Читать книгу "Собака Раппопорта. Больничный детектив"

Пронзительно зазвонил телефон, и Ватников рассеянно взял трубку.

– Алло… Да, это я… Как вы меня здесь нашли? Мария Васильевна – ну что вы, родная моя, вам опять плохо? Ах, телевизор сломался? Ну, это трагедия. Ну, давайте я вас в сумасшедший дом упрячу, пенсию за три месяца подкопите, телевизор почините. Ах, не надо? А как же вас еще развлечь?

Александру Павловичу пора было на плановую операцию, и он нетерпеливо поиграл ключом от ординаторской. Принужденно оскалился:

– Что же мне рассказать? И как? Как следователю?

– Да как хотите, – Ватников положил трубку и попытался обратить разговор в шутку, какой тот, конечно, и был с самого начала. – Какие-нибудь мелкие подробности, парочки хватит. Чтобы мне было в чем отчитаться перед господином сыщиком.

Не сдержавшись, Прятов швырнул ключ на стол.

– Вот же негодяй! – сказал он. – Выходит, сотрясение у него липовое…

– Мы этого не докажем, – напомнил ему Ватников с неподдельным соболезнованием. – У нас есть запись специалиста. Мнение Веры Матвеевны обсуждению не подлежит. Поднимется такой вой! А Хомский, разумеется, не расколется.

– Я понимаю, – Александр Павлович не скрывал досады. – Ну, хорошо. Чем я могу быть полезен? Я уже начал забывать мелкие подробности… Сами понимаете, время прошло.

Ватников никогда не занимался частным сыском и понятия не имел, о чем спрашивать.

– Можно и приврать немножко, – предложил он неуверенно. – Скажите, что видели ночью странного человека в пальто и шляпе… Хотели остановить, но он скрылся…

– В туалете для больных, – подхватил Прятов. – А в руке держал бутылку. И вид имел угрожающий. За голенищем нож, за поясом – пистолет. Нет, глупости, скажите ему, как есть. Я никого не видел. Был ложный звонок, кто-то хулиганил. Я спустился в приемный покой, но там в моих услугах не нуждались. Пока я выяснял, в чем дело, хулиган пригласил в отделение охранника. Нашего казачка. Казачок не увидел ничего подозрительного. Все были на месте, спали. И Кумаронов спал. Улегся, не разуваясь, в ботинках… Миша видел, и казачок тоже видел.

Ватников удовлетворенно кивал, старательно запоминая эти важные детали.

– …Все были на месте, спали, – повторил Хомский на следующее утро, выслушав лаконичный отчет Ватникова. Хомский был весьма сосредоточен, и психиатр подумал, не началась ли у бедняги эхолалия – болезненное повторение чужих слов. Он не замечал, что и за ним самим водится такой грешок.

Из соседней палаты неслись крики Марты Марковны:

– Я вас урою! Вы ведете себя, как животные! Вы посмотрите, что у вас делается!…

– Спали, – кивнул Ватников. – Вас что-то не устраивает, Хомский?

– Не устраивает, – отозвался тот. – Все спали. И Кумаронов спал? Он не мог спать, он сидел в сортире. Возможно, уже мертвый. Я, конечно, не специалист. Но мент интересовался именно этим промежутком, когда доктор ушел по звонку. Расспрашивал меня. Значит, экспертиза была. И показала, что оленя замочили в это время…

Ватников пожал плечами:

– Когда они успели, по-вашему, провести экспертизу? Так, на глазок. И потом – часом позже, часом раньше… Ни один эксперт не назовет вам время с точностью до минуты. Это только в детективных романах такое бывает.

Хомский позволил себе вольность: проникновенно взял доктора за руку.

– Послушайте, – молвил он. – Что греха таить – мы приняли на грудь крепко. И если бы сосед заснул, его так просто никто бы не поднял. Хрен бы он вышел по нужде. Да он бы и не пошел туда по нужде…

– Вы же сами говорите, что все были в стельку пьяные. Кумаронов мог не разобрать, где дверь, а где окно. Забыл про свой персональный ключ, пошел куда попало…

Хомский барабанил пальцами по своим редким, черным зубам.

– Все это возможно, – проговорил он задумчиво. – Встал, зарулил, напоролся, схлопотал… Сплошные совпадения. Да только зачем тогда эти ложные звонки?

