Читать книгу "Собака Раппопорта. Больничный детектив"

Часть вторая

1

Следствие по делу о насильственной смерти Кумаронова потекло своим чередом. Возможно было, что оно и не текло вовсе, так как после ухода следователя никто из его коллег в»«Чеховку»» не пришел, и никакие оперативно-следственные мероприятия не проводились.

При вскрытии в Кумаронове обнаружились большие скопления алкоголя.

Это укладывалось в общую схему происшествия: тайная пьянка после отбоя, тайная ссора без свидетелей, тайный удар бутылкой по голове, нанесенный неизвестной рукой.

Дмитрий Дмитриевич Николаев имел чрезвычайно неприятный разговор с лицами, поручившими ему спрятать покойного на время призыва.

– Лучше бы он свое отслужил, – такие слова бросили в лицо Николаеву эти разъяренные личности. – Живым бы остался!

– Это еще бабушка надвое сказала, – Дмитрий Дмитриевич, утратив обычную интеллигентность, пошел ва-банк. – Может быть, ему лучше здесь умереть было…

Он знал, что ему нечего терять. И – по большому счету – нечего и бояться. Разберут в горздраве, вынесут выговор. Да хоть бы и сняли. Ну его все к чертям собачьим. Пенсия в кармане – и гори оно огнем.

Посетители тоже знали, что Дмитрию Дмитриевичу бояться нечего. Ограничившись неопределенными и заведомо невыполнимыми угрозами, они покинули его кабинет, и Николаев полез было за валидолом, но передумал, заперся на ключ и хлопнул коньячку.

Коньячок заканчивался. Дмитрий Дмитриевич поднял бутылку повыше и близоруко сощурился, выискивая заранее сделанные насечки на этикетке. Так и есть: в его отсутствие сюда кто-то наведывался и пил. Ключи оставались у дежурной службы, и можно было подозревать любого.

«Ах, дьявол», – пробормотал Николаев, обнаружив, что вор, повадившийся сосать из кабинета главврача, как из коровьего вымени, не поленился и оставил свою насечку, которая точно соответствовала нынешнему уровню жидкости.

В этом угадывалась циничная насмешка.

Дмитрий Дмитриевич, чтобы коньяк никому другому не достался, допил бутылку до конца, из горлышка.

«Вот так, – бормотал он, укладываясь на диван и съеживаясь, словно в материнской утробе. – Вот и славненько. Пускай стучатся, пускай звонят. Все сплошь мерзавцы, всех надо гнать. Закрыть эту чертову больницу на амбарный замок. И каждого…»

Он погрузился в фантастические мечты и задремал.

2

Через три дня Александр Павлович подготовил на выписку Каштанова и Лапина. Оснований держать их дальше не было никаких. Хомского он оставил на сладкое, а сейчас занимался оформлением документов бабушки, задававшей всему отделению музыкальный фон. Бабушку готовили к поступлению в психо-неврологический интернат, и Ватников сделал невозможное, добившись, чтобы ее туда взяли вместе с железякой на ноге. Васильев обещал лично являться в этот интернат, осматривать бабушку, перевязывать ее, оперировать ее, где скажут – в палате, в коридоре, на пищеблоке; делать что угодно, лишь бы она исчезла отсюда и не портила окружающим кровь.

…В ординаторской была открыта форточка, и Александр Павлович с удовольствием раздувал ноздри. Слух его радовался пению птиц и прощальным завываниям бабушки. На тумбочке заклокотал чайник; Прятов прервал свое занятие и заварил чай – крепчайший, без пяти минут чифир.

Он только сделал первый глоток, как приятные звуки обогатились тревожными. Что-то кому-то кричала Марта Марковна, и кто-то отвечал ей визгливым, сварливым голосом. Послышался быстрый топот слоновьих ног, означавший, что старшая сестра сейчас войдет и сообщит Прятову какие-нибудь дурные новости.

Молодой доктор, Александр Павлович на лету схватывал основы коммунально-профессиональной жизни.

– Нет, вы только посмотрите, Александр Павлович, – Марта Марковна начала говорить еще из-за двери. – Пойдите и полюбуйтесь на вашего красавца, Александр Павлович, – пригласила она, явившись во всей полноте.

