сапогах, но даже в буддийском одеянии. Даже въехать на коне, размахивая саблей.

Следователь вдруг раздул ноздри и потянул воздух.

– От вас так разит, что закусывать хочется!

– Горло болело, – возбужденно оправдывался казак, немало уже научившийся от охраняемых в смысле причудливых версий, поясняющих запахи.

– Вы уже под статьей ходите, – пригрозил ему тот. – У вас реальный шанс покинуть больницу вместе со мной… Что вы делали в отделении?

Казак торопливо пустился рассказывать, явно довольный тем, что уж сегодняшний визит не выветрился у него из памяти.

– Вы заходили в палаты?

– Так точно.

– И в девятнадцатую?

– В нее первую.

– Что вы там увидели? Постарайтесь ничего не забыть! Это в ваших интересах!

– Мы же с Мишаней были! – радостно взвился казак, обнадеженный. – Его спросите!

– Спросим всех, – пообещал следователь. – Потерпевший был на месте?

– Кемарил… прямо в ботинках лег, торчали. Я еще одеяло поправил, прикрыл ботинки…

– Откуда вы знаете, о ком я говорю?

– То есть – как? – смешался казак.

– Откуда вы знаете, что я говорю о гражданине Кумаронове?

– Так все же говорят, что это его, – пробормотал воин. – А разве еще кого-то?

– И вы так хорошо знали его койку?

Казак виновато опустил глаза. Было понятно без слов, что да, знал хорошо. С позапрошлой ночи.

Следователь постукивал авторучкой по столу.

– Кто отсутствовал в палате?

Охранник неожиданно перекрестился:

– Все, все были! Я пересчитал… Храп стоял, да свист…

20

Лена отлучилась на пищеблок, и ее допрос отложили. У двери в девятнадцатую палату следователь задержался и скосил глаза на бабулю, чем-то уже недовольную с утра пораньше. Его сопровождал Васильев, изображавший максимальную предупредительность.

– Давно она здесь? – осведомился следователь.

– Порядочно, – кивнул Васильев.

Тот склонился над бабулей:

– Гражданочка! Здравствуйте! Вы слышите меня, гражданочка?

– Ы-ы-ы! – отозвалась бабушка с нескрываемой злобой и потянула на себя тонкое вонючее одеяло.

– Гм, – недовольно сказал на это следователь.

– Пользы не будет, – заметил Севастьян Алексеевич. – Зря потеряете время.

Неприятный гость ответил протяжным вздохом, выпрямился и толкнул дверь.

– Всем очистить палату, – приказал заведующий. – Побыстрее! Кроме Гавриловых.

Тела на койках зашевелились. Из-под простыни выглянул мутный и раздраженный глаз Лапина. Каштанов, охая, стал сползать с койки задом. Хотел встать на ноги и сразу повалился навзничь.

– Они все ходячие? – осведомился следователь.

– Когда как… Приспичит, так побегут бегом, – вырвалось у Васильева.

Из всей палаты наибольшую подвижность сохранял Хомский. Подобострастно суетясь, он сгреб какую-то дрянь и боком протиснулся в дверь, стараясь не задеть следователя. Тот смерил его знающим взглядом, имея длительный опыт общения с подобными лицами вне больничных стен.

– Далеко не уходите, – Васильев сделал Хомскому страшное лицо. Хомский прижал к груди руки с полотенцем, которое тоже куда-то нес, и проникновенно закивал.

Братья Гавриловы выглядели еще хуже, чем накануне. Воздух в палате стоял такой, что следователь на миг прикрыл глаза, заподозрив, что очутился в родной атмосфере милицейского обезьянника. Братьям было явно противопоказано столь длительное и неподвижное пребывание вдвоем; они и без того мало чем отличались друг от друга, а здесь, пока они лежали на койках, между ними начала костенеть незримая связь повышенной прочности, астральный тяж.

Не без труда установив личность каждого, следователь приступил к дознанию. Он присел на табуретку и едва не наподдал переполненное судно, в котором плавали горелые спички.

