Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Параша была хороша собой. Аккуратно зачесанные волосы цвета соломы были заплетены в косу, доходящую до половины спины девушки. Славянское лицо было правильной формы, очень миловидное, излучающее какое-то исконно женское, домашнее тепло и уют. Взглянув на это лицо можно было без труда определить, что эта женщина патриархального склада характера, что все ее ценности – это муж, дети, семейный быт. Что вся ее внутренняя сущность соткана из стирок, уборок и готовок, преданности и верности, своему возлюбленному. Одета она была скромно, по-простому, так как одеваются крестьянки. Обычное платье, без всяких изысков, не понятно какого цвета, доходившее чуть не до пят, сверху фартук.

Параша послушно развязала на спине узелок, сняла фартук, аккуратно свернула его и положила на лавку.

– Хватит – произнес Самсон с пренебрежением – сколько тебе за это платят?

Параша съежилась, словно от удара плетью, опустила голову и покорно произнесла.

– Если вам нужно, я могу раздеться.

– Нет, нам не нужно. Мы хотим знать, кто тебя нанял и как привезли сюда? Ты знаешь – обратился Вазян к Самсону – быть может, она работает по сценарию? Скажем, как у разведчика есть легенда, так и здесь. Девка смазливая, небось в «щуку» поступала или в ГИТИС, а может и поступила, и училась во всю. А тут, откуда ни возьмись, модный режиссер Идрис Кустурикио предложил молодой талантливой актрисе посодействовать в съемках, но выдвинул ряд условий, пообещав в короткий срок сделать из гусеницы, бабочку, звезду мирового масштаба. Короче завербовал девку и вот она на обитаемом острове, посреди дикарей.

– Давно ты здесь? – Самсон подошел к Параше, приподнял, низко опущенную голову за подбородок и заглянул в голубые озера ее глаза.

– Я родилась здесь – испуганно ответила девушка и по ее щекам побежали прозрачные бусинки соленых слез.

– А что, достойно – съязвил Вазян – очень убедительно играет, из тебя получится вполне сносная актриса.

– Заткнись ты – рявкнул на него Самсон.

Врач вытер с Парашиного лица слезы, обнял ее, по-отечески погладил по голове и с нежностью в голосе произнес:

– Прости нас. Мы не хотели тебя обидеть, просто мы очень многого не понимаем, что здесь происходит. Нам необходимо вернуться домой. Скажи, ты сможешь нам чем-нибудь помочь? Не торопись отвечать, подумай, нам нужна твоя помощь.

– Нет – чуть слышно ответила она.

– Почему?

– Я не могу.

– Что? – разжал объятья Самсон.

– Я не могу – повторила она чуть громче.

– Ну что я тебе говорил – с довольным видом победителя усмехнулся Вазян – ничего ты от нее не добьешься, она боится, что ей отрежут язык или того хуже сожгут, как ведьму. Ведь так, Прасковья?

Девушка молчала, из глаз вновь побежали слезы.

В этот момент Гриша стал приходить в себя и глухо застонал от нестерпимой головной боли, затем его начало рвать. Все перебрались в комнату, где лежал больной.

– Прасковья – обратился Самсон к девушке – принеси ему таз, а то он тут весь пол заблюет.

Параша подсуетилась, принесла деревянную плашку, подмыла пол и сменила влажную повязку на голове Гриши.

– Вполне понятно, что ни димедрола, ни анальгина, ничего иного у вас нет – удрученно выдохнул Самсон – и как его лечить ума не приложу.

– Я могу приготовить отвар травяной, он снимает боль – участливо произнесла девушка.

– Ну, хоть что-то – одобрил Самсон – давай.

Параша залезла на чердак. Там у нее располагался целый склад лечебной травы: и мак, и чабрец, и душица, ромашка, иван-чай, зверобой, белладонна и много иных трав и соцветий, засушенных и завязанных в пучки, аккуратно развешанных на веревках. Что-то было намолото и хранилось в березовых туесах, стоящих на полочках. Параша деловито, зная толк в этом деле, взяла щепоточку того, горсточку другого, немного травок, корешков, все это положила в крынку и спустилась с чердака. Затем перетерла в ступке содержимое до состояния кашицы и залила водой.