Прятов вытянул шею, как гусь, словно прицеливался ущипнуть Марту Марковну.

– Хомский? – угадал он, растягивая «с» до ультразвукового свиста.

– Хомский, – подтвердила та со зловещим торжеством. – Упал на лестнице и треснулся башкой. Сидит, блюет и охает. Дурак дураком, прости Господи.

– Пьяный? – с надеждой осведомился Прятов, ибо нетрезвость Хомского могла послужить хоть какой-то зацепкой, позволяющей его вышвырнуть.

– Трезвый, как стекло.

– Значит, блюет? – безнадежно переспросил Александр Павлович через плечо, выходя в коридор. И пошел к лестнице, не дожидаясь ответа. Все было ясно. Если человек, да еще трезвый, треснулся головой и блюет, то у него, как минимум, сотрясение мозга. Еще дней пять проваляется точно, если не больше. Хомский сумеет и десять. И двадцать. И вообще он не выпишется никогда, останется здесь навечно, и переживет Прятова, и похоронит его. Будет стоять в вестибюле и таращиться на черное траурное объявление о смерти старейшего доктора больницы, ветерана труда, Александра Павловича. Еще и деньги отправится собирать с больных, якобы на поминки.

Александр Павлович вернулся, позвонил в неврологическое отделение. Сплавить мерзавца туда, разумеется, не удастся, но осмотреть его обязаны. Потом снова направился к лестнице.

Хомский сидел в середине лестничного марша, держался за свою продолговатую голову и скулил. Чуть ниже образовалась многозначительная лужица, в которой угадывалась съеденная на завтрак пшенная каша.

– Хомский, что случилось? – Прятов остановился позади Хомского: навис над ним, со скрещенными руками.

– Оступился я, доктор, – жалобно простонал тот. – Шел себе вниз, тихонечко, за перильца держался…

– Значит, за перильца, – кивнул Александр Павлович. – Аннушка маслице разлила, – добавил он фразу, которую Хомский не до конца понял – хотя что-то такое забрезжило, вспомнилось из книг, прочитанных до злополучной травмы. – Куда же вы, позвольте спросить, шли?

– К физиотерапевту. К Леониду Нилычу.

– Зачем вам к Леониду Нилычу? На что вам Леонид Нилыч? Я собирался вас выписать завтра! Можно подумать, вы не знали!

– Процедурку последнюю хотел попросить. Мне горный воздух очень помогает.

– Я вам направление выпишу на Эверест, – не сдержался Прятов. – На Луну.

Он склонился над Хомским, с силой отвел ему руки и осмотрел голову. Ощупал и нашарил мягкую шишку, возле вмятины. Хомский в изнеможении застонал.

– Подымайтесь, – велел Прятов. – Давайте, оперативно. И ножками, ножками в палату. Каталки не будет…

– Да я же и не прошу, – забормотал тот и начал медленно подниматься на ноги. – Я все понимаю… я обузой не буду, я тихонечко полежу пойду…

…Васильев, когда Александр Павлович доложил ему о несчастье, постигшем Хомского, матерно выругался.

– Мало нам убийства – теперь еще внутрибольничный травматизм припаяют. Лестницы, скажут, моете и не вытираете…

Он замолчал и церемонно поклонился Вере Матвеевне, невропатологу – толстой, неопределенного возраста женщине в круглых очках и с мрачным лицом, которая уже несла себя по коридору, поигрывая резиновым молоточком.

3

Получасом позже Прятов ошарашенно разбирал каракули Веры Матвеевны.

– Что же это такое? – спросил он убитым голосом. – Консультация психотерапевта. Зачем же вы назначили? Где мы ему возьмем психотерапевта?

Под диагнозом сотрясения мозга стояли назначения: лекарства, постельный режим две недели и злополучная консультация.

– Больной попросил, и я не имела права ему отказать, – высокомерно ответила Вера Матвеевна, порываясь уйти. – Формально я обязана назначить при наличии жалоб. Плохой сон, тревога, подавленное настроение…

– Да он алкаш!…

– Это не мне решать. Я невропатолог, а не нарколог. Не переживайте насчет психотерапевта – пригласите Ватникова, он прекрасно справится. У него даже корочки есть, на учебе сидел два месяца, лодырничал – пускай теперь отрабатывает…

– Да Ватников знает его, как облупленного!