– Может быть, это действительно обычное совпадение, – предположил Ватников, который незаметно для себя все больше втягивался в причудливое следствие. – Еще одно. Не знаю, как в уголовной практике, но в медицине порой случаются настоящие чудеса. И тогда выйдет, что преступление произошло позже, когда все успокоились.

Хомский мелко и дробно засмеялся:

– Нет, мил человек! В такие хитроумные совпадения я не верю… Звонки и мочилово как-то связаны между собой. Тогда-то и убили, иначе на кой было огород городить? Да и кто, сами подумайте, мог его кокнуть потом? Посторонних в отделении не было, а нашим гнобить соседа ни к чему… Здесь ведь как: стоит кашлянуть, а я уже знаю. Ни с кем он не ссорился, никому не мешал… Гнилой был человек, наш покойничек – прости меня, Господи. Как говорится, не тронь… ну, сами знаете. Его и не трогали.

Ватников утомленно вздохнул:

– Ну да. Не трогали, всего лишь убили. А почему я должен вам верить, Хомский? – вдруг прищурился он. – Если на то пошло, вы и сами могли убить…

– Не должны, – согласился Хомский. – Мог. Никому нельзя верить.

8

Был обед, в гости явились друзья-завсегдатаи: Раззявина и Голицын.

Клавдия Семеновна любила покушать; покончив с обедом в гастроэнтерологии, она шла куда-нибудь еще, чаще всего в травму, потому что коллектив там был сугубо мужской – Васильев и Прятов.

Что касалось Голицына, то он со своими надоевшими шутками про играющие гормоны считался изгоем в терапевтическом отделении, его недолюбливали, потому что он, во-первых, вечно назначал какие-то сложные анализы, а во-вторых, и сам держался особняком, полагая себя аристократом от терапии. Все вокруг терапевты, а он один – эндокринолог. Изображая петуха в курятнике, Голицын ходил гордо и независимо. Зарплату ему всегда выдавали в последнюю очередь, потому что он стоял последним в ведомости. Но он все равно приходил первым и очень расстраивался, когда ему в очередной раз не удавалось протиснуться сквозь толпу дородных сестер, нависших над ведомостью, как придирчивые поросята над корытом.

Ватников, завершивший очередное совещание с Хомским под видом рациональной психотерапии, тоже пришел, и сестры – Марта Марковна, Миша и Таня вместо Лены – отнеслись к такому наплыву гостей неодобрительно. Им самим могло не хватить обеда. Конечно, Миша очень ловко управлялся с черпаком, и казалось, что он наливает полные тарелки, однако к концу коридора, когда все пациенты были обслужены, в баке еще оставалось достаточно для пропитания среднего персонала.

Тарелки дымились.

Все сосредоточенно ели, когда в коридоре зашаркали шаги.

– Кирилл Иваныч, – откомментировала Клавдия Семеновна с набитым ртом.

Поступь начмеда была известна всей больнице.

Дверь стала медленно отворяться, в щель просунулась голова Кирилла Иваныча. Вид у него был дикий: начмед с похмелья побрил себе череп и весь изрезался. Едокам понадобилась вся их выдержка, чтобы не вздрогнуть и вежливо кивнуть голове в ответ. Начмед смотрел на обедающих мутным взглядом: будь их двое или трое, он бы не преминул сделать какое-нибудь дежурное замечание – от нечего делать, чтобы напомнить о себе, но людей было больше, и он никак не мог сосчитать, сколько именно.

Закаленные доктора бесстрастно поглядывали на изуродованную голову и вновь обращали взоры к тарелкам. Голова неуверенно втянулась обратно в коридор. Шаги зашаркали прочь.

– Бедный Кирилл Иваныч, – заметила Раззявина. – Надо что-то делать. Надо спасать человека.

– Гормоны играют, – привычно откликнулся Голицын и поперхнулся. Кирилл Иваныч был в возрасте, и те гормоны, которые еще могли в нем резвиться, были наказаны дареным коньяком. Да и овсянкой начмед не брезговал, когда приходилось особенно плохо. Но эндокринолог поперхнулся не потому, что смутился из-за собственного глупого заявления, а просто так. Лапша попала ему не в то горло.