– Сейчас настоится малость и можно давать – довольная собой произнесла она.

– Колдуй баба, колдуй дед, трое сверху, ваших нет – усмехнулся Вазян.

Параша насупилась, явно обидевшись на слова Вазяна. Она опустила голову и вышла во двор.

– Слушай, Вазян – повысил голос Самсон – перестань ее задирать, она такой же человек, как мы. И вообще я не понимаю, чего ты на нее взъелся, чем она тебе насолила?

– А тебе, какое дело? Ты часом не влюбился? – огрызнулся Вазян.

– Дебил.

Самсон вышел на улицу в поисках Параши. Она мела пол в сенях.

– Прасковья – обратился он к ней ласково.

Девушка перестала мести, выпрямилась, но головы не подняла, продолжая смотреть в пол.

– Посмотри на меня, пожалуйста – попросил Штиц негромко.

Параша на секунду подняла глаза, взглянула на врача и сразу же отвела взгляд.

– Я не ведьма – чуть слышно, готовая вновь расплакаться, пробормотала она.

– Ну что ты, что ты. Не думай об этом, никто тебя ведьмой не считает – попытался успокоить ее Самсон – и о нас тоже не думай плохо. Мы не всегда находим правильное решение, но ты должна нам помочь выбраться отсюда.

Параша огляделась по сторонам, не притаился ли кто и тихо – тихо сказала:

– Это невозможно. Вам не выбраться.

– Но почему? – взял ее за плечи Самсон.

– Потому что тут такое место.

Параша сделала два шага назад.

– Что за загадки? – в сердцах произнес Самсон – кругом одна сплошная чертовщина. То лес не выпустит, то место такое, то плывешь всю ночь, а оказывается, что не сдвинулся и на миллиметр. Кстати лесом нас твой гиперборей стращал.

– Любомудр? – Параша вся вспыхнула.

– Ага, очень странный тип.

– Значит это правда, вы виделись с ним? – словно опасаясь чего-то, понизила она голос.

– Я уже ни в чем не уверен – развел руками Самсон – и да, и нет. Он словно призрак, словно русалка, что живет в вашей реке. Мы сидели и разговаривали, а вокруг нас бегали волки. Но странное дело, Вазян ничего не помнит, ни волков, ни Любомудра, словно бы и не было ничего. Хотя яростно спорил с ним, пытался чего-то доказать.

– Это похоже на него – улыбнулась Параша.

– На Вазяна?

– Нет, на Любомудра.

– У него был нос.

Самсон не сводил глаз с девушки, надеясь разглядеть хоть, какую-то ложь, за что можно уцепиться и вытянуть необходимые сведения.

Параша соглашаясь, удовлетворенно закачала головой.

– Что, что ты трясешь головой, я не понимаю, что значит похоже на него? Он что призрак, дух, приведение?

– Он гиперборей – улыбаясь, произнесла довольная Параша – именно вам он позволил себя увидеть. А приятель ваш, ему и знать незачем, что вы встречались.

– А знаешь, что мне сказал, твой гиперборей?

Параша отрицательно покачала головой.

Самсон подошел к ней поближе и прошептал на ухо.

– Он сказал, что нужно народ поднимать против барина, революцию устраивать. Сечешь? И еще добавил, что ты можешь нам в этом помочь.

– Я – удивилась Параша?

– Ага, ты – подтвердил Самсон.

Глаза у Параши забегали, вид был возбужденный и слегка растерянный. Такого поворота событий она явно не ожидала. Девушка очень сильно любила своего учителя, той неподдельной, искренней любовью, какой дочери любят своих отцов, испытывая к ним некие смешанные чувства, с легким налетом сексуальности, верности, преданности и обожания. Но с другой стороны, весь ее жизненный опыт говорил о том, что она может сделать непоправимую ошибку, если поможет этим людям и расплатой за эту услугу будет ее собственная жизнь.

– Там настоялось уже. Нужно напоить. Настой готов…

Она говорила сбивчиво, запинаясь, затем шмыгнула мимо Самсона и вошла в избу.

Самсон вышел на крыльцо.

