Читать книгу "Простое Прошедшее"

***

Утром, когда звуки с трудом выбирающегося из душа Брэдли доносились до кухни, где я сидел, незнакомка заваривала нам чай с листьями мяты. Вид у неё был потрёпанный: под глазами чернела растёкшаяся тушь, а вчерашнее платье вяло свисало с тем не менее привлекательной фигуры. Я хотел, чтобы она ушла как можно скорее, чтобы услышать мнение Брэда.

Брэдли был человеком благонравным, но сложившаяся ситуация всё же вывела его из терпения.

– Вы кто? – раздражённо обратился он к незнакомке, помешивающей чай в его кухне, и, не дожидаясь ответа, совершенно наплевав на явно лишнюю стороннюю наблюдательницу, обратился ко мне: – Зачем ты это сделал, Джеймс? Разве не для того я на свой страх и риск сводил вас с Одри, чтобы ты был счастлив? (Он был так зол, что я боялся парировать ему в ответ.) Она была так ранима после расставания с Питером. Я бы лучше взял её себе! Но я уступил её тебе как другу, ведь ты любил её гораздо сильнее! И для чего? Чтобы ты таскал ко мне домой непонятных девиц?

Послышался оскорблённый стук чашки о блюдце, и незнакомка удалилась, хлопнув дверью. Я испытал облегчение: больше не надо было поддерживать нелепую беседу.

– Зачем ты обидел невинную девушку? – вступился я.

– Как тебе не стыдно, Джеймс, – продолжил Брэдли, проигнорировав мой вопрос, – воспользоваться моим состоянием и приписать меня к числу сообщников твоего преступления!

– Жертва не в курсе, а значит, преступления не было!

– Первое, что я подумал, поднявшись с кровати, это «Я всё расскажу Одри». Но я передумал, потому что тебе придётся с этим жить! А она в любом случае уйдёт от тебя! Ты не достоин её!

– А кто достоин? Питер? – спокойным тоном спросил я.

– Да ты ведь понятия не имеешь, о чём говоришь. Она ничего тебе не рассказала, так? – насмешливо продолжил он.

– В том то и дело, Брэдли! Это ты не имеешь понятия, о чём говоришь! Да если бы ты только знал, как всё на самом деле обстоит: как я жду её без сна, не зная, где она, а когда она приходит, я не заслуживаю элементарного объяснения!

– Я считаю, что она имеет право так себя вести! Посмотри на себя! Разве ты лучше? Изменяешь ей с первой встречной!

– Да, со стороны мой поступок ужасен. Но никому не понять его истинных причин, и нет слов, способных описать мои чувства так, чтобы тебе стало ясно! Одри позволяет мне себя любить: порой участливо и добродушно, порой брезгливо и небрежно, но в целом я ей безразличен. И моя одноразовая неверность не сравнится с её перманентным равнодушием.

– Это какой-то абсурд! – воскликнул Брэдли.

– Я люблю её слишком сильно, и любовь эта камнем висит на моей шее и тянет вниз! Любить её безответно и жаждать встречи – это уже тяжело, а вот быть с ней и не чувствовать взаимности – ещё хуже! Я не знаю, что творится у неё в голове: это единственное место, где она может полностью быть собой. Я не могу её контролировать. Я схожу с ума, Брэдли! Эта измена – единственный глоток воздуха! Да я даже делать этого не хотел! Меня вообще перестали волновать другие девушки! Везде только Одри! Я изменил нарочно! Я сделал это осознанно! И эта измена сделала меня свободнее! Я снова чувствую, что живу!

– Допустим, я понимаю, о чём ты, хотя никогда и не испытывал подобного… – устраиваясь на стуле, мягко сказал Брэдли. – И что теперь? Теперь ты расскажешь ей, что изменил, чтобы она заревновала?

– Нет. Она не должна узнать об этом.

– А в чём тогда смысл этого поступка? Я не понимаю.

– В том, как я себя ощущаю. Я никогда не испытывал такого облегчения!

– Не знаю, Джеймс, – произнёс Брэд, уставившись на бутерброд, который собирался съесть, – звучит всё это сомнительно… будто ты придумываешь нелепые отговорки, чтобы я тебя не осуждал.

