Читать книгу "Простое Прошедшее"

Глава 3

И остаётся только надеяться, что хоть кто-то примет за правду ту жалкую и бессмысленную подделку под самих себя, которую мы преподносим нашим жёнам, детям и коллегам.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

«Прекрасные и проклятые» (1922 г.)

По приезду из Индии Одри заявила, что хочет переехать ко мне. Я даже не надеялся на такую быструю смену событий, но с радостью принял её предложение. Я хотел помочь ей с перевозкой вещей, но она, оправдавшись началом новой жизни, не пожелала взять с собой ничего, кроме зубной щётки, пары свитеров и верхней одежды. Меня радовал её настрой: она шла навстречу моей любви, и были моменты, когда наша близость достигала всех возможных вершин. Никогда прежде я не был так счастлив, порой даже времена в Барбате уходили на второй план. Впервые моё настоящее вызывало во мне те же эмоции, что и прошлое. Каждая минута в её непосредственный настоящий момент окунала меня в бездонную эйфорию, по силе и полноте сравнимую лишь с той, что вызывал во мне океан.

По вечерам, когда горизонт встречал закат, мы сидели на подоконнике, обложившись мягкими подушками, друг напротив друга, и Одри читала вслух Моэма. Я смотрел, как мягкий кашемир облегал её плечи, наблюдал за скромными движениями её губ, а когда наши взгляды встречались, прерывая её чтение, мы застенчиво смеялись, и она вновь опускала глаза в книгу. В такие моменты казалось, что я безгрешен, что никогда в жизни мне не был присущ ни один порок, что я светлый ангел, сошедший с небес. Казалось, я никогда не знал никого, кроме Одри, будто мы вместе выросли где-нибудь на отшибе человечества, воспитанные в семьях священников или монахов, крепко дружили, тайком целуясь на лугу в тени деревьев, и познали друг друга впервые лишь на брачном ложе. Рядом с ней я забывал, что я предатель, осмелившийся на попытку увести её из-под носа лучшего друга, и она представала передо мной целомудренной девой, никогда не любившей никого, кроме мужа, которому отдавала всю свою любовь ещё с колыбели.

В те редкие часы, что нам удавалось посвятить друг другу, не существовало ни материальных средств, ни социальных статусов. Это был мир, где людей насыщала любовь, мир, где не было грабежей, убийств и насилия, мир, подчиняющийся законам доблести и морали.

Мы перебирались в кровать. Дрова в камине тихо издавали свой финальный стон, и Одри нежно засыпала, утопая в моих объятиях. Я ещё долго лежал с мыслями о том, как всё-таки тяжело тащить на себе ношу, которую люди привыкли называть неизбежным прошлым.

***

Я – человек, незапрограммированный на положительные эмоции, и даже счастье имело для меня спорное значение. Я давал обещания вести себя правильно, но сущность моя неизбежно рвалась наружу. Я во всём искал подвох, отказывался верить в действительность, и только страх, что жизнь может рухнуть в любой момент, помогал мне держаться наплаву. Разум мой упорно отвергал перспективы спокойного существования, жаждал расстройств и депрессий. Когда дела шли под откос, а рядом не было ни друзей, ни родных, у меня была цель: всё исправить. Ночи казались длиннее и беспокойнее, а дни – сущим адом. Как только всё налаживалось, смысл пропадал, и тело моё, и душа моя тосковали по бессонным ночам, стремились обратно в бесконечный омут тревоги и отчаяния. Я не умел быть счастливым.

***

Одри родилась в Лондоне. Она никогда не говорила, кем работает её отец, а мать её всегда была домохозяйкой. Чем вообще могут заниматься домохозяйки в Лондоне? Там же всегда дождь и даже нет моря!

До определённого момента в жизни Одри не было ничего примечательного. Она ходила в школу для богачей, поступила в Бирмингемский университет, чтобы стать экологом. Она мечтала уехать работать в Австралию, но это так и осталось мечтой. У Одри были напряжённые отношения с родителями: отцу не нравилось ничего из того, что она делала, а мать боялась вставать на защиту дочери. Ещё в детстве отец наказывал Одри за плохие оценки – он хотел, чтобы дочь была идеальна во всём. В университетские годы отец отчаянно искал ей жениха, но никто из них Одри не нравился, а те, кого она сама приводила домой, одобрение отца не получали. Об отношениях Одри с Питером отец не знал, но, как говорила сама Одри, если бы знал, не раздумывая, убил бы её за такую связь.

