Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Глава 23

Рано утром, как только запели петухи, гроб с телом барина отвезли на телеге в церковь. Несмотря на столь ранний час, весь деревенский люд собрался перед храмом.

Вдова с дочерью и зятем, сопровождавшие покойного, проследовали за гробом, все остальные, провожающие в последний путь своего благодетеля, остались стоять на улице. Вазян пришел вместе с Парашей, они молча устроились в толпе, послушно ожидая конца процессии.

Толпа жужжала, словно пчелиный рой, обсуждая последние события. Роптали старики – что же теперь будет, как жить? Молодой барин кровожаднее волка, да к тому же пришлый и с новым управляющим они должно быть одним миром мазаны.

Вдруг все разом замолчали, словно увидели призрак. К церкви не спеша подходили двое. Один из них был одет в черную монашескую рясу, длинная седая борода доходила ему до пояса, голова была покрыта капюшоном. Черноризец слегка прихрамывал, опираясь на деревянный батожок. Рядом с ним шел Самсон. Они подошли к церкви и остановились. Безликая серая масса смотрела на них затаив дыхание. Монах перекрестился на храм и поклонился.

– Мир вам, братья и сестры, – обратился он к народу – храни вас Господь.

Монах благословил толпу крестным знамением и низко поклонился. Голос его был негромкий, хрипловатый, однако, столько в нем было, какого-то потаенного внутреннего тепла, искренней простоты, что каждому из находившихся там показалось, именно к нему обращается этот худосочный, непонятно откуда взявшийся старец.

Толпа потихоньку начала оживать.

– Кто это?

– Что за странник?

– Откуда взялся этот монах?

– Быть может, это сам Христос?

Шептались меж собой, напуганные люди.

И вдруг из толпы, словно из темного леса вышла Прасковья. Честной люд вновь притих. Параша приблизилась к монаху и негромко произнесла.

– Благослови, отче, рабу грешную.

Она опустилась на колени и низко склонила голову.

Чернец перекрестил девушку.

– Будет, встань с колен – священник помог ей подняться – дай хоть полюбуюсь на тебя Парашенька.

Прасковья поднялась и взглянула своими голубыми, полными слез глазами в простодушное, по-детски наивное и чересчур доброе лицо священника.

Он вновь перекрестил ее и поцеловал в лоб. Прасковья схватила его руку и припала к ней губами.

– Ну полно, полно – высвободил монах аккуратно руку – какая красавица ты стала.

– Это же Нестор!

– Нестор!

– Нестор! – оживилась толпа.

Люди по очереди подходили к монаху и просили благословения. Он благословлял их, освещая крестным знамением, повторяя для каждого одни и те же слова: Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Словно бы и не было этих долгих, тягостных лет заточения, Нестор вновь почувствовал себя нужным не только Богу, но и людям. Этим добрым христианам, которые несколько лет назад, плевали в него, кидали камнями, смеялись и кричали – «На кол его, на кол!!!». И лишь каким-то чудом священнику посчастливилось уйти от мучительной смерти. В самый последний момент, барин распорядился посадить его в яму.

Нестор благословлял этих людей и в душе его не было ни ненависти к ним, ни даже капли упрека, лишь огромная вселенская любовь, словно лучи от солнца, переполняла его, освещая все вокруг.

Люди были так увлечены, что не заметили, как открылись двери храма и из них вышел Епимах. Взгляд его был грозен, а лик свиреп. Он раздувал ноздри, словно разъяренный бык.

– Господи – закричал он, подняв руки к небу – это стадо овец твоих. Не дай им Господи свернуть с пути истинного, укрепи веру их, спаси их Господи!

Затем Епимах окинул своим грозным взглядом толпу и громогласно забасил.

– У кого благословения просите? У еретика. Чем прельщаетесь? Бесовскими речами. Али не ведаете, что сей Иуда дьяволу продался, за то и был в яму помещен до конца дней своих, дабы искупить послушанием и молитвой, неискупимый грех. Но сатана не спит, он искушает вас.

Он многолик, хитер и опасен. Покайтесь. Он – Епимах ткнул пальцем в сторону Самсона – знает, как и мы все, что власть Богом дана, поэтому и убил барина. А на его место поставил зверя, приспешника сатаны.