– Ну так тем и лучше, – удивилась та.

Вера Матвеевна, ничем не отличаясь в этом отношении от простого обывателя, не проводила никаких различий между психиатрами и психотерапевтами. Умом она знала разницу, но в трудовом быту вела себя так, как будто той не было вовсе.

Александр Павлович в очередной раз выслушал объяснение про историю болезни, которая пишется для прокурора.

Он-то запомнил это еще со студенческой скамьи. О прокуроре говорили так часто, что студенческая скамья начинала казаться совсем другой скамьей.

– Формально я обязана, – нудила Вера Матвеевна.

– Да-да, – Прятову не терпелось отделаться от нее, ибо в ее интонациях обозначилось нечто от горестных песен алкогольной бабушки, которую – как сама бабушка полагала, архангелы или бесы – уже увозили по коридору в темную неизвестность.

Качая огромным вздернутым задом, Вера Матвеевна начала удаляться. Прятов смотрел ей вслед. Тоже ведь горит на работе: своя специальность – свои профессиональные вредности. Например, доисторические носки: нервные болезни требуют проверки стопных рефлексов, так что носки с клиента приходится снимать. Добро, если он в уме и снимет сам. А если не в уме, снимает доктор. Двумя пальцами. Бывает, что оба пальца с них соскальзывают – иногда их и вымыть не успеешь, сразу в рот…

Александр Павлович набрал номер Ватникова.

– Мне ужасно, отчаянно жаль, – он чуть не плакал. – Но вам придется зайти… так неловко вас отрывать, но эта невропатолог…

– Зайду, – сухо сказали в трубке. Прятов почувствовал, что его проступок не имеет прощения. Он должен был, неформально обязан был сделать все, чтобы отвертеться от глупого назначения. Он прогибался под обстоятельствами, в которых приличному коллеге полагается стоять насмерть и щадить время и здоровье окружающих.

Выкручивать руки – вот как называются подобные просьбы.

И Ватников уже не однажды, когда его пытались официально склонить к выполнению чего-то ненужного, начинал угрожать так называемой итальянской забастовкой. Забастовки при этом, по сути, нет никакой – работник исправно является на рабочее место и добросовестно трудится, выполняя все возложенные на него обязанности. Но только не сверх того. Попробуй, попроси такого зайти по-соседски и посмотреть очередного дебила, случайно уложенного в гинекологию из-за нейтральной, среднего рода фамилии на «ко». Попробуй, попроси его задержаться на полчаса и подстраховать коллегу, у которого как раз сегодня рожает семейство в полном составе, от кошки до прабабушки. Черта с два. Это и называется итальянской забастовкой, благодаря которой надежно парализуется больничная жизнь, вся построенная на тонкой системе неформальных взаимозачетов.

Александр Павлович вежливо положил трубку на место. Уверившись, что сигнал прервался, он с силой хватил по ней кулаком и выругался. Телефон хрипло хрустнул.

Прятов с заложенными за спину руками заходил по ординаторской.

С чего он, собственно говоря, так разнервничался? Хомский завис в отделении? Ну и что? Не он первый, не он последний. Бабуля вон сколько дней пролежала, даже месяцев – и все даже привыкли. Самого Александра Павловича винить совершенно не в чем. Так что все безоблачно. Кроме того, что нарушен стройный план выписки. Прятов, будучи аккуратистом, терпеть не мог, когда его планам что-то препятствовало. Но это же несолидно – расстраиваться из-за таких пустяков. Доктор должен обрастать броней. Доктор сойдет с ума или запьет, если начнет принимать близко к сердцу производственные мелочи.

Ему, однако, чудилось, будто Хомский все проделал нарочно, что он преследует некую цель.

«Не иначе, он это как-то подстроил», – говорил себе Александр Павлович, прекрасно понимая, что с подобными мыслями он окажется в лапах Ватникова быстрее и вернее, чем Хомский.

Подстроил – зачем?

