Читать книгу "Простое Прошедшее"

Глава 7

То, что в тогдашней жизни было повседневностью – крепкий сон, ощущение окружающей красоты, сила желаний – улетело, испарилось, а оставшиеся пустоты заполняла лишь бескрайняя апатия.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

«По эту сторону рая» (1920 г.)

Нет, я не остался там навечно: моя родина в Барбате, и ничто не изменит этого, и письмо Брэда, суть которого я забыл почти сразу, не остановит меня перед тягой вернуться домой. Реабилитация пройдена, я полностью излечился от недуга с громким названием «Любовь», и впереди я вижу только хорошее.

На карте, оформленной на имя матери, осталось достаточно средств для беззаботного существования, но я хотел чем-то себя занять. На пути домой я думал о том, как начну новую жизнь: вернусь в дом, в котором я вырос, открою небольшой магазинчик в центре города и буду торговать, по выходным занимаясь сёрфингом. У меня будет мама, чья старость уже обеспечена, и главное – я буду человеком, которому уже ничего не страшно. Я возвращаюсь домой, в самое лучшее место в мире, где каждый перекрёсток – часть моей истории.

Я думал о тёплом уютном ковре на полу своей детской комнаты, думал о запахе маминых духов, который каждое утро пропитывал занавески в её спальне, когда она собиралась на работу. В голове моей звучал звонок домашнего телефона, который когда-то означал, что можно пристроиться за диваном и подслушать мамины разговоры с подругами. Приторная нежность воспоминаний наполняла меня, делала меня сильнее, я был открыт новому дню, и всего несколько часов отделяло меня от беспечной жизни на берегу океана.

Меня никто не искал (видимо, в компании решили, что я всё-таки умер). Сам я тоже ни с кем не собирался выходить на связь, даже с Брэдли (если я кому-то понадоблюсь, они сами меня найдут). Конечно, ехать в город, который так неотрывно соединял меня с моим прошлым, было опасно, но я даже и не рассматривал другие варианты своего существования: мне нужны были мой дом, мой город и мой океан, а если мне было суждено умереть, значит, так тому и быть.

***

Барселона встретила меня сказочным рассветом. Настроение моё поднялось, и, прежде чем двинуться в Барбате, я решил погулять несколько часов по городу. Я шёл вдоль улицы, где мы с Доном жили, когда учились в университете. Волна воспоминаний нахлынула на меня. Я обошёл каждый квадратный метр вокруг здания, дыша воздухом своей молодости, выпил кофе в заведении, где мы частенько завтракали. Приятно было вспомнить времена, когда я не был связан с криминалом и искренне полагал, что буду до посинения взбираться по карьерной лестнице, с трудом вставая утром по будильнику. Моя Барселона пахла успехом и новыми возможностями, она была мечтательна и наивна, и пронизывающий морской ветер безуспешно боролся с растекающимися просветами жарких солнечных лучей, хаотично вгоняющих в серую тень северную сторону улиц и домов. А вот и ресторан, рядом с которым я впервые встретил Одри и потерял от неё голову. Сейчас внутри меня ничего не дёрнулось, и лишь тонкая струйка сомнительной самоиронии растеклась где-то в области сердца. Я никогда не любил Одри. Я любил только её внешний вид, её поведение, её умение поставить себя в обществе, её мудрые и спокойные восклицания в ответ на все мои потоки нескончаемых претензий. Я любил факт того, что она не любила меня. Мне нравилось перед ней преклоняться, нравилось заслуживать её внимания, нравилось её переменчивое настроение и, что я никогда не знал, что от неё ожидать. Мне нравились её хладнокровные нравоучения насчёт моих чувств и как все её собственные проблемы, которые даже для меня представляли угрозу, казались ей никчёмным поводом для траты нервов и сил. Мне даже нравилась сама идея, что она всё-таки умела любить, ведь быть одарённым её любовью значило для меня быть чуть ли не святым, избранным. Я же был человеком, её любви не достойным. Я не был участником её истории, я был сторонним наблюдателем, восхищающимся зрителем, аплодирующим стоя. Нет, я ничего не хотел вернуть и не думал, как бы я поступил, вновь столкнувшись с ней, я только искренне верил, что сейчас она дарит свою любовь тому, кто этого заслуживает, а не неудачнику вроде меня. Я вообще больше не считал её реальным человеком. Она была мифическим персонажем, который появлялся в жизни некоторых мужчин с целью их проучить, заставить задуматься, прозреть. Она была слишком хороша для реальной девушки, поэтому боль моя угасла, и я осознал, что ни в одном из случаев она бы не стала моей. Я мог бы сдерживать свои истерики, не ревновать, не целовать её каждый раз, когда хотелось, но она бы всё равно ушла. Она была со мной из жалости и сострадания. Она знала, что я в ней нуждаюсь, и она верно подобрала день для своего ухода: ещё чуть-чуть, и я сошёл бы с ума от любви. Она оставила меня одного в момент, когда я меньше всего этого ждал. И это была настоящая встряска. Я был ей благодарен, и эта благодарность переполняла меня. Я был освобождён от самой страшной зависимости, с которой сталкивается человек: зависимости от предмета своей страстной любви. Я стал самостоятельной автономной личностью, я наконец-то стал понимать, что такое жить в гармонии с самим собой.