Самсон без страха сделал шаг навстречу Епимаху, словно на дуэли по команде – «сходитесь».

– О чем ты толкуешь монах, я никак не пойму. Кто приспешник Сатаны – Гришка? А кто этого зверя сосватал за дочь барскую, расскажи людям? – закричал Самсон, расплачиваясь той же монетой – Не управляющий ли Демьян пригрел и сделал из него зверя? И не ты ли, святой отец, пред этим народом, публично читал предсмертное письмо, не ты ли узнал руку барина? Кто принуждал тебя в тот момент, дьявол?

Скажи мне люд честной, кто продал душу лукавому, тот, кого посадили в яму за то, что грехи перед смертью отпускал, или тот, кто безнаказанно насильничал и отправлял на кол именем Божьим? И разве Богу было угодно, чтобы ты Епимах отказался от своего родного, кровного дитя, проклял его, а затем со свету сжил? И кого ты просишь покаяться, их, чьи жены практически все прошли через барскую постель или постели его холуев, их, чьи спины не успевают заживать от кнутов и батогов? Кому нужна такая власть, Богу или тебе?

Самсон, как заправский оратор, разносил Епимаха в пух и прах. Врач играл роль обвинителя и у него это очень вдохновенно и убедительно получалось.

– И еще ответь на один вопрос, нет не мне, народу, православным, собравшимся здесь. За что ты посадил Нестора в яму? За отпущение грехов? Но разве не сказал Господь – «не судите, да не судимы будете»? Разве не призывал он прощать? Неужели же Нестор, отпуская грехи перед смертью, делал что-то неугодное Богу?

В чем его неискупимый грех? Пред кем он провинился перед Богом или же перед Епимахом? Кому было угодно, что бы Нестор сидел в яме, Епимаху или Богу?

Самсон шел на конфликт, вполне осознавая, что это решающая схватка, битва не на жизнь, а насмерть. И если он проиграет, то погубит не только себя, но и Вазяна, и Гришу со всем его семейством и даже этого кроткого блаженного монаха. Штиц пер как танк, напролом, понимая, что он чужой, для этого темного, забитого сброда.

И если чаша весов хотя бы на миллиметр склонится в сторону Епимаха, толпа разорвет и Самсона и его друзей, точно так же, как расправилась с Демьяном.

– Изыди Сатана – в бешенстве заорал Епимах на Самсона – иди туда откуда пришел. Убирайся к тому, кто тебя послал. Изыди в ад.

Епимах был страшен в своем гневе, он весь покраснел от натуги, вены на лбу и шее вздулись, волосы растрепались. Брызжа слюной, священник орал, и махал руками во все стороны, словно отбиваясь от растревоженных ос.

– Это дьявол, убейте его, а иначе он утащит вас с собой в ад. Вы все сгниете заживо и геенна огненная пожрет вас, как черви падаль. Ужели я не изгонял из тела этого дьявола? И воспела моя душа и обрадовалась тем, что спас, сохранил для Господа душу заблудшую, вырвал из лап сатаны. Но нет, вернулся бес и семерых за собой привел. Сжечь его! – что есть мочи заорал Епимах, указывая пальцем на Самсона – сжечь дьявола и всю его свиту. В огонь их.

– В огонь! – взревела толпа – в огонь!

«Ну, все – подумал Самсон – умру, как коммунист. Самое печальное – не за родину, не за жену, не за детей, даже не за коммунистическую партию, а так глупо и бездарно пострадаю за жадность свою. Денег в легкую захотелось срубить. Вот тебе бабушка и юрьев день».

Возбужденная толпа уже была готова броситься на Самсона, словно свора борзых на зайца и в этот момент вышла Параша, заслонив собой еретика.

– Он ни при чем – произнесла негромко Прасковья.

– Он ни при чем – закричала она, насколько хватило сил, стараясь остановить жаждущую крови толпу.

Народ слегка притих.

