Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Глава 13

Вазян и Самсон вернулись домой. Не заходя в дом, уселись на крыльце.

– Курить до чертиков хочется – устало сказал Самсон, глядя в темнеющую синеву вечернего неба. – Первый раз я попробовал сигарету лет в пять. Помню, мы с приятелем нашли целую пачку, причем закрытая была, кто-то выронил, а мы сдуру подобрали. Вскрыли пачку, и давай понужать, баловались, дым пускали, толком не знали, как это делается, затягивались и тут же выдували целые клубы, маленькие такие облачка. Умора, честное слово. А потом, мне лет семь или восемь было, большие пацаны в детском саду учили, как правильно, курить. Просто там, где я жил, рядом стоял детский сад, на территории сада тусовались летом по вечерам. Те, кто помладше и те, кто постарше, в общем, все как у всех. Помню, затянулся, произнес «Аптека», как учили старшаки, и все, поплыл, закашлялся до слез, до тошноты. После этого до 18 лет и вовсе на табак не мог смотреть. А закурил уже после школы. Сначала мало курил, так баловался, понтов добирал, ну и втянулся, стал смолить по две пачки в день.

– Много бы я сейчас отдал за сигаретку – поддакнул Вазян.

– То-то и оно, что отдавать нам с тобой нечего, нет у нас ничего.

– Разве только жизнь – печально выдохнул Вазян.

– Ну уж нет, я свою так просто задарма не собираюсь отдавать, дудки. Мы еще повоюем.

Самсон произнес это спокойно, без всякой бравады, но голос его был тверд и решителен, словно врач готовился к новому поединку.

Из сарая вышла Параша с крынкой молока.

– Молочка парного не желаете? – тихо произнесла она, не поднимая головы.

– Слушай, Прасковья, а нет ли у тебя табачку, уж больно курить хочется? – устало спросил Арнольд, совершенно не рассчитывая на положительный ответ.

– Вы что? – не на шутку испугалась она – у нас никто не курит, грех это, запрещено.

Вазян протянул руку и сорвал пучок сорной травы. Он внимательно рассмотрел ее со всех сторон, покрутил, понюхал, пожевал и выплюнул.

– Прасковья – обратился Арнольд к девушке – а что это у вас за трава такая тут растет?

– Конопле – сказала она обыденно.

– Конопля? – удивленно переспросил Вазян.

– Ну да, мы масло из нее делаем, одежду, веревки, много всего.

Параша поднялась по крыльцу и вошла в дом.

Вазян сорвал новый пучок травы, размял его в руках, понюхал, затем лизнул, и глаза его заблестели. Он с нескрываемой улыбкой посмотрел на Самсона.

– Гляди, Самсон, какие тут ништяки растут. Кури сколько влезет и никто тебя за это не посадит.

– Не люблю я этого дела – мрачно произнес Штиц.

Калитка скрипнула, во двор вошел Демьян. Он, явно, был недоволен, произошедшим на поляне. Тяжелым взглядом управляющий окинул весь двор и со сталью в голосе произнес.

– Барин желает познакомиться, идемте.

– Что, опять туда же? – возмутился Вазян, отряхивая руки.

Приятели, пройдя уже знакомым путем, следуя за Демьяном, вошли в барские хоромы. На пороге, застеленном дорогим ковром, их встретили два лакея и проводили в залу. Помещение было большим и просторным, ни столов, ни стульев там не было, стояло одно большое кресло, наподобие трона и два, по правую и по левую сторону, поменьше. С высокого беленого потолка свисала огромная хрустальная люстра, на которой вместо лампочек горело такое множество свечей, что воздух в помещении был нагрет от них, как на черноморском курорте в купальный сезон, от яркого летнего солнца.

– Стойте здесь – тоном нетерпящим возражений, рявкнул Демьян и удалился.

Приятели вполне понимали, что не на блины позвал их барин.