***

Барселона не была моей родиной. Она была моим переходным периодом, моим учебником, моей инструкцией по выживанию в будущем, поэтому душа моя ей не принадлежала. Возможно, я уже никогда не захочу туда вернуться. Не захочу я больше приехать и в Париж, и даже в Лондон. Эти города – мои пройденные этапы, как бывшие партнёры, с которыми тебя не связывает общая компания друзей. Сомневаюсь, что в ближайшее время захочу покинуть Барбате: мне хотелось закрыться в этом городе словно в коробке, в своей самой родной и любимой коробке, в которой никогда не будет проблем и забот, а только шум прибоя за окном.

Я не собирался нанимать водителя, но и ехать за рулём самому не хотелось, и я остановил свой выбор на рейсовом автобусе: хотел повторить свой путь из Барбате в Барселону, как много лет назад, но только уже в обратном направлении. До станции я добрался пешком. Настойчивые лучи обжигали лицо. Спасали только тёмные очки и надежда на скорое возвращение в родные края, и на этот раз не на неделю и даже не на месяц, а навсегда. Никогда не пойму людей, которые боятся вернуться домой из-за осуждения окружающих. Кому какое дело? Ты принадлежишь тому месту, которому принадлежит твоя душа, и нельзя сбивать эту систему и жить там, где тебе плохо. Нельзя собственноручно обрекать себя на жалкое, пусть даже и привлекательное со стороны, существование. Нельзя идти дорогой, предначертанной общественным устоем. Нужно просто жить и дышать полной грудью. Не ждать знаменательных событий вроде отпуска или свадьбы друзей, а всю свою жизнь сделать событием и забыть, что был вариант жить иначе.

Мой третий за день кофе остывал, и, завидев подъезжающий к платформе автобус, я покинул заржавевший алюминиевый стол, одна из ножек которого была подпёрта газетой так неустойчиво, что каждое движение вызывало целый апокалипсис в и так уже полуживой пепельнице. Поправив очки, я поместил себя в очередь из разного рода путешественников. Там были и престарелые пары, скорее всего держащие путь домой, и компании молодёжи, отправляющейся на юг поглазеть на его живописные берега, и одинокие путники вроде меня, во взгляде которых читалась тихая грусть о своём, личном.

Автобус был забит совсем как в тот день, когда мы с Доном отправились покорять просторы больших городов. Да и сам автобус совсем не изменился: те же грязные полки для багажа, те же странные оттенки цветов сидений, из которых гейзером били пыльные потоки, поднимающиеся до потолка, та же холодная вентиляция, пронизывающая до костей. Не удивлюсь, если это был тот же самый автобус. Это был мой обратный путь: по тем же тропам и дорогам, с тем же ожиданием грядущих перемен. Но на этот раз я точно был уверен в успехе – дома ведь ничто не могло закончиться плохо.

