Читать книгу "Простое Прошедшее"

***

Мы приехали раньше, чем было нужно, ведь я не мог больше ждать. Дон задержался. Мы встретили Брэда, Одри и Еву. Я успокоился. Всё шло по плану. Она была перед моими глазами, она больше никуда не могла деться. Рита считывала всё это с моего лица и злилась. Меня это не волновало, ведь я был так счастлив.

Как же она была прекрасна. Первый раз я видел её без косметики. Это ей шло гораздо больше. Без каблуков тоже видел её впервые. И это нисколько её не портило. Походка ничуть не исказилась, наоборот, стала более женственной. Весь полёт я делал вид, что сплю, но не упускал возможность лишний раз взглянуть на неё из-под подушки. Я наслаждался каждым её движением и каждым словом. Я тогда и поверить не мог, что когда-то мы будем вместе.

Скажу честно: в своём рассказе я очень сильно прибедняюсь и выставляю себя прыщавым подростком, влюблённым в свою учительницу. Нет, всё было совсем иначе. Мы летели в огромном арендованном мной самолёте. На борту были две спальни, даже джакузи, а официанты подавали нам выпивку. Я был хорошо одет, вёл себя уверенно, и никто, кроме Риты, не знал о моих страданиях. Я не спал, но выглядел отлично, и, наконец, стал беспрестанно ловить на себе взгляд Одри. Это случилось именно в самолёте. Я понял, что у меня всё получится. Момент, когда она попалась. Она поглядывала на меня, когда я отворачивался к окну. Она пристально смотрела, когда Брэдли не было рядом. Она следила за своей речью, когда я слышал, что она говорит. Она старалась не выражаться, не открывать рот слишком широко, аккуратно ела и пила, поправляла одежду. Она даже не подозревала, как пристально я слежу за всем этим и как быстро я её раскусил. Но при всём стандартном поведении попавшейся в ловушку девушки она не теряла своего превосходства, и мои чувства к ней только преумножались. Но я расслабился и решил пустить ближайшие три дня на самотёк. Ничто больше не угрожало хорошему исходу моего праздника.

***

Мы пересели на маленький красно-серый вертолёт с «лыжами» для посадки, и он довёз нас до нашей части острова. Ещё один океан, ставший частью моей жизни. Он совсем не похож на тот, что в Барбате. Он такой далёкий и отстранённый: вышел на пляж, а вода – далеко, и глубины почти нет, приходится долго идти, чтобы искупаться. Погода стояла пасмурная, но жаркая. Солнце то пряталось, то выглядывало. Вода была настолько ярко бирюзовой, что резало глаза. Обещали кратковременные дожди. Это не было помехой, ведь у нас был дом: огромная вилла прямо на берегу. Я зашёл и не поверил, что я действительно мог это себе позволить. В гостиной открывался панорамный вид на берег, а все столовые приборы были инкрустированы камнями. Три этажа в подтверждение беспрекословного могущества каждого, кто когда-либо снимал этот дом. Я впечатлил всех. У ворот нас встретил персонал виллы: доброжелательные загорелые люди в белых поло и брюках. Их смена начиналась рано утром, ещё до подъёма гостей, а уходили они в восемь вечера, чтобы не мешать. Одним из них был гид, который после нашего размещения повёл нас на небольшую экскурсию по острову. Интересного там было мало: рынки, местные жители, бездомные собаки. К вечеру мы уже были в доме. Нас ждало огромное количество блюд и напитков. Мы много разговаривали, шутили, поднимали серьёзные темы, вспоминали прошлое. К концу дня Одри, видимо, уже разобралась в своих чувствах и в страхе быть уличённой в них вела себя скромнее и безразличнее. Этим она однозначно подливала масло в огонь. Все устали после дороги и насыщенного дня, поэтому ушли спать довольно рано. Следующий день был моим во всех смыслах.

