Читать книгу "Простое Прошедшее"

***

Утром я проснулся от громких звуков на кухне, спустился туда и увидел, что Одри разлила по полу сок, упала рядом и громко кричит, сопровождая это тихим плачем. Я поднял её, положил на диван и отметил, что это, видимо, станет традицией.

– Прости меня… – шептала она, словно заворожённая.

Она так и пролежала на диване до вечера, ни разу не встав. Мне стало за неё страшно, но я видел, что ей не нужно моё вмешательство. Я ушёл в магазин, а когда вернулся, она уже была у себя в комнате. Я принёс ей немного еды и таблеток (к еде она не притронулась, но таблетки выпила). Она почти со мной не говорила. Всю ночь я слышал крики, будто она говорила во сне, но не решился зайти.

На следующий день я постучал в её дверь. Она разрешила мне войти. Она лежала на кровати и смотрела в стену.

– У тебя всё хорошо? Я беспокоюсь, – осторожно поинтересовался я.

– Уходи, – тихо сказала она.

Я боялся с ней спорить и не хотеть навязывать свою помощь, поэтому покорно ушёл вниз. Я сидел во дворе и читал книгу, когда она спустилась ко мне. Она подошла ко мне сзади. Я обернулся. На ней была белая разлетающаяся туника. Она обняла меня за плечи, наклонив голову на мою макушку. Я не мог понять, что происходит, и просто продолжал сидеть.

– Спасибо тебе за всё.

Она поцеловала меня в голову и ушла. Больше я её в тот день не видел.

***

Третьи сутки протекали очень странно. У меня появилось несколько дел, но я боялся выйти из дома: было в призрачной ходьбе Одри по дому что-то пугающее, зловещее. Я не знал, как себя вести, чтобы с ней не случилась очередная истерика, и не знал, как ей помочь. Я, помнится, мечтал о дне, когда Одри впервые побывает в Барбате: представлял, с каким воодушевлением я проведу её по местам своего детства и разделю с ней радость воспоминаний. Однако судьба распорядилась иначе. Чтобы Одри совсем не сошла с ума в четырёх стенах, я решил прогуляться с ней по городу. Какой же мучительной грустью была полна моя экскурсия, которая в итоге заставила меня оказаться на грани отвращения к любимым улицам. Молчание, возникшее между нами, когда-то было таким родным и приятным, сейчас это молчание было максимально дискомфортным. Мне было неуютно рядом с человеком, с которым я когда-то делил свою жизнь, с которым когда-то мог проговорить всю ночь напролёт. Мы оба ощущали это нарастающее неудобство, и мне приходилось маскировать его с помощью нелепых рассказов о прошлом:

– Здесь мне купили мой первый велосипед, когда мне было девять! А здесь я первый раз подрался!..

Мы вышли к берегу. Я сел на лавку, на которой сидел с Ритой в ночь нашего выпускного, а Одри ушла к воде. Я наблюдал, как она забегает в воду, а потом торопится обратно, чтобы её не задела волна, и как она смотрит себе под ноги и брызгает водой вверх, и как при этом её руки придерживают накидку на её плечах. Я понимал, что она чувствует. Эта прогулка была для неё глотком свежего воздуха, будто на несколько минут она спаслась от реальности и забыла обо всём, что её расстраивало, но глубоко внутри она знала, что ворота в ад откроются вновь, как только она покинет берег. Я подошёл к ней, и мы молча шли бок о бок. После часа гуляний я понял, что ничего хорошего из этой прогулки не выйдет. Кажется, заливаться слезами для Одри и то лучшее времяпровождение, нежели пытаться наладить разговор с бывшим любовником.

***

Прошло ещё несколько дней, в половину из которых я вообще не пересекался с ней в собственном доме, и моему подсознанию стало страшно, что так может продлиться всю жизнь. Я решил действовать и зашёл к ней в комнату.