– Убейте и меня, так же как убили моего сына. В чем провинился перед вами беззащитный младенец? В том, что вот он его отец – Параша указала пальцем на Епимаха – этот жирный боров обесчестил меня и приказал молчать, а иначе меня бы сожгли, как и мою мат

И всем объявил, что я гулящая девка и всякий приходил ко мне в любое время, и без труда мог овладеть. А этот пришлый – Прасковья слегка повернулась к Самсону – которого вы окрестили дьяволом и собираетесь сжечь, даже не дотронулся до меня. Он человека увидел во мне, человека, а не кусок мяса.

Параша кричала будто в горячке, слезы ручьями текли по лицу, разъедая глаза. Она задыхалась, все ее хрупкое тело тряслось от чудовищного напряжения.

Изнеможенная девушка упала на землю и завыла в голос.

Толпа молчала, лишь Параша ревела белугой, содрогаясь всем телом.

Нестор опустился на колени перед рыдающей девушкой.

– Успокойся дитя мое, все обойдется. Бог не оставит нас, успокойся – гладил он ее по голове.

«Ай да девка – подумал Самсон – низкий тебе поклон. Теперь и сам не плошай».

– Кого же вы больше боитесь, православные, Бога или Епимаха? – вновь обрушился на мозг крестьянства Самсон – В кого вы веруете, в Иисуса Христа или в Епимаха?

– А ты сам-то в кого веруешь? – раздался голос из толпы.

Самсон окинул этих диких, на все готовых людей взглядом и театрально рванул на груди рубаху. На его лишенной от природы волос груди, на тонкой цепочке, висел серебряный, православный крест.

– В Господа нашего Иисуса Христа и в Святую Троицу верую. А в Епимаха я не верую. Вы можете убить нас, это не составит труда, но так и останетесь жить в страхе, бояться за свою жизнь, за жизнь своих близких, вечно тыча пальцем в соседа. Либо…

– Что, либо? – вновь раздался голос из толпы?

– А вот что, если вы христиане, то первая из заповедей гласит – не убей. Довольно смерти и крови. Барин умер и достаточно вам страдать, пора начинать жить, как свободные люди, а ни как рабы.

– Уж лучше старого, чем Гришку – выкрикнул кто-то из толпы, и вновь загудело со всех сторон.

– Гришка вами управлять не будет – попытался перекричать народ Самсон.

– Во как. А кто ж тогда, теперича он барин, али нет?

– Вы сами станете управлять, сообща.

– Как это?

– А так, выберете сами несколько человек, тех кого считаете достойными и они станут решать все вопросы. А провинятся, будут ответ держать, не перед Гришкой или мной, а перед теми, кто их назначал, перед людьми. И вы вправе будете оказать им доверие или же, наоборот, поставить на эту должность другого. Такая власть от людей верующих в Бога, живущих по его заповедям, а значит от самого Бога.

– А ты что делать будешь? – раздался чей-то бабий голос.

– А то же что и вы, жить. Жить не боясь ни Епимаха, ни Гришку, лишь гнева Божьего, да поступка неправедного.

– Не слушайте речей ехидны, братья, ибо лжет он – забасил Епимах.

Но в тот же момент получил от рыжебородого в зубы и рухнул на землю.

– Стой – что есть мочи заорал Самсон, останавливая, готовую кинуться на поверженного священника, разъяренную толпу.

– Вы же люди, а не звери! Довольно смерти. В яму его, пусть там замаливает свои грехи.

– В яму, в яму – заликовала толпа – И Гришку вместе с ним, пущай посидит и остынет.

– В яму, в яму!

Самсон хотел заступиться за Гришу, но вдруг в толпе совершенно случайно увидел Вазяна. Арнольд пристально смотрел на врача и еле заметно поворачивал голову то вправо, то влево, как бы давая понять другу, не делай этого, ты все испортишь, погубишь и себя и нас.

Самсон промолчал. Гриша отсиживался в церкви с женой и тещей. Двое дородных молодцов насильно вытащили его из храма.

– Послушайте – не выдержал Самсон – пусть он прилюдно покается в своих грехах и отпустим его с миром. Вы все слышали последнюю просьбу умершего.

– Как же так, отец родной – недовольно выкрикнули из толпы – что же получается, что он новым барином будет? А ты говорил, вот только что-де сами мы себе хозяева и нет никого окромя Бога над нами.