«Но с другой стороны, Добрыня, пусть, верный и любимый пес хозяина, все ж был побежден в честном поединке. А победителей, как известно, не судят» – размышлял Вазян про себя. Он хотел обратиться к Самсону. Но тот, стиснув зубы, покачал головой в разные стороны, как бы предупреждая о том, что лучше помолчать.

Арнольд тяжело выдохнул и погрузился в молчаливое раздумье.

Штиц, увлекавшийся в институте психологией, решил для себя, что их ожидание – это всего лишь один из приемов, в большом арсенале психологических ломок, и этот прием называется пытка неизвестностью. Человека больше всего на свете пугает эта самая пресловутая неизвестность, когда ты ждешь и не знаешь, что с тобой будет дальше, убьют тебя или оставят жить, а может наградят большой сахарной репой, да еще и медаль дадут имени Сутулова. Врач смирился с существующей действительностью и стоял, молча ожидая, куда судьба-злодейка повернет на этот раз.

Через минут двадцать молчаливого томительного ожидания, в залу, словно на школьную дискотеку стал подтягиваться народ. Это были далеко не крестьяне. Мужики хоть и бородатые, но довольно опрятные, в чистых и дорогих одеждах входили, и каждый, подобно удару плети, одаривал стоящую в центре комнаты парочку, своим полным ненависти взглядом. Были здесь и те, трое, которые заставили Самсона, заколоть Добрыню.

Последними появился барин, его жена и дочь. Они вошли просто, без лишней помпы и расселись согласно местам, глава посередине, справа от него жена, слева дочь.

Все это сборище отдаленно напоминало боярскую думу, во главе с царем батюшкой – грозным Иванушкой.

Вазян вдруг вспомнил, что где-то читал о том, как к Ивану Грозному на прием пришел французский посол и не снял шляпу, перед царем, быть может, просто не успел, или не захотел. Только итогом стало то, что по приказанию Грозного, опричники приколотили шляпу гвоздем к французской голове. Арнольда, по непонятной причине, развеселил этот случай, да и все собрание и местный Иван Васильевич ему показались комичными персонажами, какого-то нелепого фарса.

Барин долго молчал, рассматривая новичков, затем прищурил левый глаз, словно яркое солнце ослепило его, и спросил:

– Как звать, величать и кто из вас кто? Говори ты – кивком головы он указал на Самсона.

– Я врач, Самсон Штиц – представился Самсон, не отводя глаз от пристального барского взгляда.

– Хорош врач – усмехнулся барин – тебя не лечить, а суд вершить надо бы заставить. Ну а ты?

Барин обратил свой взор на Вазяна.

– Арнольд Вазян, я аспирант.

Барин задумался, он явно ничего не понял из сказанного Вазяном, взглянул на Демьяна, за разъяснениями.

– Искусствам разным обучен, то бишь – объяснил, как смог управляющий.

– Угу – напряг лоб барин – как вам у нас?

Вазян с Самсоном переглянулись меж собой, совершенно не понимая, что здесь происходит.

По всей видимости, барина мало интересовал этот вопрос, не больше чем паука интересует, с какой целью к нему в паутину угодила муха.

– Как в сказке, чем дальше, тем страшнее – негромко произнес Вазян и потупил взор.

– Хорошо – удовлетворенно произнес барин, посмотрев на жену, затем на дочь.

– Как, значит, там тебя? – он вновь обратился к Арнольду.

– Вазян – подсказал Демьян.

– В сказке-то веселее будет, а у нас тут житье-бытье скучное, да неспешное, что у лягуш в болоте. Вот и развлекаемся, как можем, да умеем. Того и гляди, со скуки околеешь. А ты, коли искусствам обучен, сделаешь нам театру, да не затягивай. Сколько понадобится времени?

– Я, вообще-то… – попытался взять самоотвод Вазян.

Но он не успел договорить, барин его прервал.

– Все что тебе надобно, люди, декорации, не ведаю, чего там еще требуется для балагана этого бесовского, Демьян все организует, площадку покажет. Неделя сроку, не управишься, отрежу для начала ухо.