– Одри, скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты перестала страдать? Мне надоело быть твоим охранником: ты сидишь здесь как в темнице и постоянно плачешь. Мне неприятно находиться в собственном доме.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? – спокойно спросила она.

– Нет, я хочу, чтобы тебе стало лучше, но ты сама не даёшь себе пойти на поправку. Ты дала себе установку, что ничего не наладится, поэтому ничего и не налаживается.

– Я могу уйти, если ты хочешь, – не отступала она.

– Вот видишь, ты снова делаешь то же самое. Тебе проще уйти отсюда, чем попробовать решить проблему вместе со мной.

– У меня нет проблем.

– Одри, пожалуйста, – умоляюще прошептал я, встав на колени у кровати, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Чего ты добиваешься? Того же, чего добивался всегда? Хочешь, чтобы я сорвалась? Чтобы ты снова остался виноватым? Почему ты до сих пор не понял, что не нужно ко мне лезть, и всё разрешится само собой.

– Не смей разговаривать так, будто мы пара. Я твой друг, и будь добра относиться ко мне соответственно.

– Нет, ты мне не друг. У меня нет друзей. Понятно? Я сама себе друг, вот и всё.

– Тогда какого чёрта ты делаешь в моём доме?

– Я повторяю тебе еще раз: я могу уйти.

Я чувствовал, как поддаюсь её давлению. Но я не мог её выгнать (кого угодно, только не её), и я терпел её грубые выходки.

– Скажи мне, что тебя во мне не устраивало? Почему ты решила, что я не тот, с кем ты можешь быть всегда? Мне просто интересно, что ты скажешь.

Раз я начал слушать гадости в свой адрес, то почему бы не пойти до конца, подумал я.

– А что бы у нас с тобой было? Деньги? Пустые разговоры о книгах и кино? Настольные игры по вечерам? Ещё несколько лет, и мы бы достигли предела в сексе и побывали во всех возможных странах и городах, поездки в которые ты бы мог себе позволить. Потом ты – ты и твоя любовь, твоё вечное, между прочим, безуспешное, желание меня себя подчинить, твоя глупая святая вера в то, что однажды мы будем воспитывать общих детей, – стал бы раздражать меня ещё больше, чем раньше. Иногда я верила в то, что люблю тебя, потому что это было правильно и логично: Одри и Джеймс, молодые и красивые, папа и мама. Ты ведь этого хотел? Ты застрял в своём желании быть не как все, всю жизнь провёл в постели с первыми встречными, однако, встретив меня, решил, что всё должно поменяться. Ты такой же, как все, и все твои разговоры про океан, этот город и любовь к прошлому – пустые. Ты тянешься к тому, чего не вернуть, чтобы сбежать от того, что имеешь сейчас. Когда у тебя была я, ты и думать забыл о своём Барбате, а стоило меня потерять, ты снова тут, вспоминаешь прошлое.

– Да, ты права, – прервал её я. – И ты знаешь, что я полностью согласен с тем, что ты говоришь. Но ты и сама живёшь также: Питер тебя бросил, и ты поехала ко мне, человеку из своего прошлого, ты целый день сидишь и плачешь о том, чего не получила, о прошлом, которое не смогло состояться так, как ты его спланировала.

– Нет, я плачу о том, что единственный человек, которого волнует моя судьба, это ты! Ты мне противен. Я ненавижу тебя. Я хочу, чтобы ты умер! Нет, я не желаю тебе физической смерти – я просто всё бы отдала, чтобы никогда тебя не встречать! Я приехала сюда, заполонила собой твой дом, вмешалась в твою личную жизнь, испортила все твои планы, а ты просто молчишь и терпишь, будто тебе за это платят. Мне тошно от того, что такой никчёмный, бесхребетный человек, как ты, печётся обо мне и бегает вокруг меня, будто ничего в его жизни больше не происходит! У тебя духу не хватает хотя бы вежливо намекнуть мне на то, что пора уезжать.