Мысли Прятова принимали неприятную направленность.

«Ясное дело, зачем, – растолковывал себе Прятов, поминутно прикладываясь к чаю. – Хочет здесь поселиться. Куда ему идти? Есть ли у него вообще жилье и какое оно? Прописка ничего не значит…»

Вообразить себе тараканье обиталище Хомского было жутко и одновременно приятно, с примесью мстительности.

Конечно, он держится за»«Чеховку»» руками и ногами – тут дармовая каша, которую он, гад, сегодня выблевал; койку ему перестилают, витамины впарывают. Общество по интересам… за квартиру будет меньше платить – срок, проведенный в больнице, пойдет в зачет. Коммунальные услуги…

Абсолютно понятный случай.

Однако Прятову было не по себе.

Он чувствовал, что дело не в каше.

И был совершенно прав.

4

Сотрясение мозга, приключившееся с Хомским на лестнице, было симуляцией от первого до последнего признака. От каши, которой не без сожаления пришлось пожертвовать, до шишки на голове. Опытный пациент, Хомский прекрасно знал, что сотрясение мозга не сопровождается неоспоримой симптоматикой. Достаточно жалоб и истории самого события. Главное – настаивать на своем и твердить, что тебе очень плохо.

Пособниками Хомского в этой некрасивой затее были братья Гавриловы.

Никогда не следует недооценивать людей, даже если они обездвижены.

– Ребята, – Хомский заговорил с братьями без обиняков. – Мне на волю рановато. Мне бы подзадержаться…

Братья Гавриловы, имея известную неприкосновенность по медицинским показаниям, считались своего рода элитой. Это ни к чему не обязывало и ничего не давало, однако они важно и синхронно кивнули.

Хомский вынул из-за пазухи шприц и склянку с новокаином. Он стащил их из процедурного кабинета, когда сестру позвали к телефону и Хомский стоял там в приспущенных портках, ожидая укола. «Даже витамины – и те у нас через жопу», – шутили неблагодарные больные.

– Уколоть меня сможете?

Братья, стараясь не выказывать беспокойства, шмыгнули носами.

– И не просто уколоть, – Хомский постучал себя по черепу. – Вот сюда…

– В мозг? – ужаснулись братья.

Тот улыбнулся про себя молодой дури. Когда-то сам таким был.

– Пока нет. Под кожу… Мне нужно, чтобы было похоже на шишку. Вздутие хочу…

– Больно сделаем, – предупредили братья.

– Один уколет, а другой потом подует. Напустит в смысле.

– А вдруг кто войдет? – спросил один из братьев, и второй согласно закивал.

Хомский оскалил поганые зубы, отошел и придвинул к двери тумбочку. Она, конечно, не спасла бы от Марты Марковны, но Свету или Лену пока еще могла задержать.

– Давайте по-быстрому, – приказал он неожиданно жестко. Он сам насосал шприц, протер башку остатками одеколона, который был выставлен напоказ, стоял на раковине: дескать, не такие мы здесь алкаши – вот у нас даже осталось.

Тот Гаврилов, кому было сподручнее, принялся ковыряться в подставленной голове.

Череп у Хомского был бугристый, с ямами и шрамами – помимо основной впадины.

– Да ты под шкуру забирай, – раздраженно пробубнил Хомский, глядя под себя. – Что ты в кость колешь, как копьем!

Дело оказалось не таким сложным, как думалось. Братья могли гордиться собой. Хомский выбросил шприц и флакон в форточку.

– Зачем это тебе? В смысле – подзадержаться? Неужто дома так плохо?

– Надо разобраться кое с кем… Вернусь – потолкуем.

Хомский пошел в туалет, прихватив целлофановый пакет. Укрывшись за фанерной стенкой – там, где совсем недавно восседал покойник, он расправил этот пакет над унитазом, сунул два пальца в рот и вытаращил глаза. Рвота давалась ему с трудом, благо Хомский давно привык ко всем пищевым продуктам и непищевым жидкостям. Наконец, у него получилось. Пшенная каша шлепнулась в пакет, сопровождаемая длинными тягучими нитями. Хомский поднял с колен, протер слезящиеся глаза, вытер губы. Принюхался: переработанным спиртом не пахло. Накануне, готовясь к задуманному, он специально выдерживал пост и почти не прикасался к овсянке.