Одри была единственным ребёнком, и, как только она окончательно покинула родительский дом, отцу стало тоскливо, но показывать это он боялся, поэтому обозлился на дочь и стал редко видеться с ней. Одри, не задумываясь, пользовалась их общим счётом, услугами отцовского водителя и, по сути, всегда была рядом. Навещала родителей она скорее для галочки, а не ради сладких детских воспоминаний. Я никогда не понимал таких семей: глупость, упрямство, любовь к себе у них стояли на первом месте, и комфортнее было избегать ближних, нежели идти к ним навстречу. Неужели деньги сделали их такими?

Когда я спрашивал Одри о семье, она обходилась общими фразами и отговорками, не вдавалась в подробности своих проблем с родителями. Сначала она делала вид, что ей нет до них дела и что такие семейные отношения есть не что иное, как норма. Она утверждала, что такая семья – залог личного счастья: ты не тратишь силы на родных, а вкладываешь их в саморазвитие. Я говорил, что саморазвитие протекает проще, когда вокруг люди, которым ты небезразличен. Одри всегда спорила со мной: небо у неё не было голубым, трава не была зелёной, и дважды два было пять. Спорить было бесполезно: на любую глупость у неё был правдоподобный аргумент. Когда мы стали ближе, она призналась, что отношения с отцом беспокоят её и что она с радостью отказалась бы от денег, лишь бы вырасти в нормальной семье. Я понимал, почему она не умела любить: её детство было порой выживания в условиях жёсткого безразличия, и всё, что ей было доступно, – это деньги. Она научилась не признавать своих слабостей, никому не доверяла, поэтому и я узнавал о её переживаниях не сразу. В конце концов она сама завела разговор о родителях и расплакалась. Я успокаивал её всю ночь и обещал, что всё ещё можно исправить.

Следующим же утром я заставил её набрать номер отца и сказать, что мы приедем к ним в выходные. Она уговаривала меня не ехать, сказала, что отец точно возненавидит такого, как я, и не потому, что я плохой, а потому, что он ненавидит всех. Меня это не тревожило, я просто хотел их увидеть: прикоснуться к прошлому Одри, понять, что подействовало на развитие её характера и можно ли ещё что-то поменять. Я не хотел, чтобы она страдала.

***

Уже в ближайший субботний полдень мы с Одри стояли у белого, засаженного деревьями дома в Примроуз Хилл. Звонка на воротах не было, мы постучались, и, когда Одри истерично заявила, что зря мы это затеяли, на пороге дома появилась её мать и направилась в нашу сторону, чтобы открыть калитку. Внешне Эшли Соммерс совсем не тянула на чью-то маму, и, несмотря на то, что лицо её исказили многочисленные подтяжки, для своего возраста она выглядела прекрасно. Я сразу заметил её улыбку, конечно, не такую, как у дочери, но было понятно, от кого Одри унаследовала свои черты. Эшли встретила нас в велюровом спортивном костюме болотного оттенка. Это показалось мне странным: моя мама надела бы платье для знакомства с моей будущей женой. Родители Одри однозначно не видели во мне будущего мужа своей дочери, её отец даже не вышел нас встретить.

Ричард Соммерс сонно спустился со второго этажа, когда мы зашли в дом, и протянул мне руку. Эшли была рада видеть нас гораздо больше мужа. Я не ждал праздничного обеда с индейкой и десертом, но думал, что они хотя бы накроют стол. Однако Эшли неторопливо выставляла на стол вазы с конфетами и заваривала чай, будто намекала, что нам не стоит задерживаться. Я не хочу пересказывать глупые диалоги той встречи, ведь никто в том доме не говорил правды напрямую. До той встречи я верил, что они хотя бы открыто не любят друг друга, а они умудряются делать вид, что всё хорошо, а значит, ситуация в их семье плачевнее, чем я думал.

***

Эшли с Ричардом выросли вместе в детском доме, где они и полюбили друг друга. В восемнадцать лет они покинули приют, утопали в бедности, но не прошло и пяти лет, как Ричард стал достаточно зарабатывать, а впоследствии открыл своё дело. Вскоре появилась Одри, первый и единственный ребёнок в семье. Не удивительно, почему она не умеет любить. Её не воспитывали бабушки и дедушки, а что ещё хуже – её воспитывали люди, которых не воспитывали бабушки и дедушки. Это была семья пытающихся выжить людей, где каждый выступал сам за себя. Ричард разбогател, чтобы показать миру, что он не пустышка. С годами семья Соммерс приобрела вид типичных богачей, и если бы не некоторые выдающие их черты, они вполне сошли бы за людей, воспитывавшихся в аристократических условиях.