Прятов, в очередной раз выслушавший печальную шутку про гормоны, попытался вообразить себе какую-нибудь неожиданную гормональную игру. Гормоны представились ему в виде двух братьев по фамилии Тестостерон, удивительно похожих на Гавриловых. Тестостероны сидели друг против друга и резались в двадцать одно на интерес: за право соорудить на физиономии хозяина призовой прыщ.

Ватников отвалился от тарелки и вытер пшеничные усы.

– До тех пор, – сказал он значительно, – до тех пор, пока человек сам не захочет лечиться, спасать его бесполезно. Ему ничто не поможет.

– Угу, – кивнул Васильев. – Кирилл Иваныч-то как раз очень, очень хочет лечиться. Особенно сейчас. Шастает по больнице и ищет, где ему нальют… На позапрошлой неделе я отобрал у девятнадцатой палаты бутылку. На этикетке написано, что водка, но внутри… Такое, знаете, мутновато-зеленоватое что-то, с резким запахом. Очень похоже на какой-нибудь стеклоочиститель. Ну и вот – я отобрал и запер в сейф. Вдруг является наш Кирилл Иваныч: плохо ему отчаянно, остро нуждается в терапии. Я его предупредил, показал бутылку. Дело, говорю, ваше, но я бы поостерегся. Эта бутылка устрашила даже его, он отказался и ушел, хотя очень неохотно. А через полчаса вернулся. Махнул эдак рукой – пропадай, мол, все! И бутылку потребовал. Но уже поздно было. Опоздали, говорю ему, Кирилл Иваныч… Уже Леонид Нилыч заходили и прикончили…

– Все под Богом ходим, – недовольно промолвила Раззявина. – Над вами тоже могут посмеяться, Севастьян Алексеевич.

Тот энергично замахал руками:

– Пусть сделают одолжение, Клавдия Семеновна! Я только этого и хочу. А то все уж больно серьезно ко мне относятся.

– Между прочим, Севастьян Алексеевич, – вмешался Ватников, – зачем вы поставили бутылку в сейф?

Вопрос повис в воздухе, сопроводившись улыбкой Васильева, который оценил юмор и тонко показал, что оценил.

Голицын высмотрел себе что-то лакомое, подцепил вилкой.

– Он же прямо в ботинках спал, в пустой палате, – эндокринолог кивнул на дверь, вновь переводя разговор на несчастного начмеда. – Наш Кирилл Иваныч. Его видела вся больница. Хоть бы дверь заперли!

– А он не позволил запереть дверь, – отозвался Васильев. – Он скандалил и выступал: дескать, ему нужен приток свежего воздуха! А всем другим нужен отток несвежего воздуха из него…

– Жаль человека, – твердила свое Клавдия Семеновна. – Хирург от Бога.

– А бывает хирург от дьявола? – прищурился Голицын. – Но вы правы… Профессионализм пропивается последним. Помните, как все с утра пораньше явились его поздравлять и хвалить?

Та не помнила, пришлось напоминать.

– Ну как же. «Молодец, – говорят ему, – Кирилл Иванович! Так зашили ножевое ранение – ювелирная работа! Да еще ночью, когда спать да спать…» А он, очумелый, приподнимается с койки. А что, спрашивает, я делал ночью?

Александр Павлович, покамест не проронивший ни слова, внимательно смотрел на Ватникова. Тот вдруг застыл, неподвижно глядя в какую-то точку.

– Ботинки… – пробормотал Ватников и криво усмехнулся.

– Что – ботинки? – подтолкнул его Прятов.

– Эти ботинки… где-то я уже слышал о ботинках. Или вообще об обуви. Пустяки, – психиатр сделал небрежный жест и потянулся за раскрошенным печеньем. Одновременно он думал о Хомском: неплохо бы поделиться с ним своим расплывчатым беспокойством. В этом пункте размышлений Ватников естественным образом ужаснулся. Поделиться с Хомским? Как это – поделиться с Хомским? Он втягивается… Это был слишком поспешный вывод, но Ватников, опытный и многое повидавший, привык обращать внимание на мельчайшие симптомы, предвестники беды. Безумие на двоих, разделенное. Или на троих, что вообще случается сплошь и рядом.

– Вы будто привидение увидели, Иван Павлович, – заметил ему Васильев.

