Читать книгу "Простое Прошедшее"

***

Хочу напомнить о Питере Ралли, лучшем друге отца Брэдли, порядочном семьянине с двумя детьми, без ума любившем жену, доказательством чего были многочисленные обложки бизнес журналов Англии и всей Европы. К тому времени, как я уже стал своим в мире оружия и наркотиков, Питер Ралли, стоявший во главе этого мира, до сих пор не знал о моей к этому причастности. Я редко вспоминал об этом, ведь мне хватало проблем с Одри, да и Брэдли обещал всё уладить. Мне очень нравилось, что Брэдли отвечал за все самые ответственные аспекты нашего дела, пока мы с Доном просто катались по России. Я ни разу не допускал оплошностей, однако чем ближе был мой официальный союз с Одри, тем больше я волновался. Поэтому я хотел, чтобы Питер Ралли как можно скорее узнал о моей причастности к делу, чтобы за мой уход из него отвечал тот, кто меня втянул, то есть Брэдли.

***

Одним нехарактерно солнечным для Лондона утром я прилетел в этот чудесный город, чтобы поговорить с Брэдли о Питере Ралли. Брэдли позвал меня к себе (он всегда был рад видеть меня у себя в гостях). У него была квартира в классическом стиле с окнами на Пикадилли. В ней было уютно и очень чисто. Несмотря на любовь к уличным беспорядкам и пробуждениям в отделении полиции, даже в школе Брэд был чистоплотен. Когда он гостеприимно заварил мне чай из упаковки с изображением английской королевы, мне стало стыдно за свою связь с его девушкой. Впервые я пожелал, чтобы Одри вовсе не существовало. Более того, в тот момент я пожелал вернуть всё назад и не начинать нашего с ней романа. Я понял, насколько важен для меня Брэдли, и конечно же осознал, как сильно мне не хватает дружбы с Доном. Но было уже слишком поздно.

– Брэдли, я рад, что, несмотря на всю суету и суматоху, мы всё ещё можем сесть, выпить чай и просто поговорить.

– Да, Джеймс, прямо как в школе.

– Я помню, как твоя мама заваривала нам грушевый чай, когда мы приходили к тебе после занятий.

– И пекла овсяное печенье. Меня от него уже тошнило, поэтому я настаивал, чтобы она заворачивала остатки вам с Доном с собой.

– Нужно немедленно перестать говорить об этом, иначе я расплачусь.

Я действительно был на грани срыва. Я тысячу раз пожалел о своей тайной связи с Одри. Как же мне хотелось просто закрыть глаза, а открыть их уже перед школьной доской и осознать, что вся грязь, преследовавшая меня после отъезда в Барселону, была лишь детским ночным кошмаром. Как же хотелось переступить порог своего дома в Барбате, почувствовать ветер, пришедший с северной волной, разогреть приготовленный мамой обед и ждать её с работы, просматривая глупые американские комедии. Как бы хотелось прожить альтернативную жизнь и сидеть сейчас с Брэдли на его кухне, знакомить свою невесту с его женой, и ни одну из них не звали бы Одри.

Но обстоятельства были сильнее меня.

– Брэдли, я давно хотел спросить тебя: когда мы стали работать вместе, ты говорил, что Питер не знает о моей причастности.

– Он до сих пор не знает. Мы с отцом решили отсрочить обсуждение этой темы.

– Я хочу, чтобы ты рассказал ему. Мне будет спокойнее спать по ночам. Понимаешь, я чувствую себя предателем. Я ем с ним за одним столом, катаюсь на его яхте и даю советы его сыну, но он до сих пор не знает, что я на него работаю. Это некрасиво по отношению к нему. И я совсем не могу понять, почему нельзя ему рассказать и почему нельзя было сделать это сразу.

– Питер не берёт в дело новых людей. На него работал я, и он доверял мне. Я не справился с обязанностями, поэтому пришлось подключать тебя и Дона. Если Питер узнает, что я настолько глуп, что допустил столько ошибок сразу, достанется не тебе, а мне.

– Разве Питер будет разбираться, кто крайний? Я думаю, попадёт всем участникам без исключения. Я боюсь, что однажды Питер решит проверить один из своих заводов, а там ему скажут, что за последней партией товара приезжал парень, очень похожий на меня.

Я чувствовал, как нарастает напряжение между мной и Брэдом, и теплота воспоминаний о школе не смогла сгладить его злости. Я понимал, что у меня нет причин требовать от него разговора с Питером и что мои опасения больше похожи на капризы. Но я всё-таки надеялся его убедить.