Уже в подготовительной группе и начальных классах у Одри были проблемы с одногодками: она была черства и неугодлива, грубила и дралась, держалась вдали от тех, кто ей не нравился, а заинтересованных в ее личности детей пыталась себе подчинить. С достоинством она могла выйти из любого конфликта, удержав преподавателей и взрослых на своей стороне. Она безжалостно толкала других детей на глупые детские преступления, подкрепляя их действия своим одобрением. Она обещала дружить с Кейси Браун, если та отрежет косичку Лаванде Прайс. Лаванде она обещала мешок жвачки за грубость учителю. Стэнли Конолли подвергся самому зверскому издевательству и был вынужден распылить газовый баллон в классе, за что был исключён, так и не успев получить обещанный поцелуй от Одри. Пока другие творили приказанные им Одри ужасы, она оставалась в тени, смотрела на всё со стороны и кидала разочарованные реплики в сторону своих пешек, когда рядом находились учителя. Дети тянулись к ней, хотели с ней дружить, потому что боялись её. Она управляла их наивными детскими умами, всегда оказывалась на шаг впереди их и никогда не позволяла себе быть обманутой.

Одри повзрослела раньше всех, и не только морально, но и физически: в седьмом классе она сменила спортивный рюкзак на сумку и обзавелась грудью. Многочисленные знакомства её родителей с семьями других учеников элитной школы дали Одри возможность подружиться со старшеклассниками. С одногодками, которые с завистью и негодованием смотрели на её общение с самыми популярными ребятами из старших классов, ей было неинтересно. Сначала старшеклассники не воспринимали Одри всерьёз, но, разглядев в ней задатки сильной личности, всё-таки пустили её в свою свиту. Приходя на субботние занятия с похмелья, Одри, ухмыляясь, смотрела, как девочки из класса меняются одеждой для кукол и обсуждают детские детективы. Родители отпускали Одри на ночёвки к старшим подругам, не подозревая, что оттуда она уходит курить траву в зданиях заброшенных заводов. Постепенно она хорошела и становилась свежей добычей для мальчиков из старших классов, пресыщенных девушками их возраста. В тот момент она и влюбилась в того таинственного выпускника, безответные чувства к которому только усилили её отрешённость от любви. Затем последовала многолетняя череда знакомств и связей, настолько активная и разнообразная, что к лету перед первым курсом у Одри за плечами уже были два серьёзных отношения, порядка пяти незначительных интриг, примерно три сильно ранивших её увлечения и пара одноразовых ночей. Эти тайны я узнал уже после нашего расставания, о котором я расскажу позже. Находясь в отношениях с Одри, я был одурачен её якобы смиренной и чуть ли не девственной псевдомолодостью, правду о которой она тщательно скрывала, используя для этого блестящие от природы актёрские данные, а также мою слепую ей преданность и мою любовь.

Одри всегда не была обделена вниманием мужчин, но ко времени окончания университета стала более разборчивой и избирательной. Презирая всех, у кого в жизни был лишь один мужчина, а также высмеивая тех, кто жалел о своих прошлых связях, она молча гордилась своим опытом, вкладывая его в фундамент личности, которой она стала. Это превратило её во властную, эгоистичную, страстно любившую себя девушку, умевшую достаточно основательно блистать своими красотой и талантами, чтобы привлечь любого мужчину. С лёгкостью и задором она влюбляла в себя незнакомцев на улице, заставляла женщин себя ненавидеть и уводила мужей из семей. И это продолжалось до тех пор, пока в её жизни не появился Питер Ралли, человек, настолько пресытившийся молодостью окружавших его женщин, что даже Одри он оказался не по зубам. Ни чарующая улыбка, ни приятные изгибы фигуры, ни три сотни прочитанных книг не подтолкнули Питера к тому, чтобы превратить Одри из любовницы в жену. При этом Питер не собирался её отпускать, а её уходы воспринимал как неуважение. Поэтому она стала заложницей своих к нему чувств, медленно, но верно теряла саму себя, забывая, что когда-то была свободна и имела все шансы стать счастливой.