– Так почему ты тогда здесь? – в который раз я задал ей этот вопрос.

– Потому что больше нет никого! И это замкнутый круг! В глубине души я верила, что ты тоже отвергнешь меня, как все мои друзья, которых я таковыми никогда не считала!

– Я и так тебя отверг! – пытаясь защититься, произнёс я.

– Что ты сейчас пытаешься доказать? Если бы я приехала и прыгнула к тебе в постель, ты бы даже не подумал проявить гордость и отказаться от меня! Если бы я умоляла тебя меня простить, ты бы колебался не больше пяти минут, и, глядишь, мы бы уже сейчас читали книги в твоей квартире в Лондоне.

– Ты жалкая.

– Я никогда не была другой. Это ты упорно не видел этого.

– Ты никогда такой не была. Ты была прекрасна, и ты это знаешь. Я никогда не знал никого лучше, чем ты, но ты стала жалкой, а это худшее, что может произойти с лучшими людьми.

– И стоило так возвышать меня в своих глазах…

– Раньше ты в упор не замечала, что мир крутится вокруг тебя, а когда он перестал крутиться, ты решила, что он только начал это делать. Я сижу здесь с тобой не потому, что я слаб характером, а потому, что я боюсь за тебя как за человека, которого я знаю. Посмотри на себя. Ты сходишь с ума. Я боюсь оставить тебя в доме одну. Я поступаю так, как велит мне совесть.

– Мне больше нечего тебе сказать, – сказала она и отвернулась к стене.

– Узнаю старую добрую Одри! Как только разговор перестаёт тебе нравиться, ты отворачиваешься.

Она ничего мне не ответила, и я продолжил:

– Знаешь, если ты всегда такой была, значит, я никогда тебя не любил.

И я, почти поверив в свои слова, закрыл за собой дверь её комнаты.

Два часа я сидел на кухне и смотрел телевизор, мысленно договаривая всё, что не успел сказать наверху. Меня распирало от ярости, негодования и ненависти к тому факту, что как бы я ей что-либо ни объяснял, она никогда меня не понимала, ведь для неё всегда существовало только её мнение, а остальные были достойны только игнорирования. Я периодически вставал с места и порывался подняться наверх, с пинка открыть дверь и закричать на неё, что есть мочи. Но я одёргивал себя, понимая, что это будет бесполезно: я лишь потрачу собственные нервы, а ей как было безразлично, так и останется. Да, она была жалкой, но я был жалок ещё более.

В дверь постучали. Я открыл и увидел отца Одри, Ричарда Соммерса.

– Где моя дочь?

Он не церемонился и не распылялся на приветствия.

– Наверху, мистер Соммерс.

Он побежал по лестнице вверх. Я остался стоять у открытой двери и увидел у ворот такси, в котором сидела Эшли, мать Одри. Я помахал ей, но она отвернулась, сделав вид, что не заметила моего знака дружелюбия. Не прошло и пяти минут, как Ричард спустился по лестнице с чемоданом дочери. Одри обречённо плелась рядом. Он отправил её в машину. Она прошла мимо и даже не взглянула на меня. А Ричард обратился ко мне:

– Я не знаю, что у вас тут происходит, но моя дочь тяжело больна, и я был уверен, что ты в курсе.

– Нет, мистер Соммерс, она никогда не говорила мне о болезни.

– Каждый год она проходит реабилитацию в психиатрической лечебнице, а в этот раз она оттуда сбежала и, как мы выяснили, направилась сюда.

– Что с ней?

Я был поражён до глубины души, но разговаривал так, будто Ричард – мой партнёр по бизнесу.

– Ты разве сам ничего не замечал? Как вообще ты с ней так долго продержался и не заметил элементарных вещей?

– Видимо, лечение всё-таки шло ей на пользу, – был крайне любезен я.