И психиатр немедленно испытал новый укол тревоги. Привидение? Привидение – от слова «привидеться». Кому и что привиделось? Ватников старательно припоминал все, что знал о ботинках применительно к медицине. В голову постоянно лезло что-то не то, хотя и важное.

– Не выспался я, – пожаловался Ватников, так ничего и не придумав. – Глаза слипаются.

– Вы же не дежурите, – удивилась Клавдия Семеновна. Хотя сама она дежурила часто и всегда отлично высыпалась.

– Неважно, – сказал психиатр, вставая. – Телевизор смотрел допоздна. Благодарю за хлеб-соль. А с Кириллом Иванычем и в самом деле пора что-то делать. Вся больница видела, говорите?

– О нем легенды ходят, – сказал Голицын.

9

Это могло показаться странным, но Ватников пошел не домой отсыпаться, а прямо в девятнадцатую палату. Там тоже доедали; у братьев Гавриловых тарелки стояли на груди, а Хомский, приютившийся в углу, держал свою на коленях и быстро-быстро работал ложкой. Рядом стоял компот; Ватников невольно принюхался – нет, от компота не пахло ничем недозволенным. Пахло от самого Хомского, но тут уже было не разобрать, остро или хронически.

Гавриловы посмотрели на психиатра и деликатно отвернулись. Ватников чуял, что занимается чем-то не тем, если даже Гавриловы стремятся проявить такт. Так ведут себя больные дамы среднего возраста, когда к ним приходит нетрезвый доктор.

У него неприятно вспотели ладони.

– Хомский, – сказал он громким и нарочито бесцветным голосом. – Вы мне нужны. Жду вас снаружи.

Он не сказал «в коридоре», потому что этим расписался бы в покорности воле Хомского. Надо было сохранить лицо, а коридор постепенно превращался в место для агентурных бесед.

Выйдя из палаты, Ватников привалился к стене и возвел глаза к потолку.

Молодые доктора, которых проводил мимо профессор Рауш-Дедушкин, бросали на него быстрые взгляды. Профессор, в свою очередь, взглядом по Ватникову только скользнул и занес его в число предметов инвентаря.

Когда появился Хомский, Ватников отлепился от стены.

– Пообедали? – спросил он отрывисто, неуклюже пряча растерянность за строгостью. – Новые идеи? Озарения? Как продвигается следствие?

Хомский захихикал:

– Следствие стоит на месте, доктор. Без вас я как без рук. А вы, я вижу, что-то узнали?

Психиатр мучительно вздохнул.

– Наверно, Хомский, у меня в вашем обществе едет крыша. Безумие заразно, вам это известно? Придешь, бывает, в коммуналку, а там и не поймешь, с кого началось…

– Взбодритесь, доктор! – Хомский стал серьезен. – Выпрямитесь и делайте вид, будто беседуете со мной по врачебному делу. Люди смотрят…

«Врачебное дело», – тоскливо подумал Ватников. Как это точно подмечено.

– Я вас разочарую, – медленно сказал он. – Я ничего не узнал. Но у меня в голове вертится что-то непонятное про обувь. Я никак не пойму, при чем тут она…

– Обувь? – быстро переспросил Хомский. – Прошу изложить подробно и ничего не пропускать. В нашем случае важна любая ерунда.

– Да это и к делу-то не относится, – слабо сопротивлялся Ватников. – Вы ведь наверняка знаете нашего начмеда… Кирилла Иваныча.

Хомский расплылся в понимающей, гнилой улыбке:

– Ну а как же! Кирилл Иванович!… Золотой человек. Он мне направление сюда подписал…

– Не сомневаюсь. И не удивляюсь… Так вот: Кирилл Иванович действительно золотой человек… опытный доктор, хороший товарищ. Но у него, к сожалению, имеется большая проблема…

– Я знаю, – Хомский помог Ватникову, видя, что тому нелегко говорить. Хомский щелкнул себя по горлу и сокрушенно вздохнул.

– Да, – кивнул Ватников. – Водится за ним такой грех. Все обеспокоены, все понимают, что надо что-то делать…

– Мы все стараемся, – заметил Хомский. – Недавно они изволили за бутылочкой стоять в очереди, прямо за мной. И я взял последнюю – нарочно, чтобы ему не досталось, чтобы поберечь его…

Психиатр наморщил лоб.