– Ну что, открываем заседание первого съезда партии «земля и воля». Июльские тезисы вождя партии Самсона – усмехнулся он собственным словам – на повестке дня, назревшая, словно прыщ на жопе, революционная ситуация. Друзья мои – передразнивая Владимира Ильича, вытянув руку вперед, забормотал Самсон – революционная ситуация, это когда верхи уже не могут, а низы не хотят так жить дальше. И далее по протоколу, землю крестьянам, волю народу, что еще, каждому по отдельной квартире и коммунизм в следующем году, прям к первомаю. Грабь награбленное, мы наш, мы новый мир, кто был ничем, тот станет всем. А барина с прихвостнями повесить. Хотя – поднял указательный палец Самсон – можно сделать революцию сверху. Колбасим барина и я заступаю вместо него на пост. Инаугурация Самсона в президенты «Елдыриной слободы», звучит. Все рычаги правления данной дырой в моих мозолистых руках, и мы беспрепятственно отсюда валим в родные пенаты, и вспоминаем о всех этих бреднях, как о страшном сне. Я пишу мемуары и получаю за них кучу бабла. Стоп, иностранцы. Кто они и где спрятались? Хотя когда я стану барином, тут все и проявится, как фотография, на фотобумаге. И вот тогда их можно будет пощупать за вымя. Тоже мне революционер блин нашелся.

Слегка выпустив пар, Самсон вернулся в избу.

Вазян скучал, играясь с ножом, Параша сидела в изголовье больного. Гриша выпил настой и задремал.

– Уснул – нежно произнесла Прасковья, обращаясь к вошедшему Самсону.

– Вот и хорошо, пусть спит, сон лечит – одобрил врач.

Глава 17

Параша встала, зашла в свой закуток и зашуршала тряпками.

Вазян с Самсоном переглянулись.

– Ты куда собралась? – поинтересовался Вазян.

– В церкву – раздался спокойный голос Параши.

– А чего там?

Самсон насторожился, темные мысли, словно каркающие вороны, наполнили безоблачное небо его разума.

«Какой же я дурак – подумал он – сейчас она побежит и сдаст нас с потрохами. Хотя кто ей поверит? Однако поверят скорее ей, чем нам, мы чужаки, а как известно, чужакам доверия нет».

– Отец Епимах по воскресеньям читает проповедь – прервали слова Параши, ход мыслей Самсона – затем исповедь, а после причащение.

– Что? – глаза у Самсона расширились и холодок пробежал по спине – исповедь?

Просковья вышла из своего закутка, на голове у нее был повязан платок.

– Без исповеди к причастию не допускают.

Вазян напрягся не меньше Самсона.

– А кто исповедуется у этого Епимаха?

– Все – растерянно произнесла Параша – все, кто живут в деревне.

– И чего, нам тоже нужно?

– Не знаю – пожала она плечами – вы не здешние, сами у него спросите.

Приятели вновь переглянулись.

– Я думаю нужно сходить – Самсон заговорщически стрельнул глазами в сторону Параши.

– А как же Гриша?

Вазяну совсем не хотелось вновь оказаться в шумной, пугающей толпе.

– Он до вечера проспит – без всякого подвоха, произнесла Параша.

– Надо – настойчивым голосом произнес Самсон.

– Надо, так надо – тяжело вздохнул Вазян и поднялся с места.

Они вышли на улицу. Параша шла впереди, Вазян и Самсон семенили за ней.

Арнольд шел нехотя, с трудом передвигая ноги, его душа, трепетала от страха. Все ему было противно в этой деревне: и эта, разбитая колесами телег дорога, с рыжей чавкающей под ногами грязью, покосившиеся от ветхости заборы, серые словно мыши, трухлявые, деревянные домики, этот грязный, вонючий народ с усталым взглядом ломовой лошади, с режущим ухо говорком, темный, забитый и дикий. Осточертела ему и эта природа, окружающая деревню со всех сторон, безумное стрекотание кузнечиков, неумолкаемых ни на минуту, кваканье жаб по ночам, песни петухов с утра пораньше, комары, мухи и прочая сельскохозяйственная мерзость. Но больше всего лось, если это был лось. Где-то в лесу, по всей видимости, разыскивая даму сердца, это чудовище надрывалось так, что его трубный глас был слышен по всей округе. Своей не реализованной сексуальной энергией лось, практически свел Вазяна с ума.