Я проснулся в районе десяти. В доме стояла тишина, и я спустился вниз выпить воды. Друзья, поджидая меня внизу, принялись свистеть и хлопать, когда я появился. Весь первый этаж был в разноцветных шарах. Открылась бутылка шампанского. Наполнились бокалы. Мне вручили мой. Рита включила музыку, и мы проследовали на веранду завтракать. Огромный торт, поздравлявший меня надписью из мастики, стоял в самом центре стола. Ярко светило солнце. Жаркий воздух приятно обдувал лицо, и я чувствовал, что что-то обязательно случится. Брэдли неожиданно поднялся с места и потребовал минуту внимания.

– Мой дорогой друг Джеймс! Трудно передать, как я рад быть с тобой в этот день. Помнишь, мы втроём прогуливали физкультуру и курили траву в форточку на последнем этаже школы? Тогда я понял: что бы ни случилось, наша дружба – это навсегда. Ещё год назад я ведь и думать не мог, что жизнь вновь нас столкнёт. Теперь я знаю, что возможно всё. Я всё ещё не могу поверить, что вы с Ритой снова вместе. Вы были отличной парой, ею и останетесь. Я надеюсь на ваше светлое будущее. Я желаю тебе идти только вперёд и никогда не останавливаться на достигнутом. Ты способен на многое. За тебя!

У Риты слезились глаза. Ева и Одри наигранно улыбались, высоко подняв бокалы. Они совсем не понимали, что происходит. Их не было с нами в Барбате, они не сидели с нами за партой, они не знают шуток про учителя физики, они не играли с нами в покер у Дона на чердаке. Я не хочу сказать, что Ева и Одри были лишними в тот день. У них просто не было того, что было у нас четверых. Что касается меня, то мне было по-настоящему стыдно. Брэдли был так искренен в своих словах, и с его точки зрения это было правильно. Я сидел и ненавидел себя за то, как я уже успел его предать.

Дон сказал свой не менее душевный тост. Рита поддержала эту тенденцию. Остальные воздержались от громогласных высказываний. Все были пьяны с самого утра. Идеальный праздник! Весь день мы провели на пляже. Официанты своевременно пополняли наши бокалы. Девушки надели купальники. Все трое были ладно сложены. Рита ничуть не изменилась с подростковых времён, наоборот, подтянулась, фигура её стала выразительнее. Грудь у неё небольшая, но красивой формы. Ева была невысокой и стройной. Не могу сказать о её фигуре ничего плохого, но взгляду было не на что упасть. Она выглядела сдержанно, аккуратно, не отталкивающе, но не сексуально. Не думаю, что кто-либо влюблялся в неё, впервые увидев на пляже. Скорее всего, это случалось в университетских аудиториях. У Риты с Евой были одинаковые купальные костюмы, только разных цветов. Риту это повеселило, а вот Ева недовольно промолчала. Я видел, как она порывалась убежать в дом, чтобы переодеться, но Одри её остановила. В тот день на Одри было белое бикини. Оно безупречно окутывало её тело, и я, естественно, не переставал глазеть на неё из-под зеркальных очков. У Одри невероятно тонкая талия. Брэдли то и дело норовил положить на неё свою руку. Мне же хотелось ему эту руку оторвать.

Моя любовь была очень изящна: плавные изгибы её тела безупречно сочетались с невинно грубоватым выражением её лица. Лазурный пляж завершали две высоченные пальмы. Между ними ютилась верёвочная качель. Одри несколько часов просидела на ней, повернувшись к нам спиной. Интересно, о чём она думала? Я хотел, чтобы она думала обо мне.