– Это что же Епимаха в яму, а этого злыдня отпустить? – раздалось с другого конца.

– Рука руку моет – подхватил чей-то голос.

– Вам решать – гаркнул Самсон.

– В яму – завопила толпа.

– На кол его, на кол! – раздалось с разных сторон.

– На кол – взревело дикое безумное стадо – на ко-о-ол!

Самсон вновь взглянул на Вазяна. Арнольд, опасаясь оставаться в толпе, поскорее вышел и присоединился к Самсону.

– Еще один – словно камень, полетело в спину искусствоведу.

– Люди добрые – обратился Вазян к народу – в вашу деревню мы попали совершенно случайно. И если покажите дорогу, в тот же момент мы покинем вас навсегда. Дома нас ждут жены и дети.

– Ишь чего захотели, делов натворили и в кусты.

– На кол их всех!

– На кол! На кол!

– Тьфу – в сердцах плюнул, ощетинившийся словно еж, готовый принять удар Самсон – прощай Вазян. Тянули тебя за язык?

– Сам хорош? – огрызнулся в ответ Арнольд – на кой хрен ты… Не об этом сейчас думать нужно.

– Поздно уже думать – приготовился к смерти Самсон.

Толпа словно паук, ползущий к попавшейся в сеть мухе, угрожающе подступала к чужакам. Но вдруг остановилась и затихла.

Приятели, уже успев мысленно попрощаться с жизнью, замерли не понимая, что происходит. Самсон невольно обернулся.

Чуть позади от них стоял Нестор, подняв два пальца. На его голове уже не было капюшона. Белые, словно чистейший снег, волосы, развевались на ветру, спускаясь ему на плечи.

Ликом он был красив и серьезен, словно сошел в мир божий с древних икон.

– Я прокляну вас, если тронете этих странников – сказал он спокойно, без всякого крика и надрыва. – Негоже бесноваться на похоронах христианина. Нужно придать его тело земле и помолиться.

Нестор опустил руку.

– А что же с Григорием? – кто-то несмело спросил из толпы.

«Какого черта – подумал Самсон – там его, по крайней мере, хоть не убьют».

– Вместе с Епимахом в яму – скомандовал Штиц и несмотря на Гришу, направился в церковь. Вазян последовал за ним.

Народ молча расступился. Они, гордо, как триумфаторы прошли сквозь покорную толпу и скрылись в храме. В полумраке церкви, рядом с гробом стояли вдова и дочь покойного барина. Лиза, как мать, была одета во все черное, глухая непроницаемая вуаль скрывала, опухшее, обезображенное синяками лицо.

Женщины тихонько плакали, то и дело крестясь, что-то бормоча себе под нос. Самсон заметил испуг на лице барыни.

– Что с нами будет? – негромко спросила Лиза.

– Ничего плохого с вами не случится – успокоил их Самсон.

– А где мой муж?

Лиза, в отличие от матери сохранила присутствие духа.

– В яме, вместе с Епимахом – виновато произнес Штиц – я сделал все, что мог. Но прошу вас, не нужно отчаиваться, в данной ситуации, ему там будет безопаснее. Пройдет время, все уляжется и мы вернем его вам.

В церковь вошли шесть мужиков.

– Будем выносить? – спросил один из них.

– Да, пора уже.

– Нет, нет, нет… – запричитала барыня – на кого ж ты нас оставил, соколик мой ненаглядный, как же, как же мы без тебя.

Она наклонилась к покойному, обняла его и принялась целовать.

– Мама, мама, не надо – попыталась оттащить от гроба рыдающую мать Лиза.

На помощь ей пришел Самсон.

– Успокойтесь, я вас прошу. Жизнь продолжается.

Они с Лизой приподняли воющую барыню и слегка оттащили от гроба.

Самсон кивком головы дал знак мужикам, чтобы выносили. Все шестеро, с разных сторон, подошли к гробу.

– Нет – завизжала барыня и дернулась обратно, но сильные руки Самсона удержали ее.

– Маменька, маменька – причитала, рыдающая Лиза – не надо, маменька, не надо…

Барышня еле стояла на ногах. Маменькины вопли, словно разряды тока причиняли ей нестерпимую головную боль, отдающуюся во всем теле.