– Мне страшно – доверительно поведал Вазян Самсону – зачем мы туда идем? Они опять выдумают какую-нибудь пакость.

– Да – согласился Самсон – они на это мастера, хлебом не корми. Мне страшно не меньше твоего. А это значит, мы с тобой, Арнольд Вазян, потихоньку превращаемся в рабов. Мне об этом один мудрый человек поведал.

– Но зачем же мы тогда туда идем – пропустил мимо ушей последние слова Самсона Вазян – ведь нас никто не гонит туда?

Вазян произносил слова, словно бы умоляя Самсона повернуть назад.

– Затем и идем – отрезал Самсон – мы хотели убежать от страха, и это нам не удалось, так?

– Так – обреченно подтвердил Вазян.

– В таком случае, нам нужно будет его как-то побороть.

– Как его побороть? Одно дело когда ты смотришь кино или книгу читаешь, там ты герой, Вандам, Брюс Ли. В подобном случае бояться нечего. Но у нас ты сам сказал не кино. Мне даже подумать страшно, что они могут с нами сделать. Представь, что ни кому-нибудь, а именно тебе, стальной ржавый крюк, упругий и тупой, входит под ребра, разрывая плоть, внутренности, а затем тебя подвешивают, за бок, как свинячью тушу. Ты представляешь, какая это адская невыносимая боль, это не палец, далеко не палец и не ухо.

Самсон шел молча, ему нечего было возразить. Он понимал, что там, куда они идут с ними может произойти все что угодно, но и надежды на то, что им удастся спастись, сидя дома, не было никакой.

– Пойми, для этих дикарей – продолжал уговаривать его Вазян – сжечь человека, подвесить, разорвать на куски ничего не стоит, это же неандертальцы, самые настоящие.

– Что ты предлагаешь?

Самсон остановился и уставился на Вазяна.

Вазян, не ожидая подобной реакции, тоже остановился и замолчал.

– Ну и не трахай мне мозг, извини, что этот чертов палец отрезали не мне. Хочешь, как страус, голову в песок? А о жопе своей ты подумал, она наверху останется? Иди, я тебя не держу – раздраженно прикрикнул Самсон и зашагал дальше.

Вазян постоял еще немного и смиренно поплелся за приятелем. Затем прибавил шаг и вскоре они поравнялись с Самсоном.

– Я не знаю выхода из создавшейся ситуации – уже более спокойно произнес Самсон – но знаю точно, что ждать, как баран своего часа, когда тебя зарежут, я не собираюсь. И еще одно, паника в нашем деле не самый добрый друг и помощник.

– Прасковья – окрикнул Самсон девушку.

Параша остановилась и подождала, когда приятели догонят ее.

– Слушай, Прасковья, расскажи, что знаешь о попе – попросил Самсон.

– О Епимахе, что ли? – уточнила Параша.

– Что у вас еще другой поп есть? – огрызнулся Вазян.

– Вообще-то есть один, Нестор зовут, только он в яме сидит, третий год уж как.

– А чего он там сидит? – удивился Вазян.

– Посадили, вот и сидит – равнодушно произнесла Параша.

– Его за что? – полюбопытствовал Самсон.

– Он, ведьме, перед тем, как ее сожгли, грехи отпустил. Покаялась она перед смертью, но не в том, что ведьмой была. В этом не призналась, а он все равно отпустил ей грехи, перекрестил ее и сказал, да встретит тебя Господь на небесах.

– Он, уж поди, умер там за три года-то? – сочувственно произнес Вазян.

– Нет, живой еще – Параша улыбнулась, вспомнив, худосочного, тихого, добродушного Нестора.

– А ты откуда знаешь? – Самсон, прищурившись, посмотрел на нее.

– Тимошка, еду, да свечи туда опускает.

– А куда же он там в туалет ходит? – изумился Вазян – небось и не продохнешь?

Параша смутилась, ее щеки слегка налились краской. Она отвернулась и зашагала в сторону церкви.

– А что же Епимах? – не отступал от нее Самсон.