– Кататоническая форма шизофрении. Я не знаю, что это значит, но звучит не совсем радужно, согласись. Когда болезнь обострилась, мы на полгода отправили её лечиться, и симптомы исчезли. Теперь периодически отправляем её туда для профилактики.

– А как проявляются её симптомы? Я никогда ничего не замечал…

– Не знаю, как это звучит на языке профессионалов, да и я никогда не сосредоточивался на наблюдениях, всегда старался это игнорировать… У неё меняется настроение, просто так, по щелчку: сначала она кричит, потом замолкает, и из неё ни слова не вытянешь… А однажды…

– Можете не продолжать, – прервал его я.

– Понимаю. (Он опустил глаза в пол.) Нам нужно ехать. Спасибо, что не дал ей сбежать…

– Я и не пытался, – улыбнулся я.

– Если захочешь узнать, как у неё дела, или, может быть, увидеть её…

Он протянул мне свою визитку.

Ричард сел в такси. По губам его жены я прочитал: «Всё в порядке?». Он ответил: «Да», и машина уехала прочь.

Dio. Catch the Rainbow

Глава 9

…но нет спасения тому, кого любят без взаимности, ибо над чужой страстью ты уже не властен и, когда хотят тебя самого, твоя воля становится бессильной.

Стефан Цвейг «Нетерпение сердца» (1939 г.)

После того как уехала Одри, я остался в доме один и четверо суток не выходил на улицу, пока у меня не закончилась еда. В магазине я конечно же не мог не встретиться с Ритой, которая по непонятной мне причине всё еще не уехала в Прагу. У стойки с концентрированными соками она рассматривала упаковку томатной газировки, а увидев меня, стала пристально смотреть на меня, будто не знала, как поступить. Всего несколько мгновений, и она уже уверенно шла в мою сторону. В её глазах читалось сомнение в том, что я был неправ, а губы уже готовились об этом сказать. Она приблизилась, всмотрелась в моё лицо. Как я понял, она не знала, как лучше выразиться.

– Джеймс, ты ужасно выглядишь.

Такое начало разговора было для меня неожиданным.

– Что ж, спасибо, – чётко произнес я.

– Джеймс, не стоило давать мне понять, что у вас с Одри всё кончено. (Нервная дрожь пронзила Ритино лицо.) Ты всегда был таким: врал, преувеличивал, говорил то, что выгодно тебе.

– Думай так, как тебе хочется.

Я в очередной раз подумал о том, как моё отношение к Рите похоже на отношение Одри ко мне.

– Нет, Джеймс, я хочу, чтобы ты сказал мне всё, как есть.

Её манера чрезмерно часто называть меня по имени вызывала во мне дикое желание её ударить. Каждый раз голос её делался выше, как бы старательно выделяя важность и серьёзность всего, что ей хотелось сказать дальше. Эта привычка выводила меня из себя, и всякая нужда продолжать разговор сразу отпадала.

– Думай так, как тебе хочется, – повторил я и ушёл, чувствуя, как её озадаченный взгляд провожает меня до дверей.

***

Вечером Рита опять заявилась ко мне. Какой жалкой и брошенной она казалась, ожидая у дверного замка. Я открыл дверь. Она кинулась мне на шею, едва не сбив с ног. От неё пахло некрепким алкоголем и зубной пастой.

– Прости меня, Джеймс, – зашептала она мне на ухо. – Я верю! В глубине души я всегда тебе верю! Я знаю, что сердце у тебя доброе и что ты никогда не опустишься до того, чтобы обманывать женщину. Я не знаю, зачем приезжала Одри, но то, что сейчас её здесь нет, значит для меня многое. Я не хочу, чтобы ты рассказывал, что произошло. Я просто проигнорирую этот эпизод, и мы оставим всё так, как было.

И она посмотрела на меня глазами, полными слёз.