Мужики, подняли на полотенцах гроб и вынесли его из церкви. Следом шел Самсон, ведя обезумевшую от горя барыню. Рядом семенила всхлипывающая Лиза, замыкал процессию Вазян. Народ без особого пиетета, скорее всего, просто из чувства стадности, присоединился к ним. Толпа шла неспешно, шушукаясь меж собой, обсуждая барина, пришлых, выборы, дальнейшую жизнь.

Барина похоронили за храмом, на кладбище. Несколько человек из собравшихся кинули на крышку гроба по горсточке земли, затем землекопы в считаные минуты засыпали могилу и водрузили крест.

Никанор прочитал заупокойную молитву.

– Я прошу всех собравшихся – возвестил Самсон – направиться к дому барина, там, на улице накрыты столы, чтобы помянуть вашего хозяина.

Пренебрежительно произнес он последние два слова.

– Ненавижу поминки – сухо сказал Вазян, провожая взглядом суетящийся народ – жил человек, жил вдруг помер и дела до него никому нет. Из разряда, вчера на моих глазах кошка под машину попала. Ах, ох, ой-ой-ой! И плавно перешли к погоде. Но человек не кошка, тут ахи вздохи можно растянуть, посмаковать их, за сытным обедом, хорошенько выпить за покойного, ну а уж после песен погорланить.

Лиза смотрела на Вазяна и облик ее менялся прямо на глазах. Из заплаканной, убитой горем девочки, она превратилась в волчицу, готовую прыгнуть и вцепиться в горло Арнольда, мертвой хваткой. Однако никто ничего не заметил, так как черная вуаль надежно скрывала выражение лица юной барыни, а сама она лишь отошла в сторону, до боли сжав ладони в кулаки.

– Ты неправ Вазян, – негромко произнес Штиц, чтобы не привлекать к себе внимание толпы – есть обычаи, которые нельзя нарушать. Так заведено нашими предками. Это собак и кошек, пусть и любимых, засыпают без поминовения, а человека должно помянуть, выпить и закусить. А то, как ведут себя люди на поминках, так это от них самих и зависит. И давай оставим этот разговор.

Вазян сплюнул.

– Как скажешь – и зашагал вслед за толпой.

Поминки, на удивление, прошли тихо, без лишнего пафоса и закончились глубокой ночью, когда было все выпито и съедено.

Под покровом звезд, сопровождаемые лаем собак, тут и там звучали песни.

Несколько пьяных мужиков, не сошедшихся во мнении по поводу нового управляющего, выясняли промеж друг друга отношения.

Барыня, закрывшись у себя в комнате, совершенно обессиленная, спала. Лиза лежала на кровати в полной темноте и тихо плакала. Ей было жалко себя, свою бездарно проходящую жизнь, папеньку и, конечно же, ее мужа, бывшего менеджера среднего звена, Гришу Гвоздева. Лиза не знала любит она его или нет, и, вообще, что такое любовь, однако, наученная материнским примером, понимала и принимала для себя то, что уже не принадлежит ни родителям, ни себе, а только мужу, вся без остатка и душой и телом.

– Гриша, милый мой, родной – шептала она, как молитву в сумраке полночной тишины и горячие соленые слезы жгли ее лицо.

Глава 24

Вазян с Парашей вернулись домой. Арнольд присел на крылечке, Парасковья вошла в избу. Искусствовед смотрел на причудливые формы облаков и ощущал внутри себя какое-то очень странное чувство. «Наверное – это и есть счастье» – подумал он, вдохнув полной грудью свежего, спелого, дурманящего голову воздуха. Вазян был счастлив, оттого что вновь увидел это небо, солнце, эти чудо облака, никто его не посадил на кол, не высек батогами. Он был счастлив, потому что жил, дышал полной грудью, любил Парашу, тем, что сильный и мудрый Самсон перехитрил всех и прыгнул из ямы в мэры этой деревни. Арнольд смотрел на небо и улыбался блаженной отрешенной улыбкой, словно тихо помешанный. На крыльцо вышла Параша.

– Я баню затоплю, вам помыться нужно, а то запаршивели зело – как-то строго, словно бы упрекая Арнольда, произнесла она.