– Это не ее, часом, у вас заведующий отобрал и запер в сейф?

Хомскому было неприятно вспоминать об этом, он сделал нетерпеливый жест:

– Доктор, замнем… Переходите к существу вопроса.

Ватников, который был выше Хомского на голову, сейчас казался ниже, тогда как Хомский странным образом налился силой и уверенностью. В этот момент он только нарядом своим напоминал помоечное отребье, которому повезло оказаться в больнице и немного отъесться.

– Короче говоря, Кирилл Иваныч в тот проклятый день спал здесь, в отделении, в пустой палате. Пришел с инспекцией, но вдруг сомлел, прилег… И он лежал в ботинках. Вроде пустяк, но получается какой-то особенный позор. Вся больница ходила и смотрела. Я не представляю, почему это важно, однако эти ботинки не идут у меня из головы…

Хомский крепко задумался.

– Ботинки, – пробормотал он. В глазах его зажегся желтый огонь. – Вы говорите, вся больница ходила и смотрела?

– Ну, не специально… Вернее, специально, но под тем или иным предлогом…

– И наш подозреваемый, конечно, тоже видел?

– Кто, простите?

– Да Александр Павлович.

Ватникова передернуло. Вот опять! Надо вызывать сантранспорт, а не калякать с ним по душам…

– Александр Павлович, работающий здесь, не мог не видеть.

– Ага, – Хомский глубокомысленно поскреб щетинистый подбородок.

Теперь психиатр поймал себя на том, что подражает Хомскому и сосредоточенно жует губами.

– Не понимаю, зачем вам эти ботинки, – сказал он с легкомысленным раздражением. – Вы же не думаете, что Кирилл Иваныч имеет какое-то отношение… что он поссорился с больным в туалете и… – Ватникова передернуло. – Даже у пьяного дела есть границы. И к тому времени Кирилл Иваныч давно уже ушел домой, – добавил Ватников несколько неуверенно. С Кирилла Иваныча станется, он мог зацепиться где-нибудь ногой, лечь и остаться до утра. Или угоститься в наркологии, скажем, и заночевать на диване в родном кабинете.

– Ботинки? – переспросил Хомский, оставляя помощника в тревожном неведении касательно подозрений в адрес Кирилла Иваныча. – Ботинки – это элементарно… Вот что, дорогой доктор, мне нужно, чтобы вы побеседовали еще с одним человечком. Допросили его пожестче. Взяли в оборот.

10

Ватников против желания расхохотался. Пациенты, проходившие мимо, взглянули на него озадаченно: они никогда не видели, чтобы психиатр хохотал над чужим безумием. Ватников прикрыл рот ладонью.

– Еще кого-то допросить? Это мило, честное слово. У вас, любезный, умственная жвачка намечается.

Хомский непонимающе покрутил головой.

– Виноват? – осведомился он осторожно. – Что намечается?

Ватников закатил глаза.

– В психологии и психиатрии, да и в быту, – начал он терпеливо, – хорошо известно такое состояние: пережевывание мыслей. Ужасная напасть, помноженная на беспросветность.

– Масло гоняют, – дробно рассмеялся Хомский.

–???

– Так в зоне выражаются, – пояснил тот. – Войдешь в хату – и сразу видишь, кто новенький. Он сидит и думает. Все думает и думает. В смысле – не обо всем думает, а все думает. Месяц, второй, третий. Только и вертится в голове: что делать, что делать. А что делать? Нечего! Про таких и говорят: масло гоняет. Сидел один дед и все-то курсовые писал по высшей математике, для всех. Там же учатся. Контрольные для охранниковых деток. Тоже масло гонял.

Ватников не к месту подумал, что Чернышевский, получается, неспроста написал «Что делать?». Ничего он делать не собирался, ни к чему не призывал, никаких идей не высказывал, никакого светлого будущего не прозревал. Просто гонял масло.

«При чем тут Чернышевский?» – одернул он себя на пике домыслов. И, желая поскорее покончить с мороком, спросил:

– Кого же мне нужно допросить?