– Брэдли, я очень тебя прошу, расскажи ему правду.

– Как ты не понимаешь, что не важно от кого – от меня или от охранников на заводе – он узнает правду. Итог будет один: мне придётся распрощаться с доверием Питера, а что ещё хуже – с доверием моего отца.

– О чём ты говоришь? То есть ты врал, глядя мне в глаза? Может быть, даже Джонатан не знает о моей причастности? – осознавая весь ужас ситуации (я был в ловушке), воскликнул я.

– Джеймс, пожалуйста, успокойся. Я сразу говорил тебе, что из этого дела нельзя будет выйти по собственному желанию. Если ты уйдёшь, мне придётся поставить себя под удар, но всё-таки рассказать отцу и Питеру о том, сколько тайн ты знаешь.

– Я думал: ты мой друг. Я пришёл сюда, потому что думал, что ты мой друг! А ты обманывал меня с самого начала! Да в тебе не осталось ни капли от человека, которого я знал в школе, – кричал я, захлёбываясь слюной (я ещё никогда не был так зол). – Хочешь сказать, что выйди я из дела, ты пойдёшь и расскажешь им, что я всё знаю, чтобы они убили меня? И тебя не замучает совесть?

– Мой отец мне дороже, чем ты. И деньги, которые я зарабатываю благодаря отцу, мне тоже дороже. И я лучше выслушаю его выговор по поводу моих безответственности и неосторожности, чем поставлю его бизнес под удар.

– Хочешь сказать, ты веришь в то, что я пойду в полицию с информацией на твоего отца? Да мне там даже никто не поверит.

– Я не могу так рисковать, Джеймс, поэтому прошу тебя работать с нами до конца.

– А как же Дон выходил из этого дела? Я думал, выйти и вернуться – ничего не стоит. Дон с такой лёгкостью сделал это.

– Джеймс, неужели ты говоришь серьёзно? Неужели ты до сих пор ничего не понял?

– Что я должен понять? Дай угадаю. Дон никогда не выходил? Вы просто разыграли этот спектакль для меня.

– Дон – сын Питера.

Земля ушла у меня из-под ног. Я не верил своим ушам. Я был жестоко обманут людьми, которых считал своими лучшими и единственными друзьями. И тут в мозгу проскочила первая пришедшая туда мысль: «Одри! Что теперь я буду делать со своей связью с ней? Они точно узнают обо всём и убьют меня». И я услышал то, что затмило всё сказанное Брэдом ранее:

– И вообще, Джеймс, ты думал, я не вижу и не понимаю, что ты развлекаешься с Одри за моей спиной?

Я почувствовал самый настоящий страх, страх смерти, который никогда не посещал меня ранее. Я вспомнил о маме. Мне захотелось одного: лечь в свою детскую кровать и никогда не вставать с неё. Я попытался сохранить достоинство, но тут же представил: даже если я останусь жив, Одри точно никогда не будет со мной.

А Брэдли опять продолжил говорить, не дав мне вставить и слова:

– Понимаешь, Джеймс, Одри никогда не была моей девушкой. Она – любовница Питера, а я просто таскаюсь с ней для прикрытия. У меня нет другого выбора: я не могу отказать лучшему другу своего отца, и мне приходится держать ее за руку на званых ужинах компании, приходится даже ездить с ней отдыхать вместе с Питером и его женой, чтобы та ни о чём не догадалась. Как ты думаешь, почему Одри приезжает к тебе в Париж в выходные? Потому что выходные Питер проводит с семьёй, а вот по будням его жена думает, что он задерживается на работе. Одри так же глупа, как и ты, и вы стоите друг друга. Она верит, что Питер бросит жену и будет с ней, но дураку понятно, что этому не бывать.

Я не хочу даже описывать то, что я чувствовал в тот момент. Я потерял веру во всё, что у меня было, но в первую очередь я окончательно перестал верить в себя. Брэдли смотрел на меня гордо и безжалостно, однако резко встал, подошёл к холодильнику и поставил на стол бутылку виски.

– Что за дружеские проявления? – спросил я его.

– Послушай. (Он упал на стул напротив и откупорил бутылку). Да, я предал тебя, но и ты предал меня, ведь ты думал, что Одри – моя девушка. Давай я помогу тебе, а ты – мне. Всё, что я прошу, – не уходи от дел. А я буду молчать про тебя с Одри и продолжать покрывать вас.

– Я не знаю, что делать, Брэдли. Я ожидал чего угодно, только не этого. Я не хочу больше быть с Одри.