– Что вы ей богу ко мне пристали – насупилась Прасковья – было у нас в приходе три священника: Любомудр, Епимах и Нестор. Епимах с Любомудром поссорились, про то я вам толковала. Осталось два. Епимах, как от Любомудра избавился, объявил крестовый поход против ереси и ведьм. Много народа пострадало. Епимах многих проклял за связь с сатаной. А преподобный Нестор в тайне служил панихиды, по невинно убиенным. И грехи им перед смертью отпускал. Епимах поначалу не знал ничего, да и Нестора самого, вроде бы и не замечал вовсе. Отец Нестор тихий, кроткий, никогда голос не повысит, выслушает спокойно, а затем посоветует, что, да как сделать следует. Вскоре слухи поползли. Епимах вызвал к себе Нестора и кричал на него дюже громко, а затем епитимию наложил на преподобного. И все вновь встало на свои места. А был у нас охотник, Севастьян, хороший мужик, все в лес ходил, белок, лисиц добывал. Жена у него красавица была писанная, самая красивая в нашей деревне. И вот Севастьян в очередной раз в лес подался, дня на два, три. Жена дома осталась, хозяйство хорошее у них было, скотины много: две телочки, бычок, свиней штук пять, куры, козочки, в общем хватало. Епимах, стало быть, к ней пришел, что бы похулить ее, что, дескать, на исповедь не ходит. Снасильничал ее, соседи слышали, как она кричала, да отбивалась. Когда вернулся Севастьян, она возьми да расскажи все ему. А Епимах тем временем объявил всем, что она ведьма и своими бесовскими чарами соблазнила его, в грех ввела, что бы он никому не выдал их секрет.

– А что за секрет? – Вазян шел рядом, боясь пропустить хотя бы слово.

– То, что они вступили в сделку с дьяволом и потому у них скотина плодится. Ее в реку кинули, но она не утопла. Тут уж всем стало ясно, что она настоящая ведьма. Как раз Нестор ей грехи-то и отпустил, перед смертью.

– А что сделали с ней? – Вазян затаил дыхание в ожидании ответа.

Параша сурово посмотрела на него, затем отвернулась.

– Да, как что, говорю же, сожгли. Ведьма ведь.

– А Севастьян? – не выдержал Самсон.

– Он пил много, а потом бегал по деревне с топором, грозился Епимаха зарубить. А наутро нашли повешенного.

– Повесили? – не отступал, захваченный рассказом, Вазян.

Параша пожала плечами.

– Епимах сказал, иудин грех, а таких не отпевать, не хоронить на кладбище нельзя. Отец Нестор справил, таки, по нему панихиду, отпел его душу и сказал, яко бы не самоубийство это. За то в яму и угодил. Ну, вот и пришли. Только вы не думайте, что я вам это по секрету рассказала, секрета здесь никакого нет, все об том знают, только вслух не говорят. Так, промеж собой шепчутся, потому как боятся.

– А что же ты не боишься что ли? – взглянул на нее пристально Самсон.

– Как не бояться-то, боюсь.

– Чего ж рассказала?

– Дура, вот и рассказала, прости Господи.

Параша перекрестилась и отвесила поклон.

Деревянная, шатровая церковь, срубленная в лучших традициях русского зодчества, стояла на пригорке.

Одиннадцать небольших главок, были покрашены в желтый цвет и блестели на солнце.

– Архитектурный шедевр – со знанием дела произнес Вазян.

– В Кижах подобные стоят – заметил Самсон – я, когда в школе учился, мы ездили на экскурсию. Вообще это лагерь был летний, мы в палатках жили, на байдарках ходили. Организаторы предоставили нам такую возможность полюбоваться наследием старины. Церкви эти заброшенные были, службы там давно не проводились, просто, как памятник стояли себе посередь болот.

– Вообще – делово заметил Вазян – многоглавие, это чисто наше русское ноу-хау. По идее говорят, что мы приняли православие от греков, а вместе с культом и храмовые постройки. И первой такой постройкой был крестовокупольный храм – София Киевская. И наподобие ее в Новгороде тоже построили Святую Софию. Это то, что касается камня, но на Руси, в особенности на севере всегда были мастера плотницкого дела, благо руки есть и леса навалом. Эти мастера настолько усложнили храмовые постройки, что порой встречалось, до двадцати пяти глав, а то и больше. И привнесли в архитектуру, так называемый шатровый стиль, а стиль этот своими корнями обращен в глубокую древность, в языческие времена.