– Да казачка нашего, – небрежно ответил сыщик, отсмеявшись над маслом. – Сдается мне, что весь цирк разыграли для него одного. Он был единственным зрителем. Свидетелем, – поправил себя Хомский. – Разве что Мишка еще подвернулся, очень кстати…

– Для него? Кто он такой? Кто его слушает? – Ватников сунул руки в карманы и нахохлился, усы встопорщились. Заныла старая афганская рана. – О чем же мне его спрашивать?

– Обо всем. Пусть расскажет, как пришел сюда и что увидел. В мельчайших подробностях. Он тогда пришел, говорят, достаточно тверезый и должен все вспомнить.

Ватников покачал головой в отчаянии.

– Вы не имеете никакого представления об уровнях общения, Хомский. Я еще могу навести какие-то справки среди коллег. Но беседовать с охранником на отвлеченные темы!… Как вы себе это представляете? Я с ним за все время, что он у нас торчит, и словом не перемолвился. А теперь вдруг приступлю и спрошу: а что там вы увидели, в отделении…

Хомский тонко улыбнулся:

– Так побеседуйте с ним как специалист! Какие проблемы?

– Почему – специалист? Он у меня не лечится!

– Вот именно. А ему давно пора. Напугайте его. Скажите, что пришли с серьезным разговором. Проверять память. Что поступили жалобы, что вы должны его… допустим, освидетельствовать. Выяснить, в состоянии ли такая пьянь работать дальше.

– Он откажется и будет прав! Он имеет право отказаться от освидетельствования…

– А он об этом знает? Вы что, права ему будете зачитывать?

– Знает он все! В приемник постоянно тягают пьяную шоферню, менты привозят. Там многие отказываются даже перед ментами. Не буду освидетельствоваться – и точка. Он в этом смысле наверняка опытный…

– Ни черта! – возбудился Хомский. – Мало ли, кого туда тягают! Только на себя он такое дело не мерил… Попробуйте – это же очень просто. А вдруг получится?

11

В приемном покое царило болезненное оживление.

Во-первых, только что запеленали Вертера.

Вертером был юный женственный человек с утонченными манерами. Его в»«Чеховке» знали давно. Начинал он с того, что спускал штаны под окнами гинекологического отделения и оставлял записку с подписью: «Леопольд». Не помогали ни казак, ни милиция: беднягу хватали, вязали, волокли в участок, немножко били ногами – без толку, через пару дней все начиналось заново. Но около полугода тому назад страдания Вертера приобрели иную направленность. Он распрощался с гинекологией и стал регулярно захаживать в приемный покой. Входил и начинал монотонно умолять: «Запеленайте меня! Запеленайте меня!»

Его выгнали раз, выгнали другой, а потом запеленали. Вертер полежал и ушел совершенно удовлетворенный.

Так и повадился приходить. Сегодня пеленанием руководил лично Мозель.

Не успели спровадить Вертера, как приехал Кузовлев.

Доктор Кузовлев, врач скорой помощи, привез аппендицит, будучи одет в синий рабочий комбинезон на загорелое голое тело, где намертво отпечатались белые полосы от лямок.

Когда в приемник спустился Ватников, он как раз демонстрировал свой наряд во всех ракурсах.

– На руки встать? – задорно спросил Кузовлев.

– Встать!! – заревело приемное отделение.

Доктор степенно крякнул и сделал стойку. Штанины съехали, обнажая куриные голени. Дыхание доктора Кузовлева смертоносным языком вылизывало пол, подобно огнемету; микробы дохли, как от универсального моющего средства.

По коридору тем временем возбужденно бродил недавно принятый на работу дежурант, доктор, выходец из Средней Азии. Он очень плохо говорил по-русски и только без устали приговаривал, со счастливым урчанием: «Полный фарш! Полный фарш!»

Он не смотрел на Кузовлева и явно намекал на что-то другое.

Казак стоял чуть поодаль и покровительственно усмехался. Кнут угрожающе торчал из-за голенища; фуражка была лихо сбита набекрень, и пышный чуб нависал над бараньими выпуклыми глазами.

Ватников тоже остановился посмотреть на Кузовлева.

Он уже сталкивался с этим доктором в одной деликатной ситуации.