Воровато озираясь, он положил теплый пакет за пазуху. Пощупал шишку, которая, содержа в себе новокаин, нисколько не болела. Вышел в коридор и подпрыгивающей походкой прошел на лестницу. Там никого не было, и Хомский присел на корточки. Достал пакет, вывалил содержимое себе под ноги, пустую тару проворно затолкал в урну, потеснив гору окурков. Лег рядом и начал стонать.

…Вернувшись в палату уже со свежим диагнозом, он подмигнул уважительно смотревшим на него братьям и пригласил их на разговор.

– Поговорим о покойничке, – Хомский натянул одеяло до подбородка так, что торчала только его безобразная голова. – На кой ляд его понесло в сортир, по-вашему?

Гавриловы немного подумали.

– Дело житейское, – они осторожно пожали плечами. – По нужде – зачем же еще? Покурить…

– Он не курил, – помотал головой Хомский. – И у него был ключ от отдельного сортира. Повторяю вопрос: на кой ляд его туда понесло?

5

В палате было тепло и солнечно. Сиял календарь с полуголой женщиной, прикнопленный к двери. Эпизодически пролетали неустановленные насекомые. На батарее лежали и сохли носки Хомского: очень заманчивые для полярного Санта-Клауса, которой вполне мог бы, расчувствовавшись, засунуть в каждый по баночке с овсянкой. К сожалению, не сезон.

– Вот черт, – сказал один из Гавриловых – тот, что был ближе к Хомскому.

– Это тебе от новокаина под шкурой такие мысли в голову лезут? – поинтересовался второй. – Может, и нам ширнуться для ума?

Хомский усмехнулся, просунул между колен сцепленные в замок руки. В коридоре топотало вежливое стадо: профессор Рауш-Дедушкин вывел своих питомцев на очередной обход.

– Стало быть, – подвел черту Хомский, – в общем сортире нашему покойничку делать было нечего. Он же брезговал нами! Словно стеночку выстроил вокруг койки. У него даже личный стакан имелся…

– Да нормальный мужик был, – буркнули Гавриловы. – Дозу держал хорошо.

– Свою дозу, – поправил их тот. – Наши бутылочки ему были в тягость. Потому и на ногах стоял, когда мы все уже отключились! Пил бы со всеми овсянку – был бы жив… Может быть. А так – понесло его… И зачем выходить в сортир, ночью-то, даже если он и захотел покурить? Мы же здесь смолили, форточка была открыта. – Он вздохнул: – Давайте-ка, люди добрые, поднапрягите умы. Вдруг чего вспомните? Я сам, – повинился он, – не помню ничего. Рожи, рожи вокруг, а внутри так славно, а дальше – провал. Как отрезало.

Гавриловы горько скривились:

– Что же нам помнить-то? Мы же лежачие, в коридор не ходили…

– Может быть, к нам кто-нибудь заходил… Зашел и увел соседа…

Братья крепко задумались.

– Нет, – сказали они наконец решительно. – Не было такого дела. Пока мы в уме были – не было.

– Эхе-хе, – закряхтел Хомский, расстроенный малыми размерами светлого промежутка. Братья Гавриловы редко оставались в уме надолго, если вообще бывали в нем.

Снаружи послышались шаги. У Хомского было развито безошибочное чутье; он заранее знал, какие шаги означают визит в палату, а какие – просто так, чепуха, по какой-нибудь медицинской ерунде. Он быстро лег и прикрыл глаза. Действительно: дверь отворилась, и вошел Ватников, раздраженно смотревший поверх усов. Хомский не шевельнулся, прикидываясь спящим.

– Хомский, – Ватников церемонно кивнул братьям, нагнулся и потрепал неприятного пациента за плечо. – Просыпайтесь, Хомский. Вы меня звали, я пришел.