– Спали очень крепко, – сразу сказали близнецы, не дожидаясь вопроса.

– У вас вчера не день ли рождения был? – поинтересовался следователь.

– На той неделе будет.

– О, – тот взглядом выразил соболезнование Васильеву. – А вчера – репетиция?

– Это почему? – братья шли в глухую несознанку.

– Реквизитом пахнет.

– Мы полоскали рот, – объявили близнецы. – Настойкой овса. У нас пародонтоз. Мы укрепляем десны, зубной врач прописал.

– Про соседа расскажите, – вздохнул следователь. – Покойного. Когда вы видели его в последний раз?

Братья Гавриловы видели Кумаронова в последний раз перед тем, как синхронно лишиться чувств. Точного времени они указать не могли. Все плавало в дымке. В умозрении всплывали отвратительные рожи, порхали стаканы и бутылки, плясали пол и потолок; в ушах звучала длинная разбойничья песня без начала и конца. Соседи по палате, представленные собственными летучими образами, парили в недосягаемой вышине и сокращались от хохота. Пыльные углы полнились чертями – пока не очевидными, но уже угадываемыми.

Сухо плюнув, следователь встал и вернулся обратно в кабинет Васильева. Лена между тем, выглядевшая сытой и похорошевшей, уже сняла в сестринской халат и проверяла сумочку. Ее призвали к ответу и задали те же вопросы, что и всем остальным. Нет, она не выходила после полуночи. Да, Александр Павлович уходил в приемное. По телефону разговаривал Миша. Да, по коридору кто-то ходил, но мало ли, кто там ходит – в туалет захотел…

– Именно туда, – согласился следователь.

Лена не поняла иронии и повторила показания Миши. Да, приходил охранник. Она сама уже лежала и не вставала.

– Почему бы и не встать было? – осведомился дотошный гость.

Лена не затруднилась ответом. Она лежала голая, но это никого не касается. Оставив вопрос повисшим в воздухе, она нагло, не мигая, смотрела следователю в глаза. Да, пришел охранник. Они с Мишей вышли. А затем вернулся Александр Павлович. Потом пора было спать, потому что даже в телевизоре кончились передачи, и съели уже тоже все.

Следователь мрачно взирал на ее неестественно черные волосы.

– Вы краситесь? – спросил он неожиданно.

– Я блондинка, – ответила Лена с вызовом.

– Понятно, понятно.

Скоро ее отпустили и вызвали Лапина. Его показания мало чем отличались от рассказа братьев.

– Ну-с, гражданин Лапин, – по голосу следователя было ясно, что надежды его таяли с каждой минутой. – Поделитесь с нами своими наблюдениями. Вы ведь, если не ошибаюсь, ходячий? Когда устраиваете себе анестезию?

– Нужда заставит – побежишь, не то что пойдешь, – угрюмо ответил Лапин, похожий на сказочного лешего.

– Это точно. И вот что меня интересует: не заставила ли вас нужда побежать и ударить соседа бутылкой по голове?

Лапин сочувственно и бледно улыбнулся:

– Бутылкой, говорите? А на что мне бутылка? Вы вот это видели? – Он привстал и сунул следователю под нос огромный кулак. – Я мастер спорта, я этой вот рукой, да клюшкой – знаете, что?… – Лапин стал задыхаться от негодования. – Бутылкой! Я этим кулаком канадцев, когда они…

Он упал на стул, задыхаясь и не находя слов.

– Охотно вам верю, – успокоил его следователь. – Тогда напрягите, пожалуйста, свою память и постарайтесь поподробнее рассказать…

– Да не о чем мне рассказывать! Спал я, как убитый!

– Ну, убитый-то как раз не спал, – цинично заметил тот.

– То-то и оно, – Лапин выдохся, у него начинала болеть голова. – Меньше знаешь – крепче спишь…

Не порадовал и Каштанов. Его заранее усадили в коляску и держали наготове возле двери. Каштанов отказался от помощи Миши и въехал сам, проворно накручивая огромные колеса.

Каштанов ничего не знал. По его словам, он уснул мгновенно, как только принял снотворное.