***

Последний бокал шампанского оказался для Евы лишним. Блестящая выпускница элитного вуза резко испарилась. Ей на смену пришла грустная, разочарованная девушка на пути к бальзаковскому возрасту, удручённая обстоятельствами и обделённая мужским вниманием. Всю жизнь она заставляла себя получать удовольствие от новых знаний и усердных стараний. Она не отпрашивалась у родителей на ночь к подруге, чтобы сходить в клуб по поддельному паспорту, и не складывала каблуки в сумку, выходя из дома в кроссовках. Капитан футбольной команды в старшей школе не посвящал ей свой финальный гол. Однако Ева получила то, о чём мечтали девушки, прошедшие через всё это в молодости. В отличие от них, Ева об этом не мечтала. Её пленяли молодые безработные сверстники: то, чего у неё никогда не было. Она считала, что её мужчине совсем не обязательно зарабатывать деньги, ведь деньги есть у её отца. Её жажда отношений не приводила ни к чему хорошему: никто не задерживался с ней дольше одной ночи. И однажды она встретила Джонатана. Несмотря на возраст, он устраивал её родителей. Взрослый галантный мужчина в галстуке стал Евиной отдушиной. Череда разочарований доказала, что никого лучше ей не найти. Джонатан восхищался её цепким умом, багажом её знаний, её ненавязчивой стервозностью. У него была своя череда разочарований: миловидные пустышки с периферии, готовые на всё ради туфель с красной подошвой и чека на личные расходы. Джонатану надоело быть работодателем, выдающим девушкам зарплату. Он хотел иметь толковую, опытную жену. Но ему повезло больше: он нашёл Еву, которая ко всему прочему была молода. У них сложился отличный дуэт: какой-то журнал даже назвал их парой года. Однако Джонатан не думал, как сильно старые Евины раны скажутся на её настоящем. Поскольку деньги у Евы были свои и в избытке, Джонатан ничем не мог её запугать. Поэтому, чтобы жена не ушла, старику пришлось мириться с её связью с водителем. Джонатан был выше всего этого и тихо оправдывал любимую «недогулянной» молодостью. Именно об этом нам всем пришлось слушать на том пляже в мой день рождения. Рита отпускала успокаивающие, но ехидные комментарии. А Одри сопровождала хитрой улыбкой каждое Евино слово. Она знала: это ни что иное, как банальное привлечение к себе внимания. И выслушивала это она явно не впервые.

Много было сказано и выпито на том пляже в мой двадцать пятый день рождения. Мы плакали, молчали, смеялись, злились. Брэдли с Доном даже чуть не подрались. Я радовался каждой минуте и не хотел, чтобы тот день подходил к концу. Тогда я её ещё не знал, что будет вечером…

***

На ужин нас ждал очередной накрытый стол. Ева выползла к нему после двухчасового вечернего сна. Она извинялась, уверяла, что с ней такое первый раз, что всему виной таблетки, смешанные с алкоголем, просила Брэда ничего не говорить отцу. Под очередной звон бокалов история быстро забылась. Брэдли с Одри подарили мне бутылку хорошего виски и билеты на парижскую премьеру. Ева преподнесла портмоне из кожи крокодила и стопку коллекционных книг (вторую часть подарка просил передать мне Джонатан). Никак не могу вспомнить, что подарил мне тогда Дон. Мы всю жизнь дарили друг другу слишком много подарков, чтобы помнить каждый конкретный случай. А вот Рита выкрутилась как могла: включила всё своё обаяние и напела, что, мол, подарок её слишком личный, чтобы вручить его при всех, и, мол, мне нужно дождаться ночи. Я чуть сам не поверил, что мы с ней вместе. Дарить мне она, конечно, ничего не собиралась.

Из-за стола мы переместились к камину, где и провели большую часть оставшейся ночи. Играла спокойная музыка. Пахло мёдом и корицей. Свет был приглушён, а Дон с Брэдли и Евой постоянно бегали на улицу покурить. Дон обещал, что это были просто сигареты.

– Джеймс, ты в курсе, что из крана вода не идёт? – крикнула Рита, когда удалилась на кухню за очередной порцией сладкого.

– Управляющий предупреждал, что такое может случиться. Надо спуститься вниз и закрутить пару шурупов.

– Возмутительно! – сказала Рита, двигаясь в сторону дивана с пирогом на тарелке и чашкой чая, поднятыми на уровне плеч. – Ты столько отвалил за этот дом и должен ещё что-то там закручивать в подвале!

Её реплика показалась смешной и крайне неуместной. Мне даже стало немного стыдно. Однако это был её первый промах за все выходные.