Звонок в дверь. Глаза Брэда вылезли из орбит, его будто осенило что-то очень важное. Он побежал в прихожую, и я услышал голос Одри. Я слышал, как они шепчутся. Через полминуты она осторожно вошла в кухню, а Брэдли закрыл за ней дверь с обратной стороны, чтобы оставить нас вдвоём.

Меня тошнило от одного её вида, но я осознавал горькую правду: я всё ещё её любил. Она начала разговор первой.

– Ты злишься на меня?

Нельзя мне было видеть её сразу после разговора с Брэдом. Мне нужно было пережить это в одиночку, обдумать, как правильно с ней разойтись. Я молчал несколько минут, а она виновато смотрела в пол, стоя напротив меня. Я собрал все свои мысли в кулак, старался говорить как можно разумнее, чтобы в итоге не оказаться виноватым. Она же постоянно делала меня виноватым, даже когда я был объективно прав.

– Я хочу сказать тебе, Одри…

– Пожалуйста, скажи быстрее, мне нужно знать о твоём отношении ко всему.

– Я больше не ревную тебя к твоему прошлому. Я, напротив, рад, что оно у тебя было.

– Причём здесь это? Почему ты вообще вспоминаешь об этом в такой момент?

– Я рад, что были те, кто любил тебя. Они гордо шли с тобой за руку, готовые связать свою жизнь только с тобой, а если и были те, кто не любил тебя, они заботились о твоих чувствах. Кто-то решил покинуть тебя – пусть нечестно, но открыто. Я уважаю каждого из этих людей, ведь все они – часть твоей жизни.

– Но…

Она совсем не понимала, к чему я веду, и я перебил её:

– Но человек, который пользуется тобой! Человек, который настолько не уважает тебя, что вынужден шантажировать сына своего друга, чтобы тот превратил свою жизнь в театр и против воли отказался от нормального человеческого существования, лишь бы не отойти от роли. Мне противно думать об этом, и я никак не могу решить, кого мне жаль больше: тебя или его. Я думал, ты другая. Я думал, ты так же, как и я, противишься подобным союзам! Я думал, ты смеёшься над такими людьми, а ты – одна из них! Как же я в тебе ошибался! А у тебя даже не хватило смелости признаться мне во всём! Или что же – он тебе запретил говорить об этом кому-либо? Прямо как твой старшеклассник, так ведь? А что он говорил тебе, Одри? Признайся. Он, наверное, говорил, что не спит с женой с тех пор, как вы вместе. Он, наверное, говорил, что тебе нужно подождать, пока ему удастся найти правильный момент, чтобы уйти из семьи? И ты ждала? Скажи, ты правда этого ждала? Да ему же сорок девять лет, Одри! Он, наверное, даже старше твоего отца! Ты что, делала это ради денег? Я никогда не смогу понять тебя!

Она выслушала всё это, и её виноватое выражение лица сменилось на гневное. Я уже не мог себя контролировать. Моя интонация взывала к ответам, и я хотел продолжать растаптывать её, хотел унижать её, показывать, как отвратительна она мне. Я смотрел ей прямо в глаза, и она становилась ещё больше ненавистна мне. Она поняла, что объясняться бесполезно, ведь я был абсолютно прав, но ничто не дрогнуло на её лице после моих слов. Она была хладнокровна. Она будто годами готовилась к тому, что я скажу ей всё это. Я ждал, что она расплачется, ждал, что она будет молить о прощении, умолять. А её глаза говорили: «Делай что хочешь». Она сделала свою проблему моей. Она молча развернулась и ушла, даже не хлопнув дверью. Мне, растоптанному и униженному собственной тягой к справедливости, разрывавшемуся от злости и отчаяния, пришлось остаться в кухне одному.

Вошёл Брэд и наполнил мой стакан. Он выглядел подавленным.

– Джеймс, прости меня.

– За что?

– Я бы не стал сдавать тебя. Я бы ни за что не допустил твоей смерти. Я сказал это на эмоциях. Пойми, я тоже плохо сплю по ночам. Я всего лишь пешка в этой игре, и если я просто угрожал тебе, мой отец не угрожает, он сразу стреляет.

– Я всё понял, Брэд, можешь не продолжать. Расскажи мне про Дона. Я думал, его отец умер.

– Это долгая история. Дон – больная тема мистера Ралли. Мистер Ралли заправлял всем задолго до моего отца. Мой отец – лишь второй по важности человек в этом деле, и он так же, как мы, зависит от Питера. Дон помогал отцу с самого начала его криминальной карьеры, но всё-таки выбрал светлую сторону: взял фамилию матери и обещал отцу, что никогда не вспомнит о нём. И Дон – единственный, кому Питер позволил уйти. Он изначально не хотел впутывать сына в незаконные дела, поэтому даже был рад этому.