– Ты вправе меня осуждать! Да! Я изменил девушке, которую люблю больше жизни, и я нисколько не жалею об этом! – гордо, но осторожно заявил я.

– То есть теперь ты любишь её меньше? Теперь ты будешь спокойно спать, пока она пропадает по ночам?

– Нет же! Чувства мои не угасли, и я по-прежнему волнуюсь, потому что не знаю, где она сейчас находится. Но сегодня ночью что-то во мне изменилось! Сильно ощутимое превосходство над Одри теперь овладевает мной! Я изменил, а значит, я больше не пленник своей любви! Я доказал, что я сильнее её безжалостных оков! Я никогда не признаюсь Одри в измене, но как всё-таки приятно быть на шаг впереди. Во время следующей ссоры она снова произнесёт: «Ты любишь слишком сильно», но ей даже в голову не придёт, что при всей любви к ней я провёл ночь с другой. Она будет беззащитна и смешна в своей уверенности, что я всегда был ей верен. И она никогда не узнает правды. Я хочу немедленно помириться с ней, чтобы поссориться вновь и вдоволь насладиться своим сладким преимуществом. Я снова и снова хочу мириться с ней, чтобы ссориться вновь и вновь наслаждаться своим сладким преимуществом.

Брэд сделал вид, что понял меня, и поспешил сменить тему. Ещё час мы вспоминали о его вчерашних похождениях и смеялись. Вскоре я засобирался домой.

– Послушай, если Одри не будет дома, приходи ко мне, живи сколько хочешь. Я боюсь за тебя. Тебе лучше не оставаться одному, – деликатно сказал мне при прощании Брэдли.

– Всё нормально. Я справлюсь, – не менее осторожно ответил я и закрыл за собой входную дверь.

***

Идя домой, я чувствовал себя скверно. Почему всё случилось именно так? Лучше бы я снял номер в гостинице! Не нужно было вести эту девушку к Брэду. Пришлось признаться лучшему другу в своей слабости. Теперь он испытывает ко мне жалость. Я почувствовал это, когда мы прощались. Мне было стыдно: я больше не был достоин уважения, которое Брэдли ко мне испытывал.

Миновав лестничную клетку, я втиснул ключ в замок и, сдавливая ком в горле, увидел пустую квартиру. Никаких следов появления Одри не было: брошенные на кровать вещи лежали там же. Что может быть хуже неопределённости? Что я должен был делать: ждать её прихода или начинать жить заново? Собиралась ли она возвращаться? Я подвергся тугому, неприятному ожиданию: сердце норовило выпрыгнуть из груди, минута казалась часом, и ни одно занятие, даже мытьё посуды, не давало на себе сосредоточиться. Каждый звук шагов в подъезде, каждый крик за окном, гул ветра и еле уловимый шорох – любая мелочь вселяла в меня надежду, что Одри вернётся.

Лёгкий оттенок похмелья позволил мне вздремнуть. Меня разбудил телефонный звонок, раздавшийся в соседней комнате. Я взбудораженно спрыгнул с кровати и пулей побежал в гостиную. Звонила Одри.

– Алло, – сглотнув, произнёс я.

– Джеймс, – кротко и невозмутимо произнесла она.

– Слушаю, – ещё раз сглотнул я.

– Чем ты занят?

– Читаю, – произнёс я первое, что пришло мне в голову.

– Я хотела сказать, что сегодня ночевала у Евы. Мало ли, вдруг ты волновался.

– Тебе разве есть дело до того, волновался я или нет?

– Джеймс, – недовольно протянула она, – я же иду тебе навстречу, как ты и просил.

– Тогда почему ты не дома? – не сдерживая негодование, закричал я.

– Я звоню сказать, что приду поздно. Сегодня встреча университетского выпуска. Неофициально. Просто посидим с ребятами в пабе.

– Я понял, – отрезал я и положил трубку, не дождавшись слов прощания.

Это опять произошло. Я места себе не находил, даже изменил ей, чтобы облегчить боль переживаний, а она звонит как ни в чём не бывало, снизойдя до предупреждения о позднем приходе. Интересно, это Ева надоумила её позвонить? Ева должна понимать, что такое нормальные отношения, и ей наверняка показалось странным, что Одри не ночевала дома и даже не позвонила мне. Или ей действительно стало стыдно, и она позвонила, чтобы не мучила совесть? Может, она испугалась, что я наложу на себя руки? В любом случае она в очередной раз проявила неуважение, притворившись, что мы не в ссоре. Как же просто ей живётся! Выводит меня из себя, пропадает и возвращается, когда ей вздумается! Заявила, что идёт мне навстречу. Что ж, посмотрим. Я даю ей последний шанс всё исправить.