Я взял место у окна, чтобы слушать музыку и наблюдать за сменяющимися пейзажами. Рядом со мной села девочка лет пяти-шести, а через проход – пара в районе тридцати пяти. Они громко болтали и постепенно стали действовать мне на нервы. Проблема, видимо, была в том, что девочка хотела в туалет, но сходить в неудобный и вонючий санузел автобуса не собиралась, поэтому продолжала ныть, делая соответствующие своему желанию движения руками в районе таза, и с явной агрессией и недовольством смотрела на мать, которая, по всей видимости, силой разума должна была наколдовать ей золотой унитаз посреди салона. Молодой человек, спутник матери и, как я, исходя из многих факторов, сделал вывод, неродной отец девочки, был повёрнут, как и я, в сторону окна. Он периодически пугливо оборачивался и закатывал глаза. Его явно не устраивало поведение этой маленькой язвы. Она вызывала в нём тошноту и раздражение, и делать скидку на её возраст он не собирался. Думается, он был на несколько лет моложе своей избранницы и зарабатывал гораздо меньше её, поэтому бедолаге и приходилось терпеть выходки малолетнего отпрыска, на деньги с алиментов отца которого он и жил. Девочка же, наверное, капризничала не только по причине недержания, она хотела показать чужому ей мужчине, кто тут хозяин, обратить его внимание на то, что все её капризы будут по свистку удовлетворены обеспокоенной матушкой, которая сильно переживала из-за вынужденно распавшейся семьи. Всё это шоу, развернувшееся передо мной, сначала мешало мне слушать любимую песню. Потом я, не снимая наушников, поставил на паузу и стал наблюдать. Это великолепное трио заставило меня задуматься о себе самом. Я пробыл с ними в закрытом пространстве меньше часа, но уже всё о них знал, хотя даже не вступал с ними в разговор. А ведь у этой женщины наверняка были подруги, которые не были посвящены в тайны заработка её нового мужчины, а скорее наоборот – с лихвой дезинформированы на этот счёт. Родители девушки скорее всего вовсе не были в курсе распада счастливой семьи и продолжали поддерживать дружеские отношения с родителями бывшего мужа. Я думал, почему я, даже не зная имён этих людей, знал о них больше, чем самые близкие им люди. Знал ли кто-то из сидящих в автобусе так же много обо мне? Выдавал ли меня мой томный уставший взгляд или отголоски песен, звучащих у меня в плеере? Думал ли кто-то, почему он знает обо мне больше, чем моя собственная мать, до сих пор считавшая, что я зарабатываю на рекламе?

***

По мере того как автобус приближался к городу, я стал узнавать родные места, внутри всё бешено застучало, руки затряслись, и трепет счастливого ожидания наполнил моё тело. Меланхолично и с ноткой драматизма я поставил свою стопу на асфальт родного города при выходе из салона автобуса, затянув этот момент настолько, что выходящие сзади стали нервно подпихивать меня вперёд. Обычно меня это раздражало, но тут я был рад такому проявлению недовольства и, чуть ли не расправив руки в стороны, выпорхнул из автобуса. Я не верил своему счастью и задавался вопросами, почему я не сделал этого шага раньше, почему не переехал в Барбате сразу после университета, почему я вообще когда-то отсюда уехал.

Я не говорил маме, что приеду, и ключей от дома у меня не было. Я не был уверен, что она дома, и решил сначала ей позвонить. Конечно, гораздо более фееричным было бы появиться внезапно, но мама не любила сюрпризов, считала, что они могут довести её до сердечного приступа. Она ответила на звонок сразу, будто держала телефон в руках, когда я начал звонить, так что мне даже не пришлось мучительно слушать долгие гудки и раздумывать, как я объявлю о том, что прибыл спустя полгода отсутствия.