Доктор Кузовлев прославился многим и в частности – розыгрышем водителя скорой. Тот, грешник, взялся бездоказательно утверждать, что посадить человека в дурдом не так-то просто. Кузовлев возражал ему, говоря, что это можно проделать с любым человеком и без особых трудов. Водитель только посмеивался и с видом знатока отмахивался. Доктор замолчал и на какое-то время затаился. А потом, когда водитель и думать забыл про спор, наловил тараканов, которых на подстанции было пруд пруди. На пару с фельдшером доктор выкрасил тараканов в ослепительно-изумрудный цвет. И выпустил прямо в салон машины. Водитель разволновался: тараканы зеленые бегают! что делать? «Ну, не знаю, – солидно басил Кузовлев. – Это не к нам. Вон психиатры стоят, спроси у них…»

Психиатром, который там стоял, как раз и был Ватников.

Сейчас из нагрудного кармана кузовлевского комбинезона вывалилась закуска: маленькая морковка с чахлым хвостиком. Пожав плечами, психиатр поймал взгляд казака и поманил охранника пальцем.

Тот лениво направился к доктору, имея вид уверенный и услужливый.

– Отойдем в сторонку, любезный, – обратился к нему Ватников. – Пойдемте лучше в смотровую, у меня к вам серьезный и неприятный разговор.

На лице казака появилось обиженное выражение. Разве так можно? Только что было весело, как ребенку – и вот уже какие-то неприятные разговоры.

– А в чем дело-то? – глухо спросил казак на пороге пустующей смотровой.

Ватников указал ему на кушетку.

– Присаживайтесь. Вы сами-то не догадываетесь, о чем пойдет речь? Что, совсем никаких мыслей?

Казак был честен и откровенен:

– Нет. Никаких.

– Привычное состояние, – пробормотал Ватников сквозь зубы.

– Что, извиняюсь?

– Так, пустяки. Вот что я вам скажу, дорогой мой человек. Ваше отношение к своим должностным обязанностям желает лучшего. Меня попросили провести с вами предварительную беседу. Профилактическую. Пока мы с вами говорим неофициально, по-хорошему. Пока. Вы понимаете, о чем я?

Казак сглотнул слюну.

– Не очень, – признался он хрипло.

– Если вы не видите за собой никаких грехов – тем хуже для вас. В психиатрии это называется снижением критики. Это очень показательный симптом.

– Могу дохнуть, – осторожно предложил казак, из чего следовало, что все он понял.

– Увольте, – Ватников отгородился руками. – Я вам и так верю, как самому себе… Но разговора это не отменяет. Понимаете, по больнице гуляют слухи о вашем поведении. Проигнорировать их становится все труднее. Вы сами подогреваете ажиотаж своим видом… – Двумя пальцами он пощупал казака за гимнастерку, покосился на шаровары и сапоги.

Охранник сильно обиделся.

– Моего деда в Сибири…

– Знаю-знаю, не надо так волноваться. Его вещички, небось?

– Зачем же его? У нас договор с фабрикой…

– И отлично. – Ватников на секунду отвлекся, услышав крики: «Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!» Заведующая приемным отделением, похожая на классную даму женщина в сверкающих очках, выталкивала за дверь хохочущего Кузовлева и совала ему вдогонку растоптанную морковку. – Наряжайтесь, кем хотите, – вернулся он к казаку. – Но прекратите приводить себя в состояние, мешающее адекватному восприятию действительности. Вы даже не можете вспомнить, как мне докладывали, о вещах, которые были накануне.

Казак сильно задумался.

– Вчера, – уточнил Ватников, понимая, что литературное «накануне» не числится в обыденном казачьем словаре.

Казак просветлел.

– Помню! – воскликнул он гордо.

– Допустим. А позавчера? А позапозавчера? А в ночь, когда человека убили? Вы вели себя странно – явились в отделение, куда вас не звали…

Лицо охранника побагровело.

– Меня уже на это дело крутили! Что, опять? Чего ко мне-то прицепились? Дурак какой-то подшутил, я и пошел…

Ватников тонко улыбнулся:

– Может быть, вас позвали какие-нибудь голоса?

В душе психиатр был вовсе не так уверен в себе, как старался казаться. Все его слова шли вразрез с тем, чему его учили на кафедре психиатрии. Совершенно недопустимый разговор не то что с пациентом – вообще с человеком. А в пациенты казака Ватников зачислил сразу, автоматически.