– Хочешь сказать, Дон настолько глуп, что по собственной же воле вернулся обратно? И почему он вернулся на те же роли, что и я? При чём вообще здесь был я? За что вы так наказали меня и приплели к своим грязным делам?

– Я осознал, что не справлюсь без Дона. Я столько всего не понимал и не мог больше справляться с делами в одиночку. Мы с Доном встретились, и я попросил его помочь. Он сказал, что ни за что не вернётся на своё прежнее место, но мне поможет с удовольствием, тем более что дела у него без денег отца шли не очень. Он встретился с Питером и сказал, что хочет обратно, но якобы ему нужна лишь подработка, и что работать он хочет в паре со мной. Но даже вдвоём бы мы не справились, и мы решили, что ты – лучший вариант. Ты с детства был нашим лучшим другом, а с Доном – даже к тому моменту. Мы знали: ты самый честный и справедливый человек из всех наших знакомых.

– Сейчас мне меньше всего нужны комплименты.

– Я просто рассказываю тебе, как всё было.

– Почему никто не знает, что Дон – сын Питера?

– Дон отчаянно стоит на стороне своей матери, а мистеру Ралли стыдно подрывать свою репутацию порядочного семьянина. Он не хочет, чтобы люди знали, что у него есть внебрачные дети. Его дети от Ребекки даже не знают, что Дон их брат.

– До чего же всё сложно в жизни богачей!

– Ты один из них, Джеймс!

– Никогда не говори это! Я никогда не был одним из вас. Я бы никогда не допустил того, что для вас является нормой. Спать с молодой девушкой, когда жена во всех интервью рассказывает о счастливом браке? Кто вообще так живёт?

– Я здесь ни при чём, Джеймс. Я участвовал в этом не по своей воле.

– То есть Дон в курсе, что Одри – любовница его отца?

Я опустил голову на стол, а мой вопрос эхом отдавался в мозгу, пока всё отвращение к произнесённому не начало рвать меня на части.

– Конечно в курсе. Думаю, если бы Дон жил в Лондоне, отец возложил бы на него обязанность притворяться женихом Одри. Но поскольку Дон был умнее меня, он смог избежать этой участи.

– Как я должен относиться ко всему этому, Брэдли?

– Просто не думай об этом, забудь, как страшный сон. Ты больше не под угрозой смерти из-за того, что спишь с девушкой самого Питера Ралли.

– Да какая она ему девушка. У него же есть жена!

– Джеймс, прошу тебя, будь проще. Это реальность, и от таких, как мы с тобой, в ней ничего не зависит.

– Поэтому Дон не общается со мной как прежде? Он ненавидит меня из-за Одри? Почему тогда он до сих пор не рассказал Питеру обо всём, что знает о нас с ней?

– Дону до связи отца с Одри нет никакого дела. Я уверен: он был зол на тебя, потому что понимал, какая опасность тебе грозит, но даже не мог предупредить тебя. Он злился на твои глупость и беспечность. Ему не нравилось, с какой лёгкостью ты играешь с огнём, даже не понимая, что это огонь. Пойми же, Джеймс, тебе очень повезло, что всё закончилось так, как закончилось. Скажи спасибо, что есть я и есть Дон, люди, которым не всё равно.

Johnny Cash. God’s Gonna Cut You Down

Часть 2

Глава 1

Видишь, я – судьба, я сильнее твоих жалких расчётов; я – то, как всё выходит на самом деле, я – обратное тому, чего ты желаешь в своих ничтожных мечтах, я – бег времени, и смерть красоты, и несбывшиеся желания; от меня – все случайности и недоразумения, все минуты, из которых слагаются судьбоносные часы. Я – исключение без правил, предел твоих возможностей, приправа к яству жизни.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

«Хрустальная чаша» (1922 г.)

Прошло уже два месяца с тех пор, как я узнал правду. Меня мучили ночные кошмары. Я подсел на антидепрессанты и окончательно разочаровался во всём, что меня окружало, но в первую очередь в себе самом. Пятьдесят восемь дней ада протекали медленно и крайне малообещающе: я продолжал ездить в Россию, но уже с полным отвращением к каждой минуте, проведённой в этих поездках. Наши отношения с Доном не наладились даже несмотря на честные признания Брэдли. Я чувствовал, что Брэд был благосклонен ко мне: звонил стабильно раз в неделю и спрашивал, всё ли у меня хорошо. Он жил в таком же подвешенном состоянии, как я: вздрагивал по каждому поводу, перепроверял каждое действие по несколько раз, часто просил у меня совета. Мы уже не были друзьями. Мы были приятелями по горю. Пусть говорят, что горе сближает, нас оно только отдаляло. Мы жили в надежде, что скоро всё закончится, и мы перестанем общаться: разойдёмся в разные стороны и начнём всё заново.