Напевая себе под нос, я спустился вниз. Всегда боялся тёмных подвалов, поэтому судорожно нащупал выключатель. Подвал того дома, конечно, было трудно назвать таковым: размером он был со среднестатистическую квартиру семьи среднего класса. Подземный этаж его представлял собой длинный коридор с подогретым полом из белой плитки и десятком дверей. За одной из них располагался кинотеатр, за другой – бильярдная (неужели кто-то прилетает на Сейшелы, чтобы поиграть в бильярд в подвале?), ещё за одной – склад с продуктами. Мне нужна была самая маленькая, размером буквально два на два. Друг напротив друга там расположились две стиральные машины, над ними – несколько полок, на стене висел бак подогрева. До сих пор помню каждую деталь этого маленького помещения вплоть до фирмы стирального порошка на полке. Сейчас поймёте, почему.

С закруткой шурупов я справился за полминуты, и почему-то мне не захотелось подниматься. Та прачечная подарила мне небольшое уединение в тот шумный вечер. Я облокотился на одну из машин и уставился в стену. Глаза впали в приятное онемение, и я ни о чём не думал. Одна из ламп перегорела, и в этой полутьме было достаточно тускло, но уютно. Из крошечного окна под потолком виднелась озарённая ночным небом трава, и тянуло еле заметным южным ветром. Дверь была наполовину прикрыта, и краем глаза я внезапно заметил чей-то силуэт. Это была Одри. На ней было обтягивающее ярко-лимонное платье, высокие каблуки, а в руках она держала бокал с белым вином.

– Ты чего так долго? Тебя все заждались, – сказала она абсолютно спокойно, равнодушно, так, будто я её старый приятель или неблизкий родственник.

Я не стал ничего отвечать. Я просто молча смотрел ей прямо в глаза, так, чтобы она всё поняла. Другая на её месте смутилась бы. Да и она тоже должна была смутиться, как мне казалось после её поведения в самолёте. Видимо, взяла себя в руки, да и вино сыграло свою роль. Она не отводила взгляд в сторону, она стойко поддерживала зрительный контакт между нами и не ломалась. Я протянул руку, обхватил её тонкую кисть и потянул её в свои объятия. Она ни секунды не сопротивлялась, наоборот, охотно подалась вперёд, как бы спрашивая: «Зачем ты сделал это первый? Я хотела сделать это сама». Она была настолько близко, насколько я даже не осмеливался представлять. Я смотрел на неё, а она смотрела на меня. Очень близко. Слишком близко, чтобы быть правдой. От неё превосходно пахло. Это были не обычные женские духи, это был какой-то особенный, видимо, очень недешёвый парфюм. Он не отдавал спиртом, как большинство духов. Только тонкий истязающий шлейф, магический завораживающий аромат, оттеняющий всё вокруг – запах, делающий меня рабом ситуации, не дающий думать ни о чём, кроме Одри. Я уловил ноты сандала и мускатного ореха – запахи, которые до того дня я не особо любил, но в секунду стал обожать до безумия. Мы не целовались. Мы смотрели друг на друга. И это делало нас ближе, чем сделал бы любой поцелуй. Я трогал её шею, грудь, водил руками по животу и спине. Неожиданно для нас двоих, но по обоюдному негласному желанию она резко повернулась ко мне спиной. При этом она была крепко заключена в мои объятия, и мы были одним целым: она была равной частью целого, такой же, как и я. Я задрал её платье и медленно сделал то, что должен был сделать. Мы сохраняли тишину. Я только слышал её тяжёлое дыхание и смех, периодически раздающийся этажом выше. Казалось, этого смеха не существует. В тот момент не существовало никого и ничего, кроме нас двоих, двух частей одного целого. Мои руки обхватывали её шею как во время удушения. Видимо, так выражался мой страх её потерять. Я боялся, что она просто исчезнет, прямо как в моих снах. Уже позже мне в голову пришло, что если бы нас застукали, у неё идеально бы получилось изобразить изнасилование. Страшно представить, чем бы тогда закончился тот вечер. У нас же с Одри всё закончилось через несколько минут, даже меньше. Мне ни в коем случае не было стыдно: совсем не тот случай. Думаю, вы понимаете. Произошедшее не требовало разнообразия поз, доказательств моей мужской силы или трёхчасовой продолжительности. Это был неожиданный выплеск эмоций, так необходимый нам обоим в тот вечер, резкий порыв, так долго ждавший своего часа. Я обладал ею, она была моей. Я понял, что уже не собираюсь её отпускать. Не знаю, на что она рассчитывала после такого, но просто сделать вид, что ничего не было, я ей точно не позволю. Она натянула платье на место и, ничего не сказав, лишь бросив на меня уверенный, но смущённый взгляд, удалилась обратно наверх.