Конечно, я немного успокоился: теперь я хотя бы знал, чего ждать. Я включил телевизор, заварил чай и стал умиротворённо ждать вечера.

Ближе к назначенному сроку я снова стал нервничать: лихорадочно смотрел на часы и даже ходил кругами по комнате. Одиннадцать часов. Её нет. Двенадцать. Всё ещё не пришла. В час ночи я забил тревогу: включил свет во всех комнатах и приготовился к худшему. Я подошёл к зеркалу в спальне и пристально всмотрелся в своё отражение. Трёхдневная щетина сделала лицо свирепым, синие веки послужили вялой шторой для покрасневших глаз. Впервые я заметил, что скинул килограмма три и вообще представлял собой жалкое зрелище. Я уткнулся лбом в отражение и смотрел на глубоко несчастного человека, которым я стал. Я бил кулаками стену, кричал, но ничто не помогало.

Я опёрся о шкаф в прихожей и заворожённо смотрел на дверь, пока не услышал заветный звон ключей. Она была прекрасна! Никто не может сравниться с моей Одри. Она улыбалась, и я просто не мог на неё злиться. Она скинула туфли, шагнула ко мне, встала на цыпочки, нежно поцеловала в шею и обняла, прошептав: «Я скучала». Я сказал, что очень её люблю, и мы замолчали, замерев в объятиях друг друга. Ожидание стоило результата.

Neil Young. Down by the River

Глава 5

Нам легче дитя в колыбели убить, чем несытую страсть успокоить

Джон Фаулзт «Волхв» (1965 г.)

Лондон грациозно встречал разгар весны: воздух теплел, а жители столицы становились добрее и уже с большим удовольствием выгуливали собак в Сент-Джеймс парке. Я успешно боролся с приступами своей ревности, и у нас с Одри всё приходило в норму. Мы проводили уйму времени вместе и почти не ссорились. Вечера мы коротали за просмотром фильмов, вместе занимались утренней пробежкой, а однажды даже посетили её родителей, и, представьте себе, это не вылилось в ссору. Я уехал в командировку, и та поездка была для меня особенной, ведь по приезду у меня было целых два свободных от работы месяца. Каждый день во время своего отсутствия я планировал, как вернусь и буду проводить с Одри ещё больше времени, как мы поедем вместе отдыхать и как я сделаю ей предложение. Я был по-настоящему счастлив. Душа моя давно не была так спокойна. Но это было лишь затишье перед бурей.

Самолёт, салон которого резко пах дорогой кожей, нёс меня домой. Подо мной густел Лондон, а когда началась посадка, я совсем потерял голову: под музыку, звучавшую в наушниках, я представлял картины своего с Одри будущего. Я представлял нашу свадьбу, на которую придётся пригласить Питера, и он при этом будет жалеть, что упустил свой шанс. Может быть, придётся даже пригласить моего отца. Интересно, как они с мамой будут себя вести? Мама будет плакать во время церемонии. Да, всё не зря! Её сын закрепился в обществе и создаёт свою собственную семью! Соммерсы тоже будут на свадьбе. Я уверен: они найдут общий язык с моими родителями!

Я теребил в руках кольцо по дороге из аэропорта. У меня так много возможностей: справить свадьбу можно где угодно. Однако я видел пейзажи в Барбате, представлял, как Одри наряжается перед зеркалом в нашей комнате для гостей, как идёт по берегу в белом платье, как бросает букет в толпу разъярённых подруг. Я не сомневался, что сейчас я ворвусь в дом и услышу громогласное однозначное «Да». Но если бы всё случилось так, как я планировал, этой истории никогда бы не было.