Казак, конечно, не понял намека. Но уцепился за сказанное:

– Верно! Голос был, по телефону. Незнакомый…

– А вам это странным не кажется? Кому придет в голову так шутить? А в отделении? Вы наговорили какую-то ерунду. Готов поклясться, что вы и не помните, какую, потому что хронически отравлены крепкими напитками…

Ватников понятия не имел, что именно наговорил казак, но не боялся попасть впросак, потому что высказывание ерунды было свойственно охраннику вообще. Тот подбоченился:

– А вот и помню! Что было, то и сказал. Пошел в ихнюю девятнадцатую и понюхал там, посмотрел. Все было путем, все лежали, и покойник лежал. Может, они и выпили чего, потому что он обутый лежал, в ботинках, с головой в одеяло завернулся, только храп стоял. Да это не мое дело. Я поставлен порядок охранять…

Ватников, позабыв о всякой маскировочной психиатрии, замер. Он уловил знакомое слово.

– В ботинках? – переспросил он напряженно. – Покойник? Откуда вы знаете, где лежал покойник? Вы уже бывали в их палате, вы хорошо знали, где кто лежит?

Казак смешался.

– Ну, заходил, – буркнул он, понимая, что в очередной раз выдал себя. Но Ватников не стал развивать эту тему.

– Вы уверены, что покойник лежал в ботинках?

Охранник пожал плечами и отступил на пару шагов.

– Ясное дело… А что тут такого? Непорядок, конечно…

– Непорядок, – задумчиво кивнул Ватников.

12

Он так разволновался, что потерял всякий контроль над собой. Побежал обратно, в травму, и вытащил из палаты Хомского, который как раз задремал после обеда.

Это уже выглядело неприлично. Братья Гавриловы откровенно расплылись в понимающих улыбках, а Хомский снисходительно хрюкнул и пополз из палаты, даже с некоторым усталым недовольством на лице.

Выслушав Ватникова, он равнодушно кивнул:

– Я так и думал. Это так просто, доктор…

– А я блуждаю в потемках, – развел руками Ватников и покраснел. И сразу покраснел от того что покраснел. Полная и безоговорочная дисквалификация.

Хомский молчал, не выказывая никакого желания просветить Ватникова. Психиатр сделал какой-то нелепый и ненужный жест, двинулся к ординаторской бочком.

– Побеседуйте еще с Мишей, доктор, – сказал ему вслед Хомский. – Буду крайне обязан…

«Откуда он нахватался таких оборотов?» – изумлялся Ватников.

– И с Леной, – добавил сыщик.

– Обязательно, – пообещал тот.

– Постойте, – вздохнул Хомский. – Куда вы бежите? Вы же даже не спросили, о чем побеседовать.

Ватников изобразил на лице запоздалое раскаяние.

– Спросите про шаги в коридоре. Не слышали ли они шагов.

Психиатр усиленно закивал, добрался до ординаторской и скрылся за дверью. Хомский с сомнением проводил его взглядом.

Александр Павлович был на месте: как обычно, сидел и писал. Он вскинул на Ватникова детские глаза, в которых читалось простодушное любопытство.

– Что-то новое? – осведомился Прятов.

Ватников помялся на пороге. Ему вдруг ужасно захотелось хлопнуть чего-нибудь крепкого. Однако к услугам его имелся все тот же опостылевший чай.

– Бред, – лаконично ответил Ватников. – Удивительно систематизированный для распада личности. Продуманный, обогащенный лексически.

Александр Павлович принужденно хихикнул.

– Мне пора сушить сухари?

– Не иначе, – психиатр испытал слабое подобие облегчение. Сел на кушетку для осмотра больных, чего принципиально не позволял себе никогда. – Он зациклился на ботинках.

По лицу Прятова скользнула тень.

– На ботинках? Очень интересно. Неужели на моих? Я наследил? Может быть, оставил пепел от сигары?

Ватников помотал головой:

– Нет, на ботинках покойника. Его почему-то возбуждает тот факт, что убитый улегся спать в ботинках.

– Еще бы не возбуждал, – усмехнулся Александр Павлович. – Приятная и знакомая ему ситуация. Убитый ужрался в сосиску, а нашему сыщику радостно об этом думать.