Вазян взялся руками за мочки ушей.

– Это нереально, неделя, и зачем же ухо?

Барин потянулся, хрустя косточками.

– Затем. Сейчас я тебе отрежу палец, дабы ты понял, что у нас здесь ни сказка, все реально и реальнее быть не может. А вот, ежели я тебе прям щас язык вырву, как ты нам театру организуешь? Умом понимать будешь, а сказать не сумеешь, аки пес шелудивый. Ни ме, ни бе, ни кукареку – загоготал барин, фальшивые бояре, все как один, поддержали его.

Искусствовед кисло улыбнулся подобному черному юмору, хотя было совсем невесело. Сердце учащенно стучало, он почувствовал, как тонкими нитями по спине стекает пот.

Барин закончил говорить и в тот же момент, два здоровенных молодца, схватили Арнольда, третий вытянул его руку и откусил садовыми ножницами, словно сухую ветку на дереве, мизинец. Все произошло так неожиданно и быстро, что ни Самсон, ни Вазян не успели ничего понять.

Раздался хруст, а затем Арнольд взвыл от невыносимой боли, из отрезанного пальца фонтаном хлынула кровь.

– Вот и вам, доктор, чтобы вы без работы не сидели – сказал барин, поднимаясь с трона – а то у нас тут больных нет. Заскучаете еще.

Орущего, благим матом Вазяна, взяли под руки бравые молодцы и выволокли на улицу.

Самсон никак не мог совладать с собой, его трясло, словно в ознобе, он сжал плотно зубы, чтобы они не стучали так яростно. Демьян схватил врача за шкирку, развернул и грубо толкнул на выход.

Опричники, смеясь бросили покалеченного искусствоведа на землю.

– Заткнись, твою мать – рявкнул, на воющего белугой искусствоведа, Демьян – благодарите Бога, что в живых остались.

Опричники потоптались немного и, потеряв всякий интерес к чужакам, убрались прочь.

– Нужно остановить кровь – попытался взять себя в руки Самсон.

Хоть он и настраивал себя на самое худшее, однако, подобная ситуация застала врача врасплох.

– Пойдемте к кузнецу – сухо сказал Демьян.

Самсон, поднял Арнольда на ноги, оторвал лоскут от рубахи и натуго перетянул им кровоточащий обрубок мизинца. По дороге в кузницу, Вазян не замолкал, слезы, как из поломанного крана, лились из, раскрытых от боли, глаз. Через каждые десять метров, он больно кусал себя в здоровую руку и вновь принимался выть. Тряпка на пальце насквозь пропиталась кровью, обрубленный мизинец пульсировал, вызывая невыносимые болезненные спазмы.

– Самсон – всхлипывая, бормотал искусствовед, проглатывая соленые слезы – где мой палец, где мой палец? Ты его взял, ты его поднял? Ты его взял с собой, мне его пришьют? Самсон…

Он то стонал, то плакал, всхлипывая, то будто в забытье бормотал про палец.

Врач шел молча и лишь скрипел зубами от своей беспомощности. Он ничего не мог сделать, ничем помочь ни Вазяну, ни себе.

Они подошли к небольшому темному сараю, стоящему чуть поодаль от дороги. Из трубы халупы валил густой белый дым, сквозь который прорывались редкие искры огня.

Демьян, по-хозяйски потянул на себя хлипкую дверь и вошел внутрь. Самсон, поддерживая, не перестающего бредить, Вазяна, направился за ним. Внутри помещения было душно и жарко, как в бане. В один миг их одежды насытились потом, подобно губке, опущенной в таз с водой.

Это была кузница. На стенах висели различные кованные изделия: подковы, цепи, ухваты, маленькие и большие крюки, и даже небольшого размера искусно выкованная роза. Посредине захламленного, заросшего грязью и копотью помещения стояла деревянная колода, на ней могучая наковальня с острым, похожим на бивень мамонта, носом и тупым концом. Рядом с колодой возвышался деревянный столик, на нем лежали молотки, щипцы и иной непонятный инструмент. Чуть поодаль находилась, невысокая деревянная бочка с водой. В печи, переливаясь синим, желтым и красным потрескивали угли, то вспыхивая небольшим ярким пламенем, то вновь превращаясь в одну пышущую жаром массу.