– Это я с удовольствием – улыбнулся Вазян, не придав ее тону значения – ты очень красивая Прасковья.

Румянец вспыхнул на щеках Параши, она опустила глаза и улыбнулась.

– Правда, правда, не знаю говорил ли тебе кто это или нет, но ты очень красивая.

Параша молчала, Вазян заметил, что девушке немного не по себе от его комплиментов.

– Нет – сухо произнесла она – вы первый.

Вазян окинул ее любовным взглядом, и ему почему-то вспомнилась первая любовь, плоскогрудая, длинноногая Наташка. Хрупкая, слегка застенчивая, с маслянистыми блядскими глазами непонятного цвета. Они познакомились на квартире у приятеля Вазяна Яшки. Яшка был юношей из числа так называемой золотой молодежи. Он жил без родителей, один, в его большой, уютной квартире, вечно тусовали какие-то странные личности с кольцами в носу и ушах, причудливыми татуировками на теле.

Они выпивали или курили травку, вели философские беседы обо всем на свете: Бодлере и Че Геваре, индейцах Майя и фильмах братьев Коэн, о музыкальных стилях и направлениях, о театре и моде, о бомжах и проститутках. Всякий раз, кто-то уже побывавший здесь, тащил знакомых. Яша вечно ворчал – «говно не приходит одно, оно приводит своих друзей». Кто-то, попав сюда однажды, оставался надолго и, бывало, месяцами жил, на квартире у Яши, кому-то хватало одного раза.

Один из его товарищей лежал вместе с Яшей в больнице. Этот приятель, как и Яша косил от армии. Там они и познакомились. А затем он привел Вазяна к Яше. Арнольду очень понравился Яша и его квартира, а главное – тот дух, что настоялся в этой квартире, словно коньяк в дубовой бочке. Это был дух вольности, дух праздника, сумасшедший дионисийский дух творчества, замешанный на вине и сексе. Это была его стихия и Вазян чувствовал себя в ней словно рыба в воде.

В тот вечер, когда появилась Наталья, Арнольд хорошо принял на грудь и возбужденный алкоголем стал читать свои стихи. Девушка сидела молча в углу, потягивая мартини, и загадочно улыбалась, словно леонардовская Джоконда. Ей явно нравилась эта компания и царившая здесь атмосфера раскованности, непринужденного общения, некой бомондной тусовки. Девушка словно бы окунулась в иной мир, мир непризнанных гениев, поэтов, художников, философов, музыкантов, в бурлящий котел маргинального искусства.

Она так устала от обыденности скучных, серых дней, ей обрыдла тупоголовая шпана, корчащая из себя крутых бандитов, задроченные работой на заводе приятели, только и знающие, что болтать о бабах, водке, да о драках. А тут, среди этого тусовочного шабаша, Наталье показался каким-то далеким и совершенно чужим ее парень, в которого, как ей казалась до этого момента, она была влюблена. Он служил в армии, во внутренних войсках.

– Виноват военкомат – всякий раз любил приговаривать ее парень, как только речь заходила о службе.

Наталья познакомилась с ним совершенно случайно, на дискотеке. Артем, так звали доблестного воина, и еще два сослуживца ушли в самоволку, солдатам захотелось развлечься. Выпили водки, завалили на дискотеку и сняли там телок, все просто и банально, как дважды два – четыре. Одной из этих снятых девчонок и была Наталья. После той ночи, Артем стал приходить к ней домой по субботам.

Их часть находилась на территории города, для Артема не составило труда договориться с командиром, тот беспрепятственно отпускал бойца, за литр водки, каждую субботу в увольнение.

Наташе сразу приглянулся Артем. Он был статный, подтянутый, симпатичный, серьезный и рассудительный молодой человек. Этот парень являл собой крайнюю противоположность, бывшим до него у Наташи сопливым трахальщикам, у которых был один только ветер в голове.