Это всё-таки потрясающе, как девушка способна пронести безответную любовь к мужчине через всю жизнь: мнимо придумать её себе ещё в школе, бредить ею всю свою молодость, отвергать, уверять себя, что всё в прошлом, но всегда возвращаться к исходной точке, сдавшись и признавшись себе в том, что сопротивление бесполезно. Страшно, что такая любовь граничит, а точнее, идёт нога в ногу с отчаянием и горем, она медленно разрушает личность, безжалостно истребляет всю суть женского начала, выпивает все жизненные соки и большинство доводит до петли в сарае.

Рита стояла передо мной такая живая! Свежие солёные слёзы текли по её щекам, мышцы создавали симфонию движений, схожих с конвульсиями, и всё это делало её человеком, который действительно существовал прямо здесь и сейчас. Однако эти же слёзы и движения постепенно отнимали у неё право на существование. Это было саморазрушением в чистом виде.

Жалость к ней взяла надо мной верх, и я позволил ей остаться. Это оружие никогда не оставляло меня равнодушным. Я не считал, что Рите будет лучше меня не видеть, а впоследствии забыть: точно так же я не смог забыть Одри и считал, что быть с ней и мириться с её ко мне жалостью было лучшей наградой за мою любовь. Таким образом, то, что вызывало у меня жалость к себе, вызывало и жалость к другим, поэтому я сказал Рите, что у нас всё будет хорошо.

Ровно неделю мы жили вместе. Я стал приходить в себя: занялся подготовкой бумаг для открытия магазина, а Рита убивала дни на пробежки и спортивные тренировки, а остальное время проводила у плиты или на шезлонге в саду. Она, наконец, была действительно счастлива. Я смирился с безысходностью своей жизни, тихо ожидая, когда наступит конец. Занимаясь делами и общаясь с людьми в светлую половину дня, я ограничивал себя от мыслей об Одри и тех неприятных обстоятельствах, при которых я видел её в последний раз. Но ночью, когда я пытался заснуть, образ Одри в нежном персиковом платье, в котором я когда-то увидел её на вечеринке в отеле Барселоны под руку с Брэдли, стабильно являлся передо мной и не давал отойти ко сну. Когда всё, что имело значение, подверглось твоему глубочайшему разочарованию, ты превращаешься в человека, живущего мечтой о вчерашнем дне. Я не представлял себе, как встречу новую любовь или верну отношения с Одри. Я представлял, как я повёл бы себя в своём прошлом, а не будущем. Я видел, как я без стеснения разговариваю с Одри в нашу первую встречу и как веду себя с ней в её приезд ко мне в Париж, как я спокойно отношусь к её связи с Питером и никогда не срываюсь по этому поводу. Мне казалось, что всего этого никогда не было, будто этому лишь предстоит случиться, и я тщательно планировал каждый свой шаг во всех этих ситуациях, и, лишь засыпая с этими мыслями, я чувствовал себя счастливым.

***

Однажды утром я решил пройтись вдоль воды. Спускаясь по своей старой доброй лестнице, я услышал, как меня окликнул мужской голос. Это был Билл, мой бывший одноклассник, который не был ни рад, ни огорчён, встретившись со мной, а вёл себя так, будто мы до сих пор каждый день видимся в школе. На стройке отеля на месте моего дома Билл был назначен главным строителем, поэтому на нём были старые пыльные изодранные штаны и каска.

– Джеймс, вот, это твоё.

Он протянул мне чёрный пакет, явно наполненный макулатурой.

– Что это? – не понял я.

– Ну ты же раньше здесь жил, так? Это твои письма. Есть какие-то проблемы с перерегистрацией почтового адреса, поэтому письма всех твоих соседей до сих пор приходят сюда. Я не один час потратил на то, чтобы их расфасовать, так что можешь сказать спасибо.

– Спасибо, Билл, – сказал я, хотя, признаться, не чувствовал благодарности.