– Да, спасибо, я уже слышал про гипербореев – усмехнулся Самсон.

– Почему нет – хмыкнул Вазян – может быть и из гипербореи. Дерево ведь не камень, долго ли простоит, ну двести, триста лет, а если считать от гипербореи, то будет более тысяч десяти. И пирамиды то мхом обрастут в наших широтах, а про дерево и говорить не стоит. Это там, в египетских песках, ничего не делается, ни дороги не портятся, ни тебе пирамиды не рушатся. Нет там ни дождей, ни снега, один лишь песок.

У церкви толпилось много народа, шушукались меж собой, обсуждали дела, урожай, погоду. Тут же на земле сидели нищие, просили милостыню. Им подавали, кто ломоть хлеба, кто яичко, кто яблоко.

Затем двери церкви распахнулись и народ, как вялая, послушная река, потек в храм.

Внутри храма царил полумрак, пахло ладаном. Народа набилось так много, что невозможно было повернуться. Однако при всем этом стояла какая-то тягостная, невообразимая тишина. Было слышно, как потрескивают горящие свечи. Такое состояние длилось минут пять. Эти пять томительных минут для Самсона и Вазяна показались вечностью. Оба приятеля ощутили непонятное, странное, доселе не известное чувство, некий Божественный экстаз. Им показалось, что они прибывают где-то в космосе, распавшись на атомы, молекулы вещества, что это они и есть этот огромный необъятный космос, в котором пространство и время переплелись между собой, и растворились в стоячей воде, всепоглощающей вечности. И вдруг посреди всего этого благолепия, запел хор, возвращая Самсон и Вазяна на грешную землю.

– Иконостас очень старый – шепнул Вазян Самсону на ухо.

В этот момент, дверь алтарной части распахнулась, и оттуда вышел священник. Высокий статный мужчина лет шестидесяти, с длинной, слегка седой бородой. Черные курчавые волосы доходили ему до плеч. Одет он был в обычную черную рясу, на груди висел большой золотой крест.

Самсон увидел священника и вдруг вспомнил свое счастливое пионерское детство. Бабушку по материнской линии Анну Осиповну, истинную староверку, свято ненавидящую ни татар, ни евреев. Она на дух не переносила отца Самсона, Якова Иосифовича. Практически все свое беззаботное детство Самсон провел с бабушкой. Анна Осиповна была знатный кулинар. Всю жизнь она проработала поваром. И какая бы еда не выходила из-под ее рук, все превращалось в кулинарный шедевр. Часов в одиннадцать утра они садились пить чай с печением или бабушкиной стряпней. Самсон включал радио – допотопный радиоприемник с тремя программами. Штиц нажимал на кнопку номер три и беззаботная молодость с убеленной сединами старостью, потягивая чаек, ждали, когда объявят радиопередачу.

– Начинаем театр у микрофона – знакомым бархатным голосом возвещал диктор. Сегодня мы послушаем радиопостановку…

И далее называлось произведение и автор. Затем минуты две оглашали роли и артистов, принимающих участие в спектакле, и уже потом начиналось магическое действо. Бабушка и внук сидели тихо, словно зачарованные кролики перед говорящим удавом, с придыханием вслушиваясь в каждое слово. Как только звучала музыкальная пауза, бабушка тут же спрашивала Самсона.

– Ты в школу не опоздаешь, время-то уже?

– Нет, нет – шипел, как растревоженная змея Самсон – мы с двух, а сейчас всего половина двенадцатого.

Бабушка удовлетворенно замолкала, и они вновь принимались слушать постановку. По окончанию спектакля, Анна Осиповна обычно утирала платочком слезы и громко сморкалась. Порой и самого Самсона эти пьесы трогали до глубины души. И он, стесняясь своих слез, украдкой тер глаза и быстро удалялся к себе в комнату, брал портфель, целовал бабушку и отправлялся в школу.

Анна Осиповна всякий раз, перед тем как Самсону выйти на улицу, перекрестит его и словно заклинание произнесет:

– Господь с тобою, дитятко, ступай себе с Богом.