Я поднимался, и внутри у меня всё затаилось в страхе быть разоблаченным, однако, как мне показалось, никто даже не заметил, что мы отлучались. Только Рита встретила меня грубым и обиженным видом, давая понять, что до последнего верила, что я не наделаю глупостей. Утром Рита улетела в Прагу на регулярном рейсе, и я ещё долго о ней ничего не слышал.

Uriah Heep. Love or Nothing

Глава 8

Женщина – всё равно что шампанское: в холодном состоянии – шибче пьянит и во французской упаковке – дороже стоит.

Марк Агеев «Роман с кокаином» (1934 г.)

Когда мы впятером вышли из самолёта, прошли паспортный контроль и уже прощались у стоек регистрации, Одри незаметно сунула мне в ладонь записку. Я развернул её уже в такси: «Следующий четверг, 4 часа, перекрёсток улиц Скриб и Матурен».

Дон нахально уставился в текст, резко перевёл на меня ошарашенный взгляд и явно ждал моего объяснения.

– Понятия не имею, что ей нужно. Я тут ни при чём.

– Ты можешь рассказать сейчас, а можешь позже. Это ничего не поменяет, – не дожидаясь моих оправданий, ведь он сразу всё прекрасно понял, сказал он и отвернулся к окну.

– Я клянусь, я тут ни при чём! – предпринял я последнюю отчаянную попытку, но Дон уже даже не слушал, только задумчиво и добродушно усмехнулся, разглядывая крыши домов, стоявших вдоль дороги.

Уставшие после перелёта, оставшийся путь мы проехали молча. Расплатившись с таксистом, мы пошли каждый к своему крыльцу. Пока я шарил по карманам сумки в поисках ключей, Дон окрикнул меня:

– Джеймс!

– Что? – криком ответил я.

– Будь осторожен!

И, вновь не дождавшись ответа, он исчез за дверью своего дома.

Всю следующую неделю мы были в разъездах, и Дон ни разу не поднял тему меня и Одри. А вот мне уже хотелось с ним поделиться своей тайной, было очень тяжело держать всё в себе. Я нуждался в совете, поддержке или хотя бы осуждении. С другой стороны, хотелось оставить переживания при себе, претерпеть всё в одиночку, чтобы потом шокировать Дона результатом своих страданий. Немое напряжение нарастало между нами, но ни он, ни я не решались заговорить. Именно тогда я впервые почувствовал, что Дон стал от меня отдаляться. Он посчитал моё молчание своего рода предательством. Я понадеялся на его понимание, тем не менее, прежних отношений у нас с ним уже не было. Всё из-за моих страхов, предубеждений и желания казаться лучше, чем я есть на самом деле: глупых амбиций, от которых мне было не под силу избавиться. Мне всегда хотелось иметь много друзей, быть душой компании, человеком нарасхват. Я восхищался такими людьми, тем, с какой лёгкостью и непринуждённостью они открывались перед каждым, при этом оставаясь собой. Они знали, где та чёткая грань между знакомым, приятелем и другом, и никогда не опускались до того, чтобы её перейти. Я же при полном отсутствии у меня интуитивных навыков налаживания отношений часто лез куда не нужно, оставляя настоящих друзей позади. Мне всегда хотелось всего и сразу. Хотелось объять всех, кого я знаю. Хотелось угодить всем, насмешить, понравиться. И подчинить. И я забывал, что на свете не так уж много дураков и что люди видят меня насквозь: замечают все мои страхи, комплексы, обиды. Я смешон в своих попытках быть одним из них. И я всегда оставался один. Несмотря на свою популярность в школе, на тёплые отношения в классе, я всегда держался особняком. В университете – та же история. И в жизни ничего не менялось и меняться не собиралось. Я шёл людям навстречу, они проводили со мной время, но никто не считал меня другом. В своём высокомерии, в своём желании быть на ступень выше, в уверенности, что я умнее, я никому по-настоящему не был дорог. Люди побаивались меня, держали меня на расстоянии и даже понятия не имели, как делают мне этим больно. А я не мог угомонить своё эго. И чем больше меня не звали на дни рождения, чем больше избегали встреч со мной, чем больше не посвящали в свои секреты, при этом абсолютно искренне продолжая смеяться со мной за чашкой кофе, тем больше я показывал свою незаинтересованность. Я надевал маску безразличия, и с каждым разом она становилась толще. Я продолжал непринуждённое общение, делая вид, что никогда не претендовал на большее. Это замкнутый круг моей жизни, и отсутствие возможности его разомкнуть, видимо, заложено на генетическом уровне.