Дон относился к нам снисходительно. Мы никогда не обсуждали с ним что-либо, связанное с последними событиями, но мы чувствовали его неприязнь: он не смотрел нам в глаза во время разговоров, избегал совместных встреч, а единственной темой для обсуждения, помимо работы, была погода. Переживал я, переживал Брэдли, а Дона мы совсем перестали волновать. Я хотел вернуть нашу дружбу, но не знал, возможно ли это. Нельзя было даже винить обстоятельства: мы всё испортили сами.

Надо же, как изменился Брэдли! Я никогда не видел его таким жалким и подавленным. Парень, которого я знал в школе, парень, заявившийся на мой барселонский порог с предложением о работе, парень, которого я ненавидел за отношения с девушкой моей мечты, – перестал существовать. Самым страшным было жить как раньше и делать вид, что ничего не случилось. Те же поездки, те же совместные, хотя уже не дружеские, встречи, те же вечеринки на яхте Питера… И только мы с Брэдли, Доном и Одри знали, что всё в действительности поменялось. В глазах у Джонатана и Питера мы всё ещё были старыми добрыми друзьями. Мне приходилось дружелюбно передавать Одри соль за обеденным столом, будто я всё ещё думал, что она девушка Брэдли. Это был двойной обман: Питер заставлял Брэдли с Одри притворяться парой, а я делал вид, что всё ещё верю в этот спектакль. Мы все жили в страхе перед Питером, а Дон не хотел нас подставлять и ненавидел нас за это.

Я всё ещё любил Одри, и я уже давно её простил. Я только ждал малейшего раскаяния с её стороны, мечтал, что она извинится и что мы снова будем вместе. Я бы даже простил ей отношения с Питером, прошло ведь достаточно времени, и я смог это пережить. Я бы простил ей что угодно, даже убийство. Она была единственной девушкой, сделавшей мне больно, и мне нужно было срочно вернуть её, чтобы при первом удобном случае отомстить ей. Хотя, по факту, я оказался бы слишком для этого слаб и снова бы боготворил её, прощая все капризы.

Моя жизнь была лишена любых радостей. Дорогой алкоголь, вкусная еда, редкие возможности выспаться – даже это не могло меня вылечить. Я хотел записаться к врачам, чтобы поговорить с ними о своих проблемах, но никто не помог бы мне, кроме меня самого. Ни один врач не знает всех тонкостей твоей беды: о них не было сказано в платных приложениях к учебникам психологии. О своей беде знаешь только ты, и только ты сможешь справиться или не справиться с ней. Что не убивает нас, делает нас слабее.

Я был склонен к самоубийству. Но люди вроде меня лишь кричат об этом на каждом углу. Однако это банальная жалость к себе, отличающаяся любовью к самобичеванию и привлечению внимания. На самом деле я никогда бы так не поступил.

С каждым днём мысли о маме становились всё тяжелее. Чем дольше я бездейственно молчал, выполнял работу, от которой меня тошнило, и общался с людьми, которых я ненавидел, тем страшнее было думать о маминой реакции на всё это. Больше всего я боялся, что она когда-нибудь узнает обо всём. Меньше всего хотелось, чтобы она узнала об этом из газет.

Я видел людей, живущих нормальной жизнью: они вставали на работу по утрам и не засиживались в барах, чтобы успеть на последний автобус. Такая жизнь стала казаться мне идеальной. Я всегда твердил, что не хочу к сорока годам сидеть в офисе с испорченным от компьютера зрением и ездить на дачу к друзьям по выходным. Я хотел быть мечтой таких людей: проезжать на дорогой машине мимо их окон и думать: «Как хорошо, что вы там, а я здесь». Я верил в эту схему до самого конца: смеялся над теми, кто не бросился на произвол судьбы, чтобы добиться невозможного. Теперь я хотел домашнего уюта у камина, платить налоги и отвозить детей в школу по утрам – быть частью толпы, ведь даже в этой толпе я мог бы стать кому-то дорог. Я проезжал на дорогой машине мимо окон домов в спальных районах и думал: «Как же я хочу жить в одном из этих домов».