Бабушка каждую неделю ходила в церковь. А если случались праздники, то оставалась там на весь день, возвращаясь домой только под вечер. Самсона эти праздники никак не трогали, обычные дни и ничего более. Церковные праздники бабушка праздновала скромно, в одиночестве, лишь на пасху и рождество, она готовила много вкусной еды, но и в эти святые дни Самсон не чувствовал особой торжественности мероприятия и совсем не понимал, что такое празднуют. Совершенно по-другому билось сердце мальчика, когда наступало седьмое сентября, первое мая или чей либо день рождения. У бабушки дома собиралось много народа, садились за стол, ели, пили, а потом пели песни, русские народные. Бабушка была главной запевалой на всех подобных торжествах. Голос у нее был сильный, грудной, звучал мягко и в тот же момент очень выразительно. Как только Анна Осиповна заводила песню и вся честная компания подхватывала ее, дети вываливались из отведенной им комнаты и усаживались в коридоре, прямо на пол. Все слушали затаив дыхание, а если песня была знакомая, то иногда и сами подпевали.

Бабушка Самсона очень рано вступила во взрослую жизнь. Когда ей было четырнадцать лет отец, прадед Самсона по неосторожности застрелил свою жену. Это вышло случайно, нелепая шалость, привела к необратимым последствиям. Этот роковой случай произошел прямо на глазах молодой Анечки, она сильно перепугалась и убежала из деревни в город к родственникам. Родственники приняли ее радушно и проявили к ней заботу, даже хотели отдать молодое дарование учиться пению, но бабушка отказалась. Она устроилась посудомойкой на кухню при больнице, нужно было зарабатывать деньги. В шестнадцать лет Анна Осиповна вышла замуж и родила первого ребенка. Всего у бабушки Самсона было пять сыновей и одна дочь, его мама. Мама у Самсона в молодости была, глаз не оторвать, писаная красавица, вся школа, вся округа бегала за ней. Но бабушка держала дочь в строгости и ничего лишнего не позволяла.

Несмотря на то, что были времена социалистические, и церкви практически не функционировали; в одних располагались картофельные хранилища, из других понаделали кинотеатры, а прочие и совсем снесли. В учебных заведениях преподавали атеизм, и на рабочих местах, мягко говоря, не поощряли веру в Бога. Всех своих детей Анна Осиповна окрестила, да не просто в христианскую веру, а в ту, в которой состояла сама, в староверскую. Дома, в ее комнате стояли иконы и горела лампадка. Одна икона, которая более всего нравилась Самсону, висела на кухне в правом углу. Это была икона старинная века семнадцатого.

Когда Самсон учился в пятом классе, он как-то спросил у бабушки, кто изображен на иконе.

– Это Николай угодник – серьезно произнесла она – если ты что-нибудь у него попросишь, только нужно очень сильно этого захотеть, это сбудется.

Только это должна быть благая просьба, понял?

Самсон небрежно кивнул головой и убежал. Однако бабушкины слова запали ему глубоко в душу. И вот когда он нечаянно разбил дорогую вазу из китайского фарфора, подаренную маме на юбилей, Самсон забежал в кухню, посмотрел на икону и принялся шептать словно молитву.

– Николай угодник, помоги мне, заступись за меня. Я нечаянно ее разбил, я не хотел, я не нарочно. Сделай, пожалуйста, так, что бы мама не наказывала меня. Прошу тебя, прошу тебя.

И надо же, вечером, мама, узнав про вазу, даже не расстроилась.

– Ничего, бывает – сказала она и потрепала Самсона по голове.

В следующий раз юный Штиц просил у Николая угодника теплые зимние сапоги, в простонародье называемые – дутыши, или луноходы. В таких луноходах ходила половина школы, и каждый имеющий такую обувь был горд, и считался модным и крутым поциком. А Самсон к тому времени, ходил, как чухан в старой истоптанной обуви, называемой в обиходе – прощай молодость. Такая обувка была признаком бедности. Нередко ребят носивших подобную обувь дразнили нищими.

Самсон даже встал на колени перед иконой и про себя, и вслух, когда не было никого дома, просил Николая угодника, заветные, дорогие сердцу дутыши. Через неделю просьб и мольбы, свершилось чудо. В один из вечеров мама пришла с работы в приподнятом состоянии духа. Она обняла Самсона, поцеловала и спросила не надо ли ему чего. Мама получила на работе премию и была готова сделать сыну небольшой подарок.