Артем четко знал, чего он хочет от жизни, чем будет заниматься после армии. Это был настоящий мужик, с очень прочным стержнем внутри. Наталье было спокойно рядом с ним. В одну из суббот, когда Артем в очередной раз пришел к Наталье, во дворе на него наехала местная шпана. Солдат без труда раскидал всех, как щенков. Подобрал с земли букет цветов, мешавший ему драться, отряхнулся, поправил одежду и вошел в подъезд. Наташа за всем этим, не без гордости, наблюдала из окна.

Местная шпана зауважала Наташкиного хахаля и даже «паровоз» всего района, проживающий в их дворе, пожимал ему руку при встрече. Наташа непросто гордилась, она восхищалась Артемом, уважала и немножко боялась его. Родители девушки отнеслись к их союзу с пониманием и уважением. Маме сразу приглянулся этот серьезный молодой человек, а папа занял позицию невмешательства в жизнь своей дочери.

Отец, как только Артем появлялся на пороге их дома, пожимал служивому руку и шептал на ухо, так, чтобы не услышала жена:

– Зятек, сбегай за водкой, трубы горят. Возьми чекушку.

Первое время Артем ходил, не смея отказать будущему тестю, а потом уже стал сразу приносить с собой Петру Ивановичу заветную чекушку, как плату за вход в его жилище.

Отец Натальи, как любой выпивающий человек, алкоголиком себя не считал, по этой причине первые тридцать грамм, они употребляли вместе с зятьком, закусывая украинским борщом или наваристым жирным рассольником. Мать Натальи за 20 лет брака, научилась готовить различные супы, каши, запеканки, холодцы, салаты и прочие вкусности на самом высоком уровне.

Она нигде не училась поварскому искусству, однако знала все тонкости ремесла и, более того, для каждого блюда имела свой секрет, совою тайную изюминку, благодаря чему яства из-под ее рук выходили по-настоящему королевскими и могли украсить любой стол, удовлетворить самый взыскательный, тонкий и изысканный вкус.

– Спасибо – благодарил Артем, поднимаясь из-за стола – у вас, как всегда, вкус на грани фантастики, нигде и никогда не едал вкуснее.

На что мать Натальи лишь махала рукой и грустно улыбалась, какой-то замученной неестественной улыбкой.

– Чего-то мало ты поел – всякий раз отвечала она ему на любезности.

Затем Артем и Наташа закрывались в комнате и до вечера придавались плотским утехам.

Изголодавшийся по женским ласкам солдат, старался вовсю, вкладывая в это приятное и полезное для молодого здорового организма дело, всю энергию, все силы, всего себя. К вечеру оба партнера превращались в изможденных, усталых, немощных, но вполне довольных и счастливых людей. Даже марш броски на двадцать километров не выматывали Артема так, как эти активные субботние дни. Любил ли он Наталью? Возможно, она была ему нужна, как измученному жаждой путнику глоток воды, как воздух, как сама жизнь.

Он ждал этих суббот, словно узник освобождения, и не только плоть влекла его, сексуальные потребности молодого организма, а что-то большее. В этой семье Артем забывал обо всем на свете: о придурке старшине, о садистах дедах, не пропускающих ни одной удобной возможности, для того чтобы унизить человеческое достоинство новобранцев, о набившей оскомину солдатской каше, о невыносимой казарменной вони и о многом другом, с чем приходилось ему изо дня в день сталкиваться.

Они лежали с Наташей, прижавшись друг к другу обнаженными телами, и мечтали о семье, детях, о том, как поедут в Крым, и будут купаться в море да лежать на песке.

И вот в одну из пятниц, быть может, 13-го числа, Наташа познакомилась с Вазяном и осталась на ночь в Яшиной квартире. Как обычно веселье там длилось до утра. С первыми лучами солнца народ стал расходиться по комнатам, по углам, в поисках ночлега. Наталья легла рядом с Вазяном на пол, укрывшись старым, засаленным пледом.

Новоявленные любовники долго целовались, ласкали друг друга и, наконец, выбившись из сил, уснули. Наталья проснулась глубоко за полдень, часа в три, а Вазян и того позднее. Большинство народа уже разошлось по домам. Осталось лишь четверо постоянных обитателей этой квартиры, давних друзей Яши.

Помятые, похмельные сидели они молча на кухне и дымили, не выпуская сигарет изо рта. Тягостная похмельная меланхолия прослеживалась буквально во всем: во взглядах, в жестах, в едком густом табачном дыму, заполнившим кухню.