Было в его тоне нечто командорское, судьбоносное. Шутки с ним, с Ватниковым, бывали, между прочим, хороши до поры до времени. Озлившись и задавшись целью, он мог здорово напакостить, зацепиться за строчку в диагнозе и обеспечить неугодному долгие, многолетние собеседования с психиатрами. Даже Хомскому такая морока была ни к чему, хотя нельзя сказать, что его сильно пугали подобные перспективы. Больница не тюрьма, а от тюрьмы не зарекайся, и в этой предположительной грядущей тюрьме психиатрический диагноз не помешает. Поэтому в Хомском боролись два чувства: с одной стороны, раскручивать дело к собственной выгоде, а с другой стороны – раскручивать его, быть может, к своей погибели. «Что Бог ни сделает – все к лучшему», – окончательно рассудил Хомский, решив придерживаться выбранной линии действий, и открыл глаза.

– Здравствуйте, – молвил он слабым голосом. – Голова очень болит. И подташнивает.

– Голова болит, – утвердительно кивнул Ватников, любивший при беседах с больными повторять их высказывания подобно эху. – Говорят, вы сильно ушиблись.

– Не то слово. Но мне с вами, доктор, надо потолковать кое о чем другом.

– Кое о чем другом. Изумительно. Я в вашем полном распоряжении.

– Не здесь, – Хомский измученно мотнул головой в сторону братьев.

Ватников несколько опешил:

– Но где же? Ведь вам, насколько я понимаю, положено лежать.

– Ничего… Не все же лежать, пролежни будут. Можно немножко посидеть в коридорчике…

Какое-то время психиатр колебался, не зная, как поступить в данном отдельном случае – пойти на поводу у больного или не ходить.

В итоге он рассудил, что коридорчик не помешает. Тем скорее утомится Хомский, если у него и вправду болит голова.

– Я к вашим услугам, – учтиво объявил Ватников, вставая со стула. Хомский, охая и кряхтя, начал садиться в постели; гримасы, которые он корчил, подразумевали неимоверную муку. Ватников неприязненно ждал, пока Хомский спустит на пол ноги с кривыми и желтыми, уже завернувшимися в трубочку когтями. Терпел, покуда тот чесался, отхаркивался, закатывал глаза.

6

В коридоре они присели на скамеечку под плакатом о профилактике простатита, который Васильев постоянно порывался снять, и где был изображен серый от ужаса человек, прикованный к пушечному ядру, каким-то чертом имевшему в себе признаки ночного горшка. Нарисованный доктор грозил пальцем, что не было пустой угрозой, ибо при этой болезни палец тот мог запросто примениться в ручном изучении прямой кишки.

…Ватников в который раз покосился на пушечное ядро, отгоняя неприятные мысли о возрастных заболеваниях.

– Я вас слушаю, Хомский. Но должен предупредить вас: я человек когда мягкий, а когда и суровый, военной закалки, с Афганистаном за плечами. И если вы станете жаловаться на плохой сон, дурное настроение и общий упадок сил, то я попросту предложу вам прекратить пить овсянку и прочие вредные вещи, а вы на это никогда не согласитесь – я правильно говорю?

Во всем поведении Хомского, минуту назад умиравшего, появилась азартная живость. В последний раз такое лицо было у него, когда он расследовал для отделения исчезновение двух простыней и наволочки.

– Доктор, – сказал он мягко. – Я не стану жаловаться. Мне нужна ваша помощь. Мы, – он обвел рукой коридор, – люди бесправные, нам к докторам ходу нет…

– Позвольте, – Ватников обычно никого не перебивал, так как психиатру важно услышать побольше – вдруг да сболтнет человек про чертей. Но здесь он изменил профессии, великодушно рассмеялся: – Все доктора, и я в том числе, готовы вам помогать денно и нощно…

– Я не о том… Не могу же я заявиться в ординаторскую и учинить допрос Александру Павловичу…

– Допрос? Почему – допрос?

Хомский отчаянно вздохнул и признался:

– Я, доктор, занимаюсь убийством нашего товарища…

Какое-то время Ватников молча смотрел на него. Потом медленно проговорил:

– Значит, ваше сотрясение мозга…

Тот улыбнулся тонко, в меру умения:

– Элементарно, доктор Ватников! Но это исключительно между нами… Если что, я пойду в отрицаловку.

Теперь на лице психиатра возник неподдельный интерес, сугубо профессиональный.