Самсон чуть не закричал от счастья, внутри него все пело и ликовало.

– Мам – состроил он глазки – а можно дутыши?

– Что еще за дутыши и сколько они стоят?

Непонятное слово слегка напугало маму, она не знала, что это такое, но точно поняла, что это ни килограмм пряников и ни пластмассовый ковбой с пистолетом в руке.

– Это обувь такая, на зиму, у нас практически у всех в классе есть, только я, да еще двое ходим в «прощай молодости».

Мама села на стул, внимательно посмотрела на сына, тяжело вздохнула и произнесла:

– Ну, хорошо, а где их продают?

– В доме обуви – не замедлил с ответом Самсон – только нужно поспешить, а то все разберут.

– Что с тобой поделаешь – улыбнулась она – собирайся, поехали.

Они долго стояли на остановке, ожидая трамвай, мама ежилась от холода, а Самсон, как обезьяна скакал вокруг нее. Наконец-то трамвай пришел, они залезли в последнюю дверь, и встали на задней площадке, держась за поручни.

Всю дорогу до магазина, Самсон не закрывал рта, нахваливая эти уникальные чудо дутыши, и замолк лишь тогда, когда они вошли в магазин.

Мама взглянула на цену и призадумалась. Пока она размышляла, как же они будут коротать этот месяц, если она сейчас отвалит приличную сумму за эту марсианскую обувь, Самсон с довольным лицом уже расхаживал в коричневых лунаходах по магазину, шаркая сапогом о сапог. В одном этом звуке, заключалась, какая-то таинственная магия, исходящая от этой обуви.

Как сладостно отзывался этот звук в трепещущем сердце мальчика.

– Ну, как, не жмут? – спросила мама с надеждой в голосе, что сыну обувь не подходит.

– Ты что, это же дутыши – произнес он сакраментально, словно бы то, что называется дутышем, не может жать, ни при каких обстоятельствах.

– А цвет, какой-то он не очень – не оставляла попытки отговорить его мама.

Но Самсон не то что бы слушать про размер, цвет и прочую ерунду, он даже и снимать не хотел, эти чудесные, новые, модные сапоги.

– Во – показал он большой палец – чинно.

– Это очень дорого – сказала она напоследок, потеряв всякую надежду отговорить сына.

Самсон скорчил такую обиженную мину и даже чуть не расплакался прямо там, в магазине. Мама заметив, как переменился ее сын, сердито произнесла:

– Я не сказала, что мы не купим.

Самсон слегка просветлел.

– Ты должен будешь закончить четверть без троек – выдвинула свои условия мама.

– Закончу.

– Пообещай мне – строго сказала мама.

– Обещаю, обещаю, обещаю.

Самсон не в силах сдерживать радость, расплылся в довольной улыбке.

На следующий день он стоял перед иконой и долго благодарил Николая угодника, за это явленное ему чудо.

По вечерам, Самсон стал с любопытством слушать, бабушкины рассказы о Иисусе Христе сыне Божьем и если что-то не понимал, то спрашивал, а бабушка, как могла, растолковывала внуку.

В один из подобных вечеров, она предложила Самсону пройти обряд крещения или попросту говоря покреститься.

– Как это? – удивился он.

– Что как – нахмурилась бабушка – возьмем двух крестных, придем в церковь, и батюшка окрестит тебя. Я тебе куплю крестик.

– Ты что бабуля – испугался Штиц – мне нельзя, я же пионер.

– Балбес ты, а не пионер – насупилась бабушка.

И вопрос сам собой отпал. В следующий раз эта проблема всплыла на поверхность, когда из-за границы приехала племянница Анны Осиповны, дочь двоюродной бабушкиной сестры, тетя Таня. Она после войны вышла замуж за пленного немца, а когда объявили амнистию для попавших в плен фрицев, они вместе с мужем уехали на постоянное место жительство в ФРГ. Не было секретом, что когда тетя Таня приезжала на родину навестить родственников, за ней всюду, неустанно следовали два кгбшника. Ей строго настрого было запрещено без ведома этого комитета куда либо ходить, обо всем она должна была предупреждать заранее в письменной форме.