Кузнец, большой, коренастый мужик, с лицом, пережившим оспу, вынул из углей болванку и принялся колотить по ней молотком, не замечая гостей.

Здоровяк делал свою работу без лишней суеты, монотонно, обыденно, ритмично махая молотком, словно дирижер, отсчитывающий палочкой такт.

– Митрофан – крикнул Демьян, обращаясь к кузнецу – мы до тебя.

Кузнец отложил молоток и вновь водрузил болванку в угли, неторопливо снял рукавички и, огладив бороду, направил свой ничего не выражающий взгляд на гостей.

Демьян грубо схватил Вазяна за руку и показал кузнецу окровавленный мизинец, с которого, пробиваясь через намокшую тряпку, капала кровь.

– Надо остановить.

– Надо так надо – произнес низким утробным голосом Митрофан и совершенно равнодушно добавил – держите крепче.

Самсон, не вполне понимая, что происходит и зачем они в кузнице, попытался, что-то возразить, у него получилось не очень убедительно.

Вазян, почуяв новую угрожающую ему опасность, стал из последних сил вырываться, но Демьян держал его крепко.

– Прррр, Зорька, не дергайся – оскалился Демьян и рявкнул на Самсона – заткнись и держи его.

Арнольд выл, орал, пытаясь высвободиться, умолял Самсона помочь ему, но все было напрасно.

Пока Самсон с управляющим держали Вазяна, Митрофан сдернул с кровоточащего пальца повязку, вынул из жаровни раскаленную докрасна, пышущую жаром болванку и прижег отрезанный мизинец. Кожа зашипела словно змея, надуваясь пузырями, в то же мгновение кузница наполнилась резким, вонючим запахом паленой плоти.

Вазян вскрикнул, и, закатив глаза, потерял сознание.

– Все – утер со лба пот кузнец и бросил раскаленный металл в кадку с водой. Вода зашипела, поднялся пар и в мгновение ока рассеялся, повиснув в воздухе. Кузнец взял ковш, зачерпнул воды, сделав пару глотков, плеснул остатки Арнольду в лицо. Вазян пришел в себя, открыл глаза и застонал.

Здоровяк тем временем достал из ящичка бутыль с белой мутной жидкостью, налил в железную кружку и протянул потерпевшему.

– Выпей – пробасил он – легче будет.

Арнольд, беспомощно болтаясь на руках врача, походил скорее на испорченную бездушную куклу, нежели на человека, способного удержать в руках кружку, да еще и выпить ее содержимое. Демьян взял кружку, ухватил Вазяна за подбородок, раскрыв ему рот, и влил туда мутную жидкость.

Глаза Вазяна расширились, он замахал руками не в силах произнести ни слова.

– Первач – кузнец взял кружку и залпом допил остатки.

Затем вновь, наполнив кружку, протянул ее управляющему. Демьян выпил, даже бровью не повел, словно бы это была ключевая вода, а не семидесятиградусный самогон. После предложили Самсону, и он не отказался.

Уже на небе высыпали звезды, и взошла большая желтая луна, когда приятели добрались до хаты. Всю дорогу Вазян стонал, его палец, словно пульсирующий оголенный нерв, ныл, отдаваясь невыносимой болью во всем теле. Вымотанный, усталый Самсон еле передвигал ноги, его мутило от ядреного деревенского самогона, тошнота подходила к горлу и кружилась голова. Он оперся рукой о забор, почувствовав спазмы в желудке, его вырвало мутной мерзко пахнущей жидкостью. Утерев лицо ладонью, он вновь засеменил по пустой, темной деревенской улице, догоняя покалеченного искусствоведа.

Шатаясь от усталости, боли, опьянения они вошли в избу, их приветливо встретила Прасковья.