– Так-так. Очень хорошо. И вам понадобился я? Вы хорошо подумали, прежде чем ко мне обратиться?

– Ну да. Мне нужно, чтобы вы стали, как говорится, моими глазами и ушами. Тайным помощником. Разведчиком в стане врага.

Глаза у Хомского были мутные, с красными прожилками, а из ушей несло адской скверной. Содрогнувшись от предложенной роли, Ватников молвил:

– Вы что же – считаете, будто я соглашусь…

Сказанное не укладывалось у него в голове. Безумец с посттравматическим, да еще и алкогольным изменением личности берет в подручные психиатра, человека с высшим образованием. Но почему? Вырисовывался полный анекдот.

Хомский кивнул:

– А я со своей стороны обещаю держать вас в курсе всего, что узнаю. От соседей. От сестер…

Ватников по-прежнему ничего не понимал, но решил до поры не показывать этого.

– И у вас уже имеются соображения?

– Имеются, имеются. Это доктор наш убил, Александр Павлович.

Ватников облегченно вздохнул: все разъяснилось. Беседа входила в привычное для него русло. Строго профессиональное.

– Так-так-так. А почему же вы решили, что Александр Павлович убил?

Ватников старался говорить мягче, чтобы не спугнуть помешанного, и это давалось ему легко, благо нарабатывалось годами.

Хомский начал загибать пальцы:

– Во-первых, сосед хотел на него жалобу написать. И уже начал. У него бумага лежала на тумбочке, и заглавие проставлено. А утром там ничего не было, я сразу проверил. Никакой бумаги. Куда она делась?

Ватников недоуменно пожал плечами:

– Он мог передумать. Ему могло не понравиться написанное. Скомкал и бросил в помойку. Об этом вы не подумали?

– Я поискал в помойке, – возразил Хомский. – Пусто. И передумать он не мог. Он – знаете, как это бывает – прямо завелся. Урою, говорил, доктора, гад буду.

– За что же?

– Александр Павлович подумывал выписать всю палату за пьяное дело. И что-то еще такое нахимичил в приемнике. Там шум поднялся, кто-то упал с каталки.

– Да, – с готовностью припомнил Ватников, не переча больному. – Верно, такие планы у него были. Хотя про каталку я ничего не знаю.

– Вот я и говорю. А сосед погибший был блатной. Он косил от чего-то – от армии, наверное. Нам не сказал, но такое за версту видно. Он нас вообще не шибко уважал, гнушался нашей компанией.

– Однако пить с вами он не гнушался?

– Так дело-то одно делаем. Все живые, всем нужно.

В голосе Хомского звучала спокойная и мудрая убежденность.

Ватников покрутил усы, обдумывая, как бы пограмотнее отразить в истории болезни деловое предложение собеседника. Алкоголизм больного тоже сыграл свою роль, и при поверхностном рассмотрении получалось замысловато, но в глубине угадывалась огромная работа по разрушению мозга. Паранойяльный синдром? Параноидный бред? Парафренный? Сверхценная идея? Но не белая горячка. Вот если бы Александр Павлович вдруг сделался в представлении Хомского маленьким, забрался в карман и угрожал оттуда скальпелем – тогда конечно. А пока…

Ватников решил, что материала пока маловато.

– Ну, хорошо, – молвил он вкрадчиво. – Вы сказали «во-первых». А что во-вторых?

– А то, что больше убивать некому. В нашей хате все спали без памяти, а больше тем вечером никто в отделении не злоупотреблял… Уж я-то знаю. Никто не мог с пьяных глаз ворваться в сортир и стукнуть по голове. Да и в сортире…

– Значит, ваша палата все-таки перепилась? – быстро переспросил психиатр. – Не отрицаете?

– Не отрицаю, – важно ответил Хомский. – Но дело-то прошлое. Задним числом не наказывают.

– И победителей не судят, а побежденному – горе. Это понятно. Вы что-то начали говорить, я вам помешал, продолжайте.

– Я говорю, что в общем сортире ему было нечего делать. У него имелся ключ от отдельного, – повторил Хомский соображения, ранее высказанные братьям Гавриловым.