– Наташа, нам домой пора – негромко, но очень настойчиво произнесла ее подруга Таня.

Наталья грустно покачала головой и виновато взглянула на Арнольда.

– Куда вам спешить-то – незамедлительно отреагировал Вазян – сегодня суббота, щас сбегаем в магаз, посидим, песни попоем.

– То-то и оно, что суббота – Таня зло посмотрела на подругу.

– Суббота, суббота, сама знаю – огрызнулась Наталья.

– Пойдем на пару слов.

Наташа и Таня закрылись в ванной и минут двадцать, что-то обсуждали, не выходя оттуда. Затем разгоряченная, явно очень расстроенная Таня вошла в комнату. Вазян в одиночестве сидел на диване, смотрел в окно и курил. Девушка, надеясь на то, что Арнольд как-нибудь повлияет на подругу, все ему рассказала о существующем положении вещей.

Арнольд выслушал эту душещипательную любовную историю и сухо произнес:

– Я ее не держу.

– Ты не понимаешь – продолжала давить на него Таня – такой человек, как Артем, готов на все буквально на все.

Это прозвучало угрожающе, Таня явно хотела запугать Вазяна и он слегка повелся на это, ему стало не по себе.

– Слушай, Таня, от меня то ты чего хочешь? – зло рявкнул на девушку Вазян и закурил новую сигарету.

Арнольду не очень улыбалось, разбираться с каким-то отмороженным воякой.

– Чего я хочу – почувствовав в Вазяне некий надлом, повысила голос Таня – а то, чтобы ты ей сказал, что пора домой.

– Возьми и скажи сама, если тебе так надо, а меня оставь в покое. Ваши дела, приятели, мамы, папы меня никак не интересуют, сами решите свои проблемы, окей?

Арнольд выпустил колечками дым и затушил сигарету.

Татьяна, поняв, что дальнейшее запугивание ни к чему не приведет, оделась и ушла, хлопнув дверью.

Арнольд расположился на диван и укрылся пледом. К нему подошла Наташа и прилегла рядом.

– Почему ты не ушла вместе с подругой? – негромко спросил он.

– Не захотела – она положила голову ему на грудь.

Вазян покусывал нижнюю губу и смотрел в потолок, размышляя про себя:

«Это ее выбор, насрать мне на этого солдата. Я его не знаю и знать не хочу. Будь что будет».

А вечером вновь набежала уйма народа с вином, с закуской, с травой. Сидели на кухне, пили, курили и пели.

Вазян вновь читал стихи, а затем они с Наташей уединились в хозяйской спальне и до утра занимались сексом.

Яша не раз подходил к двери стучал, кричал:

– Эй, Вазян, выметайся на хрен, я спать хочу!

Все было напрасно, увлеченные друг другом Арнольд и Наталья, словно бы не замечали ни стуков в дверь, ни криков, ни угроз. Лишь под утро, уставшие и изнеможенные, вышли они из спальни, предоставляя хозяину его законное место, а сами легли на пол и тут же уснули, укрывшись старым клетчатым пледом.

С той самой ночи, они практически поселились в Яшиной квартире, лишь изредка уезжали домой, для того чтобы помыться, переодеться, дать понять родным, что живы и здоровы. Вазян был на седьмом небе, любовь накрыла его с головой. Арнольд не знал, можно ли считать эту любовь первой, он уже был влюблен в одноклассницу, целовался с ней, трогал за грудь, и даже один раз засунул руку ей в трусы.

Однако то, что он испытывал с Натальей – весь спектр чувственных ощущений, всю гамму душевных коллизий, такого у него еще не было ни с кем. Вазян влюбился без памяти, он был весел и пьян без вина и крылья за спиной позволяли ему летать.

И вдруг в один прекрасный день, быть может, тоже в пятницу и может быть даже 13-го числа, вернувшись домой, Арнольд зашел в туалет помочиться. Расстегнув ширинку, он достал свой приборчик, поднатужился и тут же почувствовал невыносимую боль.

Страшная резь в мочеиспускательном канале, заставила его согнуться пополам и глухо застонать.