– Что это? – взглянув на палец Вазяна, ужаснулась она.

– Говно это полное – запричитал Арнольд – звери, сволочи долбанные.

– Позвольте, я взгляну – сочувственно произнесла девушка.

– Пошла к черту – рявкнул на нее Вазян, уселся на лавку и заплакал – твари, темные, дикие твари.

– Позвольте – настояла она.

Параша нежно взяла увеченную руку, осмотрела черную коросту зажаренной кожи и удалилась. Но вскоре вновь явилась с небольшой баночкой и лоскутами материи.

– Позвольте – сказала она нежно, опускаясь перед Вазяном на колени – вот это возьмите в рот, я помогу.

Параша протянула Вазяну деревянный брусок. Арнольд недоверчиво посмотрел на Самсона, тот молча кивнул. Вазян прикусил зубами деревяшку и зажмурился, полностью отдав себя во власть деревенской знахарки.

Прасковья стала поглаживать палец, при этом что-то бормотать себе под нос. От прикосновений девушки Вазян застонал и с силой прикусил деревяшку.

Закончив свои врачебные заговоры, Параша намазала обрубок пальца мазью из банки, а затем сделала перевязку.

– Покушайте, я вам приготовила, все уже на столе – заботливо произнесла она, присаживаясь на лавочку.

Самсон отломил хлеба, налил молока и принялся есть.

– А вы что же? – обратилась, к хнычущему Вазяну Параша.

– Сами жрите ваши помои, я сыт, сыт по горло всей этой долбанной едой, богатырями, барями, кузнецами, этой сраной, долбанной деревней.

Арнольд даже думать не мог о еде, он смотрел в пол, стиснув крепко зубы, превозмогая пульсирующую боль в руке, и ругался.

– Самсон, Самсон – покачиваясь, запричитал он – это не игра, мать их, совсем не игра. Они покалечили меня, покалечили. Сраные козлы.

Искусствовед вновь заплакал, от боли, обиды и досады, все в нем, перевернулось, переплелось в один толстый непонятный узел, клокочущий и бурлящий желчной ненавистью к этим нелюдям, болью и жалостью к своему никчемному существованию.

– Я, я не хочу, чтобы мне ухо отрезали – пробормотал он сквозь слезы.

– Никто не отрежет тебе ухо – попытался поддержать его Штиц.

– Бежать, бежать надо пока не поздно и чем скорее, тем лучше – не слушал его Вазян.

Самсон взглянул на Прасковью, она увлеченно пряла пряжу, будто не замечая ни разговоров, ни присутствующих в избе.

Врач слегка наклонился, так, чтобы Параше не было видно, приложил палец к губам, давая понять Вазяну, чтобы тот особо не распространялся.

– Да к черту все это – в сердцах выкрикнул Вазян – давай прямо сейчас рванем и ее с собой прихватим.

– Не стоит вам этого делать – тихо произнесла Параша.

Приятели настороженно посмотрели на девушку. Она, как ни в чем не бывало, продолжала прясть, лишь дыхание слегка участилось.

– Здесь некуда бежать, поймают и убьют.

– А если не поймают? – с твердой решимостью спросил Вазян.

– То словят другие, это еще страшнее. Неподалеку в окрестностях живет дикое племя.

– Что за племя? – поинтересовался Самсон.

– Дикое племя, это вы дикое племя, разве есть еще хуже? – огрызнулся Вазян – людей, что ли, они едят эти дикари?

– Племя как племя, людей они, конечно, не едят, им хватает и дичи, и рыбы. Говорят, что те, кто к ним попадает, кончают жизнь в страшных мучениях. Через них деревья прорастают.

– Как это, деревья? – напрягся Вазян.

– Очень просто, ноги заковывают в колодки, руки в кандалах пристегивают к толстой деревянной доске. В этой доске выпилено отверстие, словно в нужнике, на него садят голой задницей. Но сначала в земле роют ямку, заливают водой, бросают туда семечку, закапывают, поливают и садят человека. Дерево начинает расти, за неделю прорастает полностью внутри человека и он умирает в страшных муках.