Мамин голос звучал спокойно, без капли удивления, будто последний раз мы созванивались утром того же дня. Неужели я и раньше звонил так редко, что моя пропажа длиною в шесть месяцев нисколько её не удивила? Я сказал, что приехал и что у меня к ней серьёзный разговор насчёт будущего, а она ответила, что ей тоже нужно обсудить со мной нечто важное. Если у неё тоже был ко мне разговор, почему она сама не вышла со мной на связь раньше моего приезда? Я не понимал, что происходит, но скорее хотел увидеть маму и, как минимум, её обнять. Она сказала, что сейчас находится не дома и дала мне адрес, намекнув, что она вроде как в гостях. Адрес был мне знаком, я даже визуально представил, что это за часть города и какие там дома, но никак не мог вспомнить, чтобы кто-то из наших с мамой знакомых там проживал. Я снова решил пойти пешком (от автобусной станции около часа ходьбы). Погода стояла шикарная: не жарко и не холодно, поэтому даже чемодан не мешал моему желанию пройтись. Дорога, которой я шёл, не предоставляла возможности увидеть океан, но я решил оставить своё с ним воссоединение на потом. Мой уютный живописный городок! Моя обитель! Моё всё! Для меня это было больше, чем возвращение домой. Это было возрождение моего прошлого. Я, как никто другой, смог одолеть временной барьер и приблизиться к годам своей юности: я физически и морально находился там, где когда-то был счастливее всех на свете, и я ощущал это всем телом. Это было не просто ностальгическое созерцание родных улиц, это было самое настоящее волшебство, о котором я и мечтать боялся. Я был свободен, и та прогулка с чемоданом доказывала это.

Нужная мне улица была живописна, но однообразна: одинаковые дома с похожими фасадами, вдоль которых простилалась длинная тропинка. Поэтому к концу пути я пожалел, что не взял такси, тем более что усталость от перелёта уже давала о себе знать, а желание скорее увидеть маму и рассказать ей о своём триумфальном возращении неистово нарастало.

Я, наконец, достиг цели и обнаружил себя у ворот нужного мне дома. Это был так называемый таунхаус, ничем не отличающийся от домов, стоявших рядом. У него было два входа. Оба выглядели безжизненно, будто там вообще никто не обитал со времён постройки, а ведь предстал дом передо мной достаточно древним. Трава во дворе была грязная и жухлая, а дерево, предназначенное для украшения двора, явно предпочитало лежачий образ жизни. Я уже было подумал, что ошибся адресом, как в окне первого этажа мелькнул мамин силуэт, и через мгновение она появилась в дверном проёме. Я совсем ничего не понимал, но был так рад увидеть маму, что бросил чемодан на тротуар и побежал ей навстречу. Мы обнялись. Я видел искреннюю радость в её глазах. Но что-то было не так, и я начал по-настоящему беспокоиться.

– Что-то случилось? На тебе лица нет, – начал я.

Мама держала мои руки в своих, мы стояли посреди малопривлекательной лужайки в тишине на протяжении минуты, и ей сложно было начать говорить. Я заметил, что то, о чём она мне собиралась рассказать, уже давно перестало её тревожить, а переживала она о том, как об этом рассказать мне. Я испугался, что происходящее как-то связано с компанией.

– Пойдём, – произнесла мама полушёпотом и махнула кистью в сторону входа, как бы сопутствуя тому, что я уже собрался следовать за ней.

Вблизи дом выглядел страшнее: блёклая, когда-то нежно персиковая краска облупилась и дала серые проталины, от плюща остались только увядшие сухие прутья. Но, признаться, я был уверен, что дом стоил немалых денег, ведь этот район города считался престижным, он был даже престижнее нашего, хотя вид из окна дома и оставлял желать лучшего. Конечно, было в этом доме что-то античное, что-то привлекательное и интригующее. У него была своя история, таинственная и неоднозначная, и человеку верующему ночью наверняка бы привиделись там призраки. Я удивился: ремонт в прихожей был свежим, и внутри всё пахло новизной. Мама по-прежнему молчала. Стеклянный взгляд её был направлен в сторону пола, на который я ставил, снимая, свои ботинки, чтобы не нарушить в доме чистоту. Мама двигалась в сторону холла вполоборота, как бы знакомя меня с обстановкой, и, войдя в большую, светлую и хорошо освещённую гостиную, я увидел то, что меньше всего ожидал увидеть: в комнате не было мебели. Комната была полностью заставлена коробками. Они стояли друг на друге в огромном количестве: маленькие и большие, перемотанные скотчем и уже вскрытые, и на половине из них красным маркером было небрежно начерчено моё имя.