***

Помню, как сейчас, это случилось второго мая в одиннадцать часов утра. Я только успел войти в квартиру, как увидел на тумбе обрывок бумаги с корявой надписью «Я больше так не могу». Я стал метаться по квартире: как сумасшедший, открывал каждую дверь и, замирая на мгновение, всматривался в детали каждой комнаты, а потом бежал дальше. Вещей Одри нигде не было. Я почувствовал, как гнусная, обжигающая лава страха и отчаяния, словно дрожь, резко обдала моё тело, стала медленно растекаться по моим венам и разъедать меня изнутри.

Она, чёрт возьми, всё-таки сделала это! Она ушла. Бросила, покинула, отказалась от меня и моей любви. Как, должно быть, я ей надоел! Какой тяжкой ношей я был! Как сильно она меня не любила, что даже не наградила банальным человеческим расставанием!

Когда она ушла? Вчера? Сегодня? Почему я не явился домой раньше, чтобы застать её? Смог бы я её остановить? Я сел на пол в гостиной. Диван показался мне слишком высоким местом для человека, которого только что бросили. Я глубоко дышал, смотрел прямо перед собой и просидел так почти час. Я даже не разделся. На мне были пальто и ботинки. Когда мне удалось вспомнить, кто я и где нахожусь, меня переполнила злость. Я хотел броситься за ней, поймать и тащить её за волосы через всю улицу обратно домой, хотел задушить, побить, искалечить её. Как посмела она так поступить со мной? Кто наделил её правом решать, что будет лучше для нас двоих? Я поднялся. Кружилась голова. Я бил ни в чём не повинную мебель, оставляя на ней грязные следы своей обуви. Ваза упала со стола и вдребезги разбилась. Я поскользнулся и упал прямо на осколки, оцарапал все руки и купался в этой смеси стекла и крови, кровожадно смеясь над своей собственной никчёмностью.

***

Я проснулся всё в той же кровавой луже. За окном уже было темно. В квартире было так тихо и пусто, что казалось, будто кто-то за мной следит. Я неохотно поднялся, пошёл в ванную за тряпками и ведром: хотелось как можно скорее избавиться от следов своего позора. Я старался ни о чём не думать, чтобы волна боли вновь не накрыла меня. Включив свет в ванной, я вспомнил про свои раны. Осторожно избавив кисти от кусков стекла, я сунул руки под горячую воду, сморщился, будто съел что-то очень кислое, и несколько минут простоял, глядя на свои руки в алой воде.

Когда квартира перестала походить на место преступления, я включил телевизор, чтобы было не так одиноко. Я абсолютно не знал, чем себя занять, ведь я планировал провести тот день с Одри. Я планировал провести все свои дни с ней. Интересно, как долго она к этому шла, как долго думала и размышляла? Или это был внезапный порыв? Я несколько часов теребил в руках её записку. Она поставила крест на почти двух годах нашей жизни, и всё, что она оставила, – это жалкий клочок бумаги, оторванный от обложки телефонного справочника (слова «Я больше так не могу» были небрежно намалёваны на поверхности этого непонятного цветного пергамента). Создавалось впечатление, что она ещё в начале наших отношений задумала бросить меня с помощью записки, а когда уходила, забыла об этом и вернулась, а под руку попался именно этот обрывок справочника. Если бы где-то в параллельной Вселенной мне пришлось расставаться с Одри при помощи прощальной записки, я бы обратился в самую престижную типографию, заказал бы самую дорогую бумагу и исписал бы тысячу страниц, а каждую букву лично бы вышил изумрудной нитью. Но я сидел и смотрел на паршивую отписку, столь презрительно оставленную мне любовью всей моей жизни.

Да, я её любил. Но себя я любил больше, и, пробившись сквозь отчаяние и желание шагнуть в окно, я старался действовать конструктивно. Цель номер один: не предпринимать попыток её найти. Если бы я, оправдываясь банальным интересом, начал выяснять, куда она делась, я бы уже не смог остановиться. Я бы жадно искал её по всему городу, по всей стране, по всему миру, пока не нашёл бы и не потребовал личных объяснений. А зачем мне это нужно? В глубине души я прекрасно знал причину её поступка. Цель номер два: никому ничего не рассказывать. О, эти люди, которых бросили! Жалкое зрелище. Меньше всего хотелось бы стать одним из них. Сначала они спокойно преподносят друзьям голый факт того, что они теперь одиноки, пытаясь заглушить свою боль недоумением и чувством облегчения – мол, «если он так со мной поступил, значит, он мне и не нужен». В процессе разговора выясняется одна и так очевидная вещь: это ты ему не нужен, собственно, поэтому-то тебя и бросили. Оглянуться не успеешь, а ты уже в баре, лицом на столе, с красными глазами и нарастающим рвотным рефлексом, а друзья треплют тебя за плечи и – что бы вы думали? – ободряюще смердят: «Всё будет хорошо» и приводят все подходящие для этого аргументы. Наконец, цель номер три: спастись. Два безработных месяца – на реабилитацию. А ведь существуют же специальные клиники для алкоголиков и наркоманов! Почему же нет клиник, где гипнозом избавляют от любви? Или это клиники для душевнобольных?