***

Отношения с Доном тогда стояли для меня далеко не на первом месте. Я ждал заветного четверга. Поначалу я размышлял о том, насколько Одри всё-таки верила в силу своей привлекательности. С чего она взяла, что я захочу прийти? Почему так уверена в себе? А если она хочет обсудить произошедшее и попросить меня никому не рассказывать? Может быть, она придёт с чемоданом и захочет убежать вместе со мной? Что ей от меня нужно? Мысль о сближении с ней даже немного меня пугала. Я привык к беспрерывным условиям битвы за встречу с ней. Постоянное присутствие Брэдли рядом, сладострастное ожидание её появления и ночные кошмары – всё это наполняло мою любовь смыслом. Будет ли какой-то смысл в Одри, когда она сама будет назначать мне встречи, проявлять ответные чувства, готовить ужин и ждать с работы домой? Буду ли я мечтать о ней перед сном, когда она будет лежать рядом? Я настолько привык быть сторонним наблюдателем, что боялся перейти на следующий уровень. Да и мысль об окончательной потере друзей, связей и денег порождала во мне неутихающее беспокойство.

До судьбоносного четверга оставалось три дня. У меня не было никаких дел, и надо было срочно придумать, как скрасить ожидание. Я полетел в Барбате. Полетел, признаться, в страхе встретить там Риту. Осадок после нашей последней встречи всё ещё имел место быть. Я давно не видел маму. Мы давно потеряли нить, которая нас связывала. Наверное, тогда же, когда я разбогател. Раньше мама была для меня всем. Что бы со мной ни случалось, я хотел скорее увидеть маму, чтобы рассказать ей об этом, хотел услышать её мнение, прислушаться к нему. Я жаловался ей на своё одиночество, на свою несостоятельность, на ошибки и промахи, а она помогала мне встать на ноги. Мама была единственным человеком, перед которым мне не было стыдно. Надо же как деньги и время поменяли меня! Не прошло и десятка лет, как меня окутал страх быть несовершенным именно в маминых глазах. Я был ребёнком, а детям простительно всё. Теперь я стал взрослым, и мои неудачи были моей собственностью, от которой нельзя избавиться. Я предпочитал держать их в секрете. Конечно, мама так же бы выслушала меня, помогла бы советом, но я боялся, что теперь она будет во мне разочаровываться. Я не хороший человек, не хороший друг и, как выясняется, не хороший сын. Я был предельно аккуратен в каждом разговоре с мамой, приходилось многое преувеличивать, лишь бы она не догадалась, что я в действительности из себя представляю. Я рисовал ей портрет человека, которого она всегда хотела видеть в роли своего сына. Она никогда не говорила ничего напрямую, но за много лет жизни с ней я тщательно проанализировал все её восклицания, восхищения, все наши ссоры и создал образ личности, к которой я стремлюсь в маминых глазах, но которой я никогда не был и не стану. Разочарование – вот что ждёт мою маму. И это всё, чем я смог ей отплатить за моё безупречное воспитание, за беззаботное, сказочное детство, за все силы, что она в меня вложила, за любовь, которой меня никогда не обделяла.