Жизнь во лжи затянулась, и Одри окончательно убедилась в этом, увидев меня. Она ждала своего ненастоящего будущего мужа Брэдли в машине около ресторана, когда наши глаза впервые встретились, и она поняла, что ещё не поздно вернуться к нормальной жизни. В течение года она осуществляла свой план ухода от Питера, пытаясь обыграть его в его же игре. Всё чаще она избегала тайных встреч с ним, закатывала истерики и провоцировала его на инициативу расставания. Она заставила Питера думать, что она ему надоела, вынудила его с ней порвать. Она делала это против своей воли, потому что знала, что однажды это всё равно случится. Она любила его, но убеждала себя, что любит меня. Жить с человеком, который давал ей всё, было проще, чем ждать редких свиданий с женатым мужчиной. Так на жалких обломках её нарочно разбитого сердца и моих надежд на светлое будущее с девушкой, о которой я ничего не знал, и родилась наша с Одри любовь. Жаль, что я узнал об этом так поздно.

***

– Что сказал отец, когда вы остались в кухне вдвоём? – спросил я, когда мы уже ехали домой.

– Сказал, что в тебе есть потенциал, – с насмешкой, но удивлением произнесла Одри, уставившись в окно, – ты якобы не из тех, кто разбогател благодаря родителям, и ему это в тебе нравится.

– А ты утверждала, что он возненавидит меня.

– Не обольщайся. У него постоянно меняется настроение: сегодня ты у него молодец, а завтра он гонит тебя за порог.

– И это нормально для вашей семьи?

– Я не хочу говорить с тобой об этом.

Я почувствовал её раздражение.

– А тебе, к сожалению, больше не с кем об этом говорить, – ответил я и впервые почувствовал своё над ней превосходство.

– Надеюсь, ты очень хорошо подумал, прежде чем сказать это.

Последовала тишина длиною в несколько мигающих красным светофоров, и давно забытый страх потери вновь посетил меня. Я понимал, что пожалею о сказанном, но всё-таки не смог сдержаться:

– Зачем я только поехал к твоим родителям? В очередной раз убедился, что ты во мне не нуждаешься. Кажется, услышав, что Ричард сказал обо мне хорошее, ты совсем разочаровалась во мне. Тебе нравилось, когда отец плохо отзывался о твоих избранниках: ты могла любить их ещё сильнее, ведь они становились интереснее, они жили не так, как Ричард, а то, что противоречит его взглядам, идеально тебе подходит. А вот меня он одобрил, и тебя это бесит: ты так надеялась, что этого не случится. Я и сам расстроен, ведь его неодобрение было бы моим единственным шансом на твоё уважение. Я хочу сказать, что пора взрослеть, Одри, и начинать жить как нормальные люди: любить тех, кому ты небезразлична, и избавляться от комплексов, заложенных в детстве.

– Я не хочу разговаривать с неуравновешенным человеком. В такие моменты я тебя боюсь.

– Нет, мы будем разговаривать, потому что я так хочу. Ты никогда не идёшь на контакт: игнорируешь всё, что я пытаюсь тебе сказать. Я будто разговариваю сам с собой. Я говорю тебе десять слов, а ты мне – одно. Мне надоело. Почему я должен от тебя зависеть?

– Ты ничего не должен. Тебя никто ни к чему не принуждает. Всё основано только на твоём выборе. Ты можешь уйти в любой момент.

– Вот что выводит меня из себя! Твоё безразличие! Ты готова спокойно со мной разойтись, лишь бы не слушать моих претензий. Не знаю, как ты жила раньше, но я открою тебе секрет: отношения – это не просто секс и шутки про общих знакомых, отношения – это настоящая духовная близость, это взаимопонимание, это совместное решение возникающих проблем.

– У нас нет никаких проблем.

– Почему ты закрываешь глаза на правду? Ты прекрасно знаешь, кто мы друг другу на самом деле. Я делаю всё, чтобы стать тебе другом: из кожи вон лезу, чтобы ты научилась любить меня, а в ответ ничего не получаю, ты только и делаешь, что притворяешься, что всё хорошо.

– Если бы ты не говорил все подобные вещи, которые ты постоянно считаешь своим долгом высказать, наши отношения развивались бы гораздо проще.

– У наших отношений вообще нет никакого развития! Ты сидишь рядом, но я никогда тебя не чувствую. Тебя нет со мной. Ты живёшь в своём мире. И только там тебе хорошо и комфортно. Мне страшно представлять, как ты встречалась с другими. Неужели с ними всё было хорошо? Мне больно думать, что ты зависела от кого-то, что ты по кому-то скучала. Почему кто-то этого заслужил, а я нет?