– Бред какой – выдохнул Самсон.

– Воля ваша – Прасковья вновь принялась прясть пряжу.

– А что за дерево такое, которое за неделю вырастает, бамбук, что ли? – поинтересовался Арнольд.

– Не знаю, что за дерево, только слышала, за неделю прорастает. Вообще, это очень страшное место и племя. Кто попадал туда, никто, никогда не возвращался обратно. Только молва идет, что есть у них огненная река и многие живущие там обязаны черпать из нее воду и наполнять этой водой глубокое озеро. И как только эта горящая вода попадает в озеро, она тут же остывает и превращается в лед. А в том льду закованы грешники, которые много дел плохих сотворили и Бога прогневали.

– Это что-то на вроде вашего барина? – зло произнес Вазян.

Параша замолчала и слегка втянула голову в плечи, словно опасаясь чего-то.

– И они ужасно мучаются – продолжила девушка – и стонут громко и протяжно, словно волки в полнолуние. Им хочется выбраться из этого озера, встать в один ряд с теми, кто черпает огненную воду. А те, кто ее черпают, никогда не спят и не отдыхают, и не едят, и не пьют, а только черпают эту воду, да льют ее в озеро. Так что, если хотите, бегите сами, я останусь здесь.

Подвела черту под рассказом Параша.

– Самсон, я не могу – чуть не плакал искусствовед – темные, дикие, тупые люди, они сказок боятся сильнее, чем реального душегуба. Надо бежать и как можно скорее. Неизвестно что на завтра им придет в голову и через нас с тобой вырастет по березке.

– Кончай истерику – оборвал его Самсон – хрен с ней, с этой рекой, дело не в том. Мы ничего здесь не знаем, нас схватят в тот же миг и все, все. Нет, ни озеро и ни дерево, конечно, ни при чем, просто башку оторвут и не поморщатся. Тут с кондачка решать нельзя, нужно все обдумать, выработать план. А пока предлагаю лечь спать, завтра подумаем насчет спектакля и нечего тянуть, надо сходу приступать.

– Пока ты будешь придумывать свой дурацкий план, мне отрежут ухо. Ты понимаешь или нет – кричал Вазян – видишь это, ты видишь это?

Арнольд потряс изуродованной рукой перед лицом Самсона.

– Не нужно тыкать мне этим в морду, я все прекрасно вижу и осознаю, то говно в которое мы с тобой вляпались, но не пори горячку – пытался перекричать его Самсон – никто тебе ухо резать не будет, если мы сделаем этот чертов спектакль. А вот если нас поймают при попытке к бегству, то не только уши отрежут, уж будь уверен.

Вазян дрожал всем телом, шмыгая носом. Вены на его шее вздулись, лицо было красное от напряжения.

– Тогда давай придумаем, что будем ставить – наконец, сдался он.

– А поставьте про Сократа – продолжая заниматься своей работой, негромко сказала Параша.

– Про кого? – хором спросили они, явно не ожидавшие услышать подобное.

Параша смутилась, легкий румянец покрыл ее щеки.

– А где ты слышала это имя? – спокойно, чтобы не напугать девушку спросил Самсон.

Параша некоторое время молчала, но подумав, решила рассказать.

– Где-то за деревней, в лесу, живет одинокий монах, зовут его Любомудр.

– Это переводится, как философ – блеснул эрудицией Вазян.

– Он мне рассказывал о Сократе, еще о поэте греческом только я запамятовала, как его звать.

– Гомер – помог ей Арнольд.