David Byron. Lady D’Arbanville

Глава 6

Я выбирал ничегонеделание вместо делания и умеренное неприличие вместо общепринятых приличий.

Хулио Кортасар «Игра в классики» (1963 г.)

До тех пор меня ещё ни разу не оставляли у разбитого корыта, ни разу резко не обрубали все провода к тому, чем я жил. Как хорошо, что у меня всё ещё было много денег и что я не умер от передоза в вонючей квартире на окраине с бутылкой дешёвого виски в руках. Я здраво взвесил всё, что со мной произошло. Жгучее покалывание где-то в области души бесцеремонно напоминало о каждой детали последних лет: от терпкого запаха вина, который мы пили в день примирения, до формы оправы очков водителя, что вёз нас в ресторан в нашу первую годовщину.

Одри всегда много пила, но никогда не пьянела. Таких людей любят всю жизнь. О таких людях вспоминают, будучи в браке с тем, кого в отчаянии заставили себя полюбить. Фотографии таких людей хранятся под обложками самых любимых книг. Меня распирает зависть к тем счастливцам, которые до сих пор не встретили такого человека или оказались слишком глупы, чтобы не разобрать этих тонкостей любви.

Я, должно быть, повторюсь, но всё-таки ещё раз заявлю: я глупец, я банален и глуп, мною правит стадное чувство, ведь я влюбился в девушку, в которую влюблялся каждый. Я отличался от остальных лишь малой долей хитрости и примитивным обаянием, которых, по счастливой случайности, хватило на целых два года пвсевдоотношений с девушкой общественной мечты.

С тех пор, как я её встретил, моя жизнь превратилась в сплошные планы действий. Первым был план поездки на Сейшелы. Сейчас я плавно опустился до плана под кодовым названием «Забыть».

Я не хотел ехать к маме в Барбате, не хотел навещать друзей и знакомых в разных частях света. Я хотел побыть в одиночестве. Я покрутил в руках глобус, и мой выбор пал на Амстердам. Я сразу дал себе обещание, никому не говорить, что я уехал, и ни с кем не поддерживать связь. Более того, на новом месте я не собирался знакомиться с девушками, чтобы ни в коем случае не заполнять пустое место в душе. Я должен был самостоятельно выкарабкаться из этой ямы, прочувствовать боль каждой клеткой головного мозга. Я был готов замучить себя до предсмертного припадка, до судорожного онемения, когда всё перестанет наполняться смыслом. Только пережив ничем не заглушаемую боль, можно позволить себе идти дальше. После этого уже ничто не страшно, любая беда будет казаться пустяком.

Будь я беден, я бы кинул в рюкзак пару пачек риса, котелок, термос и ушёл бы тихо умирать в лес. Но у меня были деньги, и отказаться от них меня не заставил бы даже самый крайний случай.

Я уже не был уверен в сроке отъезда (два месяца – слишком мало, чтобы всё забыть), поэтому на худой конец я припас следующий вариант: я молча разорву все связи с компанией и просто-напросто не появлюсь в аэропорту перед отъездом в ближайшую командировку. Я был готов к худшему, даже к смерти, но я решил подстраховаться: попросил некоторых людей сделать мне фальшивые документы и не регистрировать их в базе компании (пройдёт немало времени, пока меня вычислят).

Ещё одно правило моей поездки: никаких наркотиков. Да, именно так: никаких наркотиков в Амстердаме. Я боялся оказаться на крыше высотки или с ножом в вене после принятия даже обычного снотворного.