– Последние несколько штук пришли на прошлой неделе, – бросил он мне и скрылся за синим забором.

Ветер на берегу пронизывал насквозь, поэтому вскрывать письма там я не стал, но я чувствовал, что чёрный пакет таит в себе что-то действительно важное, поэтому сократил прогулку и отправился домой. Риты дома не было.

Счета, счета, счета. Квитанции. Письма с благодарностями. Рекламные предложения. Всё, что угодно, только не письма от реальных людей. Один из конвертов в конце стопки всё же отличался от остальных: он был не белым, а газетнокоричневым, на нём не было адреса, но размашисто и чётко было выведено моё имя. Я узнал почерк Брэдли и незамедлительно вскрыл конверт.

«Я был здесь, в Барбате, и видел вас с Ритой. Ты, похоже, вернулся к тому, с чего начал. Я не смею тебя осуждать. Я могу тобой только гордиться – ты смог избавиться от грязных дел и сохранить свою жизнь.

Меня отправили сюда найти тебя, но я сказал, что тебя здесь нет, так что сожги это письмо сразу же, как только прочитаешь. Тебя всё ещё ищут. Уже не так активно, как в самом начале, но советую тебе быть осторожнее.

Дон не разговаривает со мной, потому что считает, что я что-то знаю. Я никому ничего не скажу. Проживи там за нас всех. Брэдли».

Я улыбался, и было сложно остановиться: губы дрожали, когда я пытался их сомкнуть. Я налил чай и откинулся в кресле, думая о том, как всё-таки хорошо, что у меня есть настоящий друг. Я смотрел в окно, и, стоило мне задуматься о том, почему задерживается Рита, как мой взгляд остановился на ещё одном конверте, который, видимо, выпал из пакета не на стол, а на пол. Я резко встал, чтобы как можно скорее увидеть, что это ещё одна квитанция, и – представляете, как бешено застучало моё сердце – увидел адрес родителей Одри.

В письме было: «Джеймс, тебе пишет Ричард Соммерс. Вчера моя дочь ушла из жизни. Она сделала это по собственной воле. Одри больше нет. Я решил, что тебе необходимо знать об этом. Мы поймём, если ты не захочешь приехать на похороны».

Я трижды перечитал письмо, но рвать или выкидывать его не стал, чтобы в случае, когда покажется, что всё это мне снится, я смог перечитать его снова. Когда пришла Рита, я нарочно встретил её с агрессией и недовольством, спровоцировал ссору и выгнал, чтобы остаться одному. Она рыдала и молила дать ей ещё один шанс, но я был груб и безжалостен: её проблемы казались мне ничтожными. Про Одри я ей ничего не сказал.

Двое суток я просидел в смердящей тишине в полнейшем отупении. Горевал я не о её смерти, а о том, что я никогда бы не смог стать причиной её самоубийства, а причиной этого стал кто-то другой. Неужели она мучилась так сильно? Хотя, наверное, уже не стоит думать о ней как о девушке своей мечты, ведь она была больна. Почему я этого не замечал? Анализируя её поступки, я не мог разглядеть в них ничего сумасшедшего. Значит ли это, что и сам я был таким?

Письмо пришло за три дня до того, как я его прочитал. Плюс ещё один день на его доставку. Это значит, что четыре дня я жил так, словно где-то на одной со мной планете живёт моя Одри: двигается, дышит, говорит и, возможно, думает обо мне. Оказалось, эти четыре дня были обманом, и мне было стыдно за то, как спокойно я их провёл.

Письмо мистера Соммерса я носил в кармане брюк и твёрдо решил никогда с ним не расставаться: оно было моей последней связью с Одри. Так иссяк весь смысл моей жизни, не осталось больше никого, ради кого хотелось бы жить. Я подумал о Рите и о желании заставить себя её полюбить, отдать ей то, что так упорно не принимала Одри. Но мысль об этом всё-таки вызвала во мне отвращение.