– Вам дают снотворное? – поразился следователь. – И как вы только живы после такого коктейля!

Дельтапланерист застенчиво улыбнулся, не желая без нужды похваляться закалкой.

– Во сколько же вы заснули?

– Я на часы не смотрел. Наши еще и не начинали…

– Чего не начинали?

– Пулю расписывать, – нашелся смекалистый Каштанов после паузы.

– Что-то я там не видел никакой пули, – прищурился следователь.

– Так может, и не писали.

Представитель власти помолчал. Он и так уже видел, что от Каштанова толку мало.

– Ну, а вообще как самочувствие? – спросил следователь для порядка.

Каштанов выставил большой палец:

– Во! Если бы не пятки, побежал бы домой сию секунду…

– Босиком бы пробежаться по росе, – пробормотал тот. – Но у вас, как мне сказали, не только пятки, но и голова пробита…

– А это пустяки, не мешает.

– Не смею больше задерживать, – следователь встал, с шутовской почтительностью распахнул дверь и вжался в стену, пропуская наездника.

…Ломая руки, вошел вконец измученный Васильев.

– Еще кто-нибудь? – следователь пощелкал пальцами, обращаясь к Севастьяну Алексеевичу. – Был, по-моему, еще один, который с полотенцем.

– Хомский, – мучительно усмехнулся Васильев. – Местный старожил и активист.

21

Хомский вошел в кабинет с крайне серьезным и угодливым выражением лица.

– Садитесь, – утомленно предложил ему следователь.

– Благодарствую, – Хомский сел. Запах от него шел вполне вразумительный, но казался таким древним, слившимся с самим существом носителя, что не раздражал, а скорее, наводил на экзистенциальные размышления.

Сидящий за столом какое-то время молчал. Хомский был в очереди последним. Оставались еще буфетчица да уборщица с сестрой-хозяйкой, но следователь не ждал от них никаких откровений. Слово «благодарствую», которым Хомский отозвался на приглашение сесть, говорило о многом. Так выражаются в тюрьме, где не принято говорить «спасибо».

Первый вопрос таил в себе откровенную угрозу:

– Если я правильно понял, вы – единственный постоялец палаты, способный к передвижениям в полном объеме?

Прозвучало витиевато, но Хомский все понял. Движения в полном объеме – эти слова он слышал ежедневно во время осмотров и обходов.

Рауш-Дедушкин, не раз показывавший Хомского своим ученикам, с переменным успехом демонстрировал на нем эти движения, стараясь вовлечь в работу все до единого суставы, даже самые мелкие.

Поэтому для демонстрации Хомский с серьезным видом покрутил руками и выставил ногу.

– Не паясничайте, – криминалистика в лице следователя начинала злиться. Направляясь в»«Чеховку»», он подсознательно надеялся на смену привычного для себя контингента общения. Все-таки не гоблинарий на окраине города в «корабле-доме», да еще и с лихим кухонным убийством в придачу; все-таки – белые халаты и атмосфера абстрактного гуманизма, не унижающегося до конкретного. К халатам у него претензий не было, но гоблинарий повторялся.

– Расскажите об отношениях в палате, – приказал следователь.

– Хорошие отношения, – с готовностью откликнулся Хомский. – В палате иначе не выживешь…

– На что это вы намекаете?

Хомский убрался в свою раковину и настороженно притих. Прозрачные глаза бесстрастно взирали на собеседника.

– Как прикажете вас понимать? – повторил следователь. – Вот ваш сосед и не выжил, так? Потому что хороших отношений не поддерживал, верно?

– Олень он был, – мягко сообщил Хомский. – Первоход. Правил не знал.

– Очень интересно. Какие же это правила? Поделитесь, просветите.

Хомский состроил удивленное лицо:

– Так они, гражданин начальник, нигде не прописаны… Молодой, форсу в нем было много. Всех, дескать, куплю и продам. Больница таких не признает…

– Говорите по существу. Кому конкретно не угодил Кумаронов?