Я буду гулять с самим собой (целыми днями только я один), возьму в прокат велосипед, буду патрулировать реки и каналы, делиться с ними своими терзаниями, дарить им часть себя. Я приеду чистым и красивым: выбритым, умытым и в отглаженной рубашке. Я буду улыбаться, словно у меня никогда не было женщины.

Самым сложным был полёт: я взлетал в Хитроу, и Одри мерещилась мне в каждой человеческой фигуре. Он махала мне рукой, посылала воздушные поцелуи, бежала вслед. Я хотел как можно скорее покинуть Лондон и никогда не возвращаться. Я боялся будущего. Что бы я ни решил, мои планы всегда имели свойство срываться. Мне было так комфортно в том полёте, что я хотел остаться на том борту, не видеть тех, кого оставил позади, и тех, кто ещё ждёт встречи со мной. Я хотел лететь в никуда и провести там целую вечность: никаких взлётов и приземлений, только тихий размеренный полёт без начала и конца. Как же страшно было думать о том, что меня ждёт! Мне придётся сказать маме, что Одри ушла, придётся произнести эти слова своим собственным ртом, пережить этот унизительный момент. Я был готов никогда больше не видеть океана, вообще не наступать на землю, лишь бы избавить себя от скребущего страха назревающих событий.

Амстердам должен был стать неким подобием портала в новый мир. Время, проведённое там, будет моим залом ожидания, моей засухой перед тропическим ливнем, моей ночью перед экзаменом, задержкой дыхания в бассейне с акулами, запуском ракеты в открытый космос. За всю историю авиации столь несчастный человек ещё ни разу не летел частным рейсом.

Этот город стал моим вторым домом: за шесть месяцев пребывания в нём я будто прожил целую жизнь. Казалось, я ходил в местную школу, продавал туристам мороженое во время летних каникул, впервые влюбился и завёл настоящих друзей. Ничего этого не было, но я дышал воздухом этих мест, чувствовал себя их неотъемлемой естественной частью. Я действительно становился частью нового мира, где знакомство и сближение были синонимами, а белозубые улыбки иностранок освещали бесконечные мостовые даже в самый пасмурный день. Девушки там не носили каблуков и платьев, они были желанны в белых кедах, тёмно-синих спортивных штанах и кофтах с капюшонами. Даже в самую скверную погоду в воздухе стоял запах отдыха, по всем параметрам превосходящий запах моря, арбузных коктейлей и пропитанных мокрым песком полосатых полотенец с эмблемой пятизвёздочного курорта. Люди в Амстердаме отдыхали не телом, а душой. Это был город перекрашенных деревянных скамеек, крутых каменных лестниц, свободолюбивых велосипедистов и термосов с чёрным чаем. Всё там дышало свободой, всё хотело жить, и история любого бездомного там была интереснее истории любого богача.

Нужен всего один лишь день, чтобы полюбить Амстердам, а чтобы узнать его, нужна целая вечность. Я гулял неделю, и уж было признал своё поражение в схватке с самим собой. Я порывался собрать свой и так едва разобранный чемодан и броситься в аэропорт, чтобы поскорее узнать, что происходило в Лондоне в моё отсутствие. Одновременно я осознавал свою слабость и невозможность поменяться. Недели хватило, чтобы захотеть домой, и каждой частичкой души я чувствовал приближение отъезда, что вот-вот, и я приземлюсь в родной Испании, увижу маму, успокоюсь, и всё пойдёт как раньше: командировки, деньги и улицы, давящие изрядным количеством болезненных воспоминаний. Чего я хотел больше: быть, безусловно, несчастным в привычных мне местах или рискнуть, попробовать что-то изменить, получить хотя бы маленький шанс на право стать новым человеком? Размышления настигли меня в момент очередных бесцельных скитаний вдоль неприхотливых однообразных рек, которые и за семь дней я не научился различать. Вдоль одной из них раскинулся застеклённый цветочно-сувенирный рынок, палатки которого днём вмещали в себя несчётное количество людей неопределённых национальностей, полов и возрастов, а ночью пустели столь откровенно, будто пустели так уже десятилетие под запретом быть хоть кем-то посещёнными. Я зашёл в одну из палаток и, будучи сбитым с ног вопиюще вызывающим ароматом неизвестных мне цветов, совершенно не обдумав свой следующий поступок, но чётко зная, чего я хочу от ближайших дней своей жизни, обратился к одному из продавцов. На нём были застиранные, заношенные до дыр брюки, клетчатая рубашка, развевающаяся по ветру, и, удивительно, но новые ботинки (возможно, подарок жены на недавно прошедший день рождения). Сам продавец был потный, и, казалось, жил в ракообразной позе, целую вечность перетаскивая цветочные вазы из одного угла павильона в другой. Он расправил плечи, отряхнул ладони о растянутые штаны и поднялся, чтобы поздороваться. Он представил моему вниманию два ряда гнилых, но вполне годных для приёма пищи зубов, а также седую бороду, которая совсем не подходила к его грубым, зачёсанным в недоросший хвост волосам престарелого хиппи. В целом он создавал впечатление человека счастливого, отдававшего всего себя работе, и он однозначно был не местным, а приехавшим в хвалёный город за осуществлением больших, но не претенциозных целей. Колебался он совсем не долго: я предложил ему пять годовых заработков за право предоставить мне свою профессию на шесть месяцев. Он настаивал на юридически оформленном договоре, но я сказал, что такой документ скорее всего не существует, поэтому ему просто придётся взять деньги.