– И ты говоришь, что любишь меня? Ты совсем не видишь во мне реального человека. Ты видишь картинку, которая когда-то привлекла тебя. Ты боготворишь меня словно что-то неодушевлённое и требуешь того же в ответ. Я не в силах дать тебе это. Ты нервируешь меня. Тебе нужно слишком много. Понимаю: раньше девушки бросались на тебя и не хотели отпускать. Но я не они. У меня есть своя жизнь, свои друзья, встречи. Я не могу сидеть возле тебя на привязи. У тебя нет никаких дел, помимо меня. Это не любовь! Это помешательство.

– Да, ты права. И я прекрасно знаю это. А откуда ты столько знаешь об этом? Говоришь так, словно знакома с помешательством не понаслышке. Спасибо, мне в очередной раз приятно узнать, как ты любила кого-то, но не меня.

– Ты сходишь с ума, Джеймс. Тебе нужна помощь.

– Мне не нужна помощь! Мне нужна ты! Я просто хочу знать, что я тебе небезразличен. Я хочу чувствовать, что ты во мне нуждаешься, хочу быть уверен, что тебе будет больно, если я уйду. Неужели я много прошу?

– О таком нельзя просить. Такое либо складывается само, либо не складывается вовсе. Мне жаль, что мне больше не шестнадцать и что я не ревную тебя к каждому столбу. Только вот тебе тоже пора перерасти этот период. Я вижу, что ты столкнулся с этим впервые.

– Да, впервые, потому что я впервые кого-то полюбил.

– Это не любовь, Джеймс, это обман: чувство собственности в купе с эгоизмом. Неужели ты не можешь понять это?

– Я не могу понять только одно: тебя и Питера. Да, ты любила его по той же причине, по которой я люблю тебя! Он пропадал, его никогда не было рядом, ты ждала его и скучала. Я рад, что ты пережила это. Только вот я не пережил. Вспомни, как Питер не щадил твои чувства, и пойми, что то же самое ты делаешь со мной. Неужели тебе приятно, что я мучаюсь так же, как ты когда-то?

– Почему любая ссора заканчивается разговором о Питере? Вся твоя любовь ко мне крутится вокруг моих отношений с Питером. Я ушла от него! Я с тобой! Неужели есть что-то важнее этого?

– Это он тебя бросил, а не ты ушла от него.

– Не смей делать выводы о том, чего не знаешь! Ты не имеешь никакого права говорить о моей прошлой жизни! В ней не было тебя! Это тебя не касается. Никогда! Ничего больше я не скажу тебе о Питере и никогда не поддамся на твои провокации.

***

Огненный закат штурмовал лондонский небосвод, а серые толпы работяг толпились на спуске в метро. Мы молча поднимались в квартиру. С порога Одри побежала в спальню и закрыла за собой дверь. Через несколько минут она вышла уже в другой одежде и покинула квартиру. Я понятия не имел, куда она направилась. Отчаяние переполняло меня, и я позвонил Брэдли. Мой звонок оказался кстати: Брэд как раз собирался на вечеринку и позвал меня с собой.

Брэдли знал, что у нас с Одри были разногласия, но не подозревал, насколько всё это было серьёзно. Я вскользь опрокинул, что мы повздорили, но не стал вдаваться в детали.

David Bowie. Five Years

Глава 4

…невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадёжность, я всё-таки жил на самой глубине избранного мной рая – рая, небеса которого рдели как адское пламя, – но всё-таки рая.

Владимир Набоковт«Лолита» (1955 г.)

Университетский приятель Брэдли арендовал элитный ночной клуб, чтобы отпраздновать очередной никчёмный год своей унылой жизни. Среди трёх сотен приглашённых от силы только трое были его настоящими друзьями. Остальные представляли собой несколько групп людей: одна половина – это друзья его друзей, приятели его приятелей и девушки, напросившиеся на праздник, чтобы засветиться в приличном обществе, другая половина – те, кто, случайно вспомнив о дне рождения их дальнего знакомого и обнаружив, что в субботу заняться нечем, незамедлительно поздравили его с помощью телефонного звонка, на который молниеносно получили ответ в виде ненавязчивого приглашения.