Допрашиваемый испуганно замахал руками. Будь у него недавнее полотенце, он стал бы обмахивать следователя, как боксера, проведшего не самый удачный раунд.

– Что вы! Мир да любовь. Угодил всем…

– Так не бывает, – не поверил следователь. – Чтобы никакого конфликта не было – и вот вдруг на тебе, убийство. Может быть, вы боитесь сказать? Мне признались, что вы неоднократно оказывали врачам и сестрам определенные услуги… в смысле информирования. Сейчас самое время повторить. Не бойтесь, я никому не скажу. Я даже записывать ничего не стану.

Хомский едва заметно усмехнулся.

– Никаких конфликтов, гражданин начальник, – заявил он уверенно.

– Ну, насильно мил не будешь, – многозначительно процедил гражданин начальник. – Вы сами покидали палату ночью?

– Ни в коем разе.

– Стало быть, видели, куда и когда выходил ваш сосед?

– Почему же – «стало быть»? – Хомский оказался не так прост и не велся на провокации. – Спали мы, мил человек.

– С чего бы вдруг такой крепкий сон?

– Так лечат нас. Лекарства, процедуры. На поправку идем.

Следователь отложил ручку, подался вперед:

– Послушайте, Хомский. Я не первый год замужем. Таких, как вы, передо мной прошли сотни. Я вас вижу насквозь. Вы пьете без просыпу, спаиваете палату. Я угадал? Вам, наверно, интересно, откуда я знаю?

– Ваша сила, – Хомский рассудительно потупил глаза. – Наше дело – сторона.

– Я запросто могу задержать вас по подозрению в убийстве. У вас было достаточно возможностей и сил, чтобы ударить человека бутылкой по голове. Больше, чем у ваших приятелей-алкашей. Вы выпили, повздорили, и вот результат. Подобных случаев – тысячи. Я не стану городить огород и заберу с собой того, кто мне больше всего понравится. Например, вас.

– Не пыли, начальник, – Хомский как будто подрос, его плечи расправились, в глазах сверкнул опыт. – Метлу привязывай. Что ты мне шьешь внаглую? Я честный фраер, мне западло валить какого-то залетного баклана. Это беспредел!

– Давно от хозяина? – внезапно перебил его следователь, изучая перстни, вытатуированные на пальцах Хомского.

– Четыре года как.

– Статья?

Хомский снисходительно улыбнулся и назвал. Следователь вздохнул.

– Хорошо. Я вижу, ты непростой мужик.

– Мужики в зоне, – возразил Хомский.

– Не цепляйся к словам. Спрашиваю тебя в лоб: ты знаешь, кто замочил оленя?

– Другой разговор, – удовлетворенно буркнул Хомский. – Не могу знать, гражданин начальник. Говорю тебе от чистого сердца.

Следователь долго и молча созерцал Хомского, так и этак примеряя на него очевидный «висяк», «глухарь». Дальнейшие расспросы казались бессмысленными. Слишком тертый калач, чтобы раскалываться без всякой для себя выгоды. Может быть, патрон ему подбросить? Или пакетик с порошком? Может быть, проделать это поочередно со всеми допрошенными? Он тяжко вздохнул: нет никаких гарантий, что не выйдет ошибки. Начнут прессовать не того человека – да что ему, этому Хомскому, в конце-то концов? Ну, вернется на нары – там ему будет не хуже, чем здесь, если не лучше.

– Значит, не договоримся? – сокрушенно вздохнул следователь. За сегодняшний день он успел навздыхаться достаточно, чтобы перед глазами завертелись круги.

– От чистого сердца говорю, – упрямо повторил Хомский.

– Да где оно у тебя, сердце-то? – не выдержал тот и хрястнул кулаком по столу. – Ты его давно пропил, продал в анатомический театр за бутылку бормотухи!

Хомский укоризненно засопел и ничего не сказал.

…Отпустив – даже выгнав Хомского с глаз долой, – следователь раздраженно собрал бумаги. Его не покидало чувство, что кто-то из его сегодняшних собеседников нагло и беззастенчиво лгал.