Ватников немного смутился. В том, что рассказывал ему этот идиот, прослеживалась некая система, не лишенная логики. Конечно, у помешанных такое случается сплошь и рядом. Но не у таких опустившихся, безмозглых существ, каким виделся Ватникову Хомский. Его слова не укладывались в симптоматику, характерную для последствий черепно-мозговой травмы, осложненной алкоголизмом – или наоборот, алкоголизма, осложненного последствиями травмы. Да и самой травмой. Стоп! Хомский не всегда был алкоголиком и ничтожеством, у него – минуточку-минуточку – даже образование высшее!

В памяти доктора неожиданно всплыли жаркие афганские будни. В частности, осведомители из местного населения, которые время от времени появлялись и сообщали очевидную нелепицу, которая, однако, подтверждалась впоследствии. Не всегда, но подтверждалась. И лучше было поверить в национально-освободительную банду, которая выросла на ровном месте из ниоткуда – там, где по данным разведки ее никак не могло оказаться. Нежели чем угодить под обстрел в полном составе, беззащитной колонной. Эти осведомители бывали на вид сущими ишаками: тупые морды с кустиками растительности, грязное тряпье, стеклянные глаза. Они чем-то напоминали Хомского…

Ватников помотал головой, отрекаясь от наваждения. Не сошел ли он сам с ума? Его же ранили только в руку, не в голову. При чем тут продажные духи?

Итак, диагноз.

– Продолжайте, я слушаю вас крайне внимательно, – Ватников постарался вложить в свои слова щедрую порцию участия и заботы. И постарался выглядеть всерьез озадаченным гипотезами Хомского.

Тот печально развел руками:

– А это и все… пока. Вы бы, доктор, побеседовали осторожненько с Александром Павловичем, а? На предмет ночных событий. Я слышал, он куда-то ходил. Не сам слышал, люди говорят. Будто его ночью вызывали. Вот вы бы и поинтересовались, вам он охотно расскажет. И докторов из приемного покоя спросите…

– Но если Александр Павлович убил вашего соседа, то он, согласитесь, не станет мне ничего рассказывать. Во всяком случае, не скажет правду.

– Пусть говорит неправду. Это все равно.

7

Прятов молча смотрел на Ватникова.

– Да, вот такая история! – развел руками психиатр. – Представьте себе, этот субъект копает под вас.

Александр Павлович натянуто улыбнулся:

– Это имеет какое-нибудь название в психиатрии?

– О, безусловно. Названий масса, одно другого краше. Придется понаблюдать в динамике, чтобы определиться наверняка.

– Здесь? – вырвалось у Прятова. – Нельзя ли понаблюдать за ним в условиях дурдома?

Ватников виновато возразил:

– Увы, Александр Павлович. По-моему, бред только формируется и еще не принял должные очертания. Пока у меня нет оснований… вы сами знаете, как теперь сложно с подобными переводами. Раньше – другое дело, его бы засадили в дурдом, как только он рот открыл бы…

Александр Павлович бессмысленно раскрывал и закрывал папки с историями болезни. Его симпатичное молодое лицо потемнело от огорчения.

– Все-таки неприятно, – проговорил он сквозь зубы.

– Да не расстраивайтесь вы! – воскликнул Ватников. – У вас вся жизнь впереди, еще не такое увидите. Стоит ли принимать близко к сердцу бредовые построения…

Он встал и, демонстрируя уверенность и общий контроль над ситуации, размашистыми движениями начал готовить чай, который вдруг резко опротивел Александру Павловичу.

– Я буду держать вас в курсе, – пообещал Ватников. – Заключим союз. Я буду беседовать с ним, следить за этим… – Он хохотнул. – За этим расследованием. От вас ничто не укроется.

– Вы хотите ему подыграть? – сообразил Прятов. – В любом случае – спасибо.

– В какой-то степени. Совсем немножко. Может быть, вы расскажете мне чуть-чуть о той злополучной ночи? Мне ведь придется изображать секретного агента, осведомителя…

На последнем слове Ватников усмехнулся, невольно припомнив снова осведомителей, подобных ишакам.

– Я должен предложить ему какую-то пищу для размышлений, материал, – деликатно настаивал психиатр.