Любому нормально ориентированному человеку, не собирающемуся губить свою жизнь ради сомнительных наркотических удовольствий, на данной вечеринке стало бы скучно в течение десяти минут. Однако Брэдли, совсем недавно ощутивший все прелести свободной жизни, быстро пьянел и ни в коем случае не хотел покидать мероприятие. Я, в страхе провести ночь в четырёх удручающе пустых стенах своей квартиры, тоже решил остаться и попробовать самый крепкий и неизведанный мной ранее алкоголь. Несмотря на крайне отвлекающую от реальности атмосферу хронического праздника жизни и официанток в провоцирующе коротких юбках, я не мог перестать думать об Одри. Я не знал, куда она ушла, а догадываться просто боялся. Я боялся идти домой, потому что её наверняка там не было. Я боялся, что она уехала к Питеру и считала, что только он сможет дать ей успокоение. Я был на грани: взять телефон было так просто, но я держался изо всех сил, уверяя себя, что мой звонок сделает ещё хуже. Если бы я позвонил и стал умолять меня простить, она бы опять ограничилась парой банальных фраз, и всё вернулось бы на свои места. Через два дня я нашёл бы новый повод для ссоры, и всё повторилось бы вновь. Наши формальные примирения никогда не приводили к положительным изменениям: я упорно повторял свои ошибки и давал ей новые поводы для разочарования.

В ту ночь я хотел напиться и забыться. Брэдли вливал в меня бесконечное количество непонятной жидкости, но всё было зря. Мозг настолько не хотел отключаться, что от выпитого со мной ничего не происходило: никаких провалов в памяти, только зарождающаяся головная боль и тошнота. Я изо всех сил уверял себя, что мне весело. Малознакомые люди здоровались со мной и спрашивали, где Одри. Мне приходилось выкручиваться, говорить, что она уехала на выходные к родителям. Кому-то я сказал, что она здесь, со мной, и просто отлучилась в туалет. Я задумался о самом страшном: однажды они подойдут и спросят, где Одри, и мне придётся сказать, что мы расстались.

Уже двадцать минут я ловил на себе взгляд незнакомки, стоявшей на балконе именинника. Конечно, она была очень привлекательна, ведь в компании виновника торжества не было некрасивых девушек. Опершись локтями на перила, она щурилась, рассматривая толпу, и меланхолично отпивала шампанское из стакана, который ежеминутно пополнялся официантом. Я решил, что мне нечего терять, и уверенным движением головы намекнул ей, что пора спуститься. Вблизи она оказалась гораздо интереснее: платье с золотым отливом не делало её похожим на девушку лёгкого поведения, а пышные, от природы вьющиеся волосы придавали особый задор её не самым весёлым чертам лица. Она выглядела отрешённо, будто была несвободна: казалось, вот-вот и из-за угла появится её парень и заберёт её домой. Но на той вечеринке она была одна и предложила купить ей выпить. Мы разговорились. Я не хочу сказать, что она сильно меня заинтересовала, но определённый шарм в ней был. Сравнивать её с Одри было невозможно, тогда все недостатки этой девушки вырывались наружу и мозолили глаза. Я рискнул максимально глубоко погрузиться в диалог с ней, лишь бы не вспоминать о ждавшей меня пустой квартире. Признаюсь: если бы Одри вообще не было в моей жизни, та девушка могла бы получить от меня гораздо больше, чем просто флирт. Возможно, я бы даже посвятил ей несколько пылких месяцев свиданий и поездок за город в выходные. Сейчас я даже не помню, как её звали.

Повторюсь и скажу, что я так и не смог опьянеть, поэтому всё, что я делал в ту ночь, было под контролем моего трезвого сознания.

Я с трудом отыскал Брэдли, вытащил его из объятий сомнительной дамы с декольте и намекнул, что ему пора хорошенько проспаться. Пьяным Брэдли напоминал мне старого доброго себя. Последний раз я видел его в таком состоянии в школе. Кстати, никогда не замечали, как под действием алкогольного опьянения ваши друзья превращаются в тех, кем были когда-то? Пьяный пятидесятилетний мужчина ведёт себя точно так же, как вёл себя пьяным тридцать лет назад. Так вот, Брэдли не хотел домой, но, увидев, что я собираюсь ехать не один, мгновенно заинтересовался развитием событий. Шепнув мне на ухо «А как же Одри?», он быстро сориентировался и уверенно направился к выходу. Втроём мы сели в заранее заказанное мной такси, и я спросил Брэда, нельзя ли нам с моей новой знакомой поехать к нему. Хоть я и хотел заявиться с ней домой и обнаружить там свою оскорблённую девушку, всё-таки испугался, что после этого Одри даже не плюнет в мою сторону. Надежда наладить отношения всё ещё жила во мне.