– Что происходит? – не отводя глаз от томящихся в солнечном свете коробок, задал я вопрос, и он прозвучал так, словно был моим предсмертным словом.

– Обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось переехать.

– Ты имеешь в виду – нам?

– Джеймс, я понимаю, как дорог тебе наш старый дом, но ты не живёшь в Барбате, так что, по сути, тебя не должен расстраивать этот факт…

– Ты продала наш дом? – не дал я ей договорить.

– Нет, не продала. Он подлежит сносу.

– Но как…

Всё моё безмятежное спокойствие в тот момент мгновенно улетучилось, и я почувствовал, что снова начинаю слабеть.

Мама продолжала:

– Отец твоего друга, тот, что живёт в Лондоне… Как называется его компания?

– Ты про Parsons&Rally?

– Да! Точно! (Мы уже сидели за столом, и мама заваривала чай.) Они строят свои отели здесь, в Барбате, на берегу. Место, где стоял наш дом, наиболее удачно подошло для постройки.

– Его уже снесли?

Я был спокоен и рассудителен, но только потому, что был сильно шокирован.

– С тех пор, как я освободила дом от вещей, я не бывала в том районе, так что ничего не могу сказать.

– Как ты позволила этому случиться? Если бы я был здесь, я бы никогда этого не допустил.

– Господи, Джеймс! (Мамин голос обрастал раздражением.) Во-первых, тебя здесь не было. (Она сделала глоток чая и поморщилась, ведь он ещё не остыл.) А во-вторых, моё мнение было мало кому интересно: сносят ведь не только наш дом, сносят всю улицу, и мне, как и всем соседям, заплатили немалую сумму в качестве компенсации. На общем собрании я попыталась прощупать почву и заявила, что, может быть, стоит написать коллективный отказ, на крайний случай – взбунтоваться, но соседи посмотрели на меня как на сумасшедшую.

– Я ничего не понимаю…

– Джеймс, это мы с отцом выбирали дом по каким-то эстетическим соображениям, может быть, ещё несколько человек сделали так же. Но большинству наших соседей дома достались по наследству, а денег на содержание им никогда не хватало. Нам предложили огромные суммы, намного превышающие реальную стоимость домов, поэтому половины соседей уже даже давно нет в этом городе!

– Тебе уже заплатили?

– Конечно. А откуда, по-твоему, этот дом? – окинула взглядом комнату мама.

– Давно это случилось?

– Месяцев пять назад мне позвонил мужчина и сказал, что нужно в обязательном порядке явиться на собрание…

И от этих слов мой мир рухнул снова. Пять месяцев назад я ещё не бросал работу, а Питер не знал, что я как-то связан с делами. Пять месяцев назад я бы смог вызвать его и Джона на дружескую беседу и объяснить, как мне дорог мой дом. Я был уверен, что они бы прислушались ко мне. Почему я всё всегда делаю не вовремя?

Я сидел и не мог пошевелиться: меня парализовал неиссякаемый поток сожалений и мыслей. Я так гордился своей поездкой в Амстердам, силой, которую нашёл в себе, чтобы под страхом смерти бросить работу, и выдержкой, чтобы изолировать себя от всех, кого я знал! Я совершил, казалось бы, фантастичный для себя поступок: переступил через все свои привычки и принципы. И ради чего? Чтобы потерять то, что для меня было самым важным. Потеряв свой дом, я уничтожил часть своего прошлого.

– Я звонила тебе, Джеймс, хотела, чтобы ты приехал, но у тебя давно были дела важнее собственной матери, и я решила справиться со всем в одиночку.

– Ты не дозвонилась и решила больше не звонить? Ты что, даже не боялась, что со мной что-то случилось?

– Ты всегда был сильным, Джеймс. Ты не из тех, кто может без вести пропасть или попасть в автокатастрофу, – сказала мама, подавив в себе гордую улыбку.