Спустя трое суток я превратился в нового временного себя. Со мной в павильоне трудилась молодая, не совсем симпатичная, тем не менее, фигуристая не по возрасту дама, на которой я сразу поставил клеймо «максимум через месяц». Собственно, так оно потом и случилось, и даже её отнюдь не утончённое чувство стиля и ограниченные знания в области мировой политики не помешали мне сделать своё дело.

Продажа цветов на главной улице Амстердама в семидесяти процентах случаев – дело бездушное. Иностранцы покупают охапки тюльпанов, чтобы сфотографироваться с ними на фоне местных красот, а потом оставить на стойке администрации в отеле. Редко кто покупал цветы, чтобы подарить их, в основном – чтобы радовали глаз, стоя в шведской вазе на плите для готовки.

Я был полностью отключён от внешнего мира. Для меня существовали лишь павильон и съёмная квартира, и даже неожиданно пришедшее письмо не выбило меня из равновесия.

«Джеймс, я знаю, где ты. Не переживай, я никому не скажу. Не скажу, что я тебя поддерживаю, но я полностью тебя понимаю. Ты сделал то, что никому из нас не было под силу. Все на ушах стоят, рвут и мечут. Мне сказали найти тебя, ведь они мне доверяют. Я нашёл, но им ничего не сказал. Питер всё узнал. Не советую тебе возвращаться. Отец очень зол на меня, твердит, что я, как всегда, всё сделал не так, винит меня в случившемся.

Как только на отправку товара не приезжают люди, сразу подаётся тревога. Ты не приехал, и уже через пятнадцать минут твоё досье и фото лежали перед Питером. Хотел бы я посмотреть на его лицо в тот момент!

Не пиши обратных писем. Чем бы ты ни был занят, я рад за тебя, но, пожалуйста, будь умнее, не делай глупостей. Если ты зашёл так далеко, не надо ничего бросать. Я надеюсь, что мы ещё увидимся.

P.S. Подумываю инсценировать твою смерть. Твой друг Брэдли».

На лице моём не было эмоций, но душа моя ликовала. Я был рад! Я смог. У меня получилось. Я сделал то, что никто от меня не ожидал: я пошёл против компании, против денег, против Питера, и на этот раз открыто. Я сжёг письмо, а пепел развеял над рекой (кинематографичный, но приятный жест).

Письмо было получено на третий месяц моего пребывания в Амстердаме, и ещё три месяца я ждал того, чего так и не случилось. Никто не снёс дверь моей квартиры и не направил на меня дуло пистолета. Никто больше не писал писем. В новостях и газетах никто не говорил о моей смерти.

Тем временем я проживал жизнь чужого, неизвестного мне, человека. Но за полгода продажи цветов с санузлом в кафе напротив я понял гораздо больше, чем за все годы жизни с крупным банковским счётом. В Амстердаме я не тратил лишнего: платил только за квартиру и еду. И это бесконечно мне нравилось. Однако даже эту скромную, тихую и комфортную жизнь обычного человека я сам себе оплатил. А разве это не есть свобода: возможность купить чужую жизнь?

David Bowie. Port of Amsterdam