– Что было дальше, после собрания?

Я хотел знать все подробности происходящего в момент, пока я продавал цветы в дешёвых джинсах.

– Сначала нам рассказали об отеле, раздали листовки с зарисовками будущего курорта. Потом сказали, что, к сожалению, чтобы построить эту красоту в нашем городе, которая безусловно увеличит поток туристов в Барбате, нам всем придётся пожертвовать своими домами.

– Я слушаю тебя и не верю, что это действительно происходило.

– Как только люди стали суетиться и выказывать недовольство, нам назвали сумму. Деньги перевели в течение нескольких суток и дали месяц на освобождение домов. Вот и всё.

– Надо же! Всего один месяц – и всё! Будто ничего и не было.

– Прекрати, Джеймс. Что за капризы! Это не единственное место в мире, где можно поставить дом на берегу океана. Можешь сходить, посмотреть, что там происходит, потом расскажешь. У меня нет желания туда идти.

И я пошёл. Не сходив в душ и не разложив свои вещи, я как можно скорее отправился смотреть на обломки своей жизни. Сложно передать словами то, что я чувствовал, но, надеюсь, вам удастся меня понять. Я был сломлен, поражён, уничтожен. Меня больше не существовало.

Я даже не стал спорить с мамой, объяснять ей, какую часть моей жизни я потерял. Она была человеком более циничным, разумным и не таким ранимым, как я. Над моими чувствами она бы только посмеялась.

На пути к берегу я думал, как мне не хватает Брэда и даже Дона. Как бы хотелось поделиться с ними своим горем. Но делиться было не с кем, я был совсем один. Я мог только подавлять в себе свою вновь обретённую боль: боль, которая, кажется, даже по мне скучала. Я потерял девушку, которую любил, потерял друзей, работу, авторитет, теперь я потерял единственное, на что надеялся, и даже сказать об этом было некому. Я шёл вниз по улице, словно заворожённый, не обращая внимания на места, когда-то дорогие моему сердцу. Всё перестало иметь смысл. Мысли мои остановились, подавили сами себя, и в голове моей стояла гнетущая тишина.

Я уже почувствовал запах прибоя, запах моего детства, и к глазам подкатили слёзы. Я услышал стук молотков, шум огромных машин, сделал ещё несколько шагов и увидел: на месте, где был мой дом, развернулась стройка. Стоял гул моторов, строители перекрикивались на непонятном мне сленге, и пыль стремилась высоко к облакам. Всё было обнесено железным забором. Картина вызвала у меня отвращение: неотёсанные работяги в рваных комбинезонах, строительная грязь, режущий слух звук металла. Махинаторы оплевали, опошлили мою святыню своей безнравственностью, своим рвением заработать как можно больше денег, сделать наш город пристанищем богачей, содержанок и их ограниченных детишек с дорогими отупляющими игрушками. Разве во всём мире не нашлось более подходящего места для этого цирка?

На месте, где раньше была моя кухня, стоял туалет для строителей, а в районе моей бывшей спальни красовались бетонные сваи. Я постарался не обращать на это внимания и двинулся вперёд. Я не поверил своим глазам: вниз, к океану, сходила наша лестница – по-прежнему синяя, по-прежнему пахнущая железом, по-прежнему шатающаяся и проваливающаяся в песок. Наверное, рабочие оставили её здесь для своего удобства. Ещё один бездушный жест: то же самое, что убить человека и прислать его руку по почте близким. Я спустился, демонстративно пробежал вперёд, в сторону скал, и пошёл вдоль берега. Эти священные минуты позволили мне отвлечься, забыть, что у меня больше не было дома, расслабиться и поверить в то, что не всё ещё потеряно. Волны в тот день были едва уловимыми: они флегматично приветствовали меня, смиренно разделяя со мной горе моей утраты. Можно отобрать у человека всё, что угодно, стоит только захотеть, но никому не под силу вырубить все леса, снести горы и до капли осушить моря.

Kris Kristofferson. The Pilgrim – Chapter 33