– Ага, точно, Гомер. Вообще, Любомудр очень любил греков и с почтением отзывался о них. Он в прошлой своей жизни не раз посещал их. А наш святой отец Епимах, наоборот, говорит, что вера наша от греков, но греков не любит, погаными язычниками ругает их. А Любомудр утверждает, что это мы дали грекам веру, от нас первых пришло туда, а от них к нам обратно, как из одного сосуда в другой. Он говорит, будто бы мы потомки каких-то гипербореев. И про них он тоже мне сказывал, только уж тут я совсем ничего не поняла. Одно, что жили они давно, очень давно на севере и были высокие и красивые, волосы имели белые и все-все знали и умели, даже летать. А потом что-то произошло, и люди эти разбрелись кто куды. Я не поняла зачем и куды они пошли, – Параша слегка понизила голос – только Любомудр баял, что мы с ним потомки этих гипербореев и еще каких-то, забыла как звать.

– Арийцев, что ли? – утомленный болтовней девушки, спросил Вазян.

– Он назвал их Ариями. Поэтому они с Епимахом и не сговорились, по его приказу Любомудру вырвали ноздри.

– За что же? – изумился Самсон.

Параша тяжело вздохнула.

– Вообще-то, из-за меня. Он был моим учителем, благодаря Любомудру я грамоте обучена, писать могу и цифири знаю. А еще, он много рассказывал про другие народы, культуры там всякие, про халдеев, египтян, греков, римлян, о том, как Христа распяли и учил… – Параша замолчала на мгновение, а затем продолжила – Епимах обвинил его в совращении и развращении, сказал, что в Любомудра де вселился злой дух и если он не покается, то геенна огненная ждет его впереди.

– А ты причем ну учил он тебя и чего? – не пропуская мимо ни одного слова из рассказа девушки, спросил Самсон.

– В том то и дело, что причем, Епимах объявил народу, дескать Любомудр меня совратил, но это неправда, то не он.

– А кто? – не дал ей договорить Вазян.

Параша опустила голову и казалось, будто она превратилась в мраморную статую, древнегреческого мастера.

Затем она поднялась с места и выбежала из хаты на улицу.

– Да, дела – задумчиво произнес Самсон – что делать будем?

– Бежать, бежать надо, чем скорее, тем лучше…

– Все успокойся, ты достал меня уже со своим бежать, куда бежать? – взорвался Самсон – Прасковья с нами не побежит, а если нас не будет, ее первую возьмут за жабры и всем секир башка. У нас еще неделя в запасе, нужно все толком обдумать, подготовиться, быть может, с этим философом стоит поговорить. Хотя я думаю, там пользы, как от козла молока, но все-таки нельзя ничем пренебрегать, все сгодится, что пригодится. А сейчас давай спать, утром встанем и займемся чем полагается. Тем более что ты с сегодняшнего дня на полном обеспечении.

– Мы – нервно произнес Вазян – не я, а мы, мы.

Добавил он еще раз слово мы и жадно вцепился глазами в Самсона.

– Ну, хорошо, мы – согласился Самсон.

– Не бросай меня, слышишь. Ты пойми – жалостливо произнес Вазян – сейчас они расправятся со мной, а затем и за тебя примутся. Поодиночке им проще будет нас сломать, Гришу мы уже потеряли, мне так кажется.

– Да все я понимаю, Арнольд, все понимаю. Ничего прорвемся, мы им еще дадим прикурить, не сомневайся. А сейчас давай спать, сегодня было слишком много всего, слишком.

Самсон прислонился к стене и закрыл глаза, в то же мгновение, он провалился в глубокую черную дыру.

Вазян поднялся, положил под голову Самсону подушку, уложил его на скамье и сам отправился спать.

Ему снились Барма и Постник – два маленьких бородатых мужичка. Они стояли пред светлы очи Иоанна Грозного. А тот, не открывая рта, глядя на них исподлобья, вещал.

– Вы должны воздвигнуть храм, да такой, что бы никто ни до, ни после воссоздать не смог.

– Построим, батюшка – отвечали зодчие писклявыми голосами и низко кланялись.

– Все что понадобится, получите у Демьяна – пробасил Грозный – Демьян, поть суды.

К Иоанну подскочил козлоногий сатир с большим пузом. В руке у него был рог, из которого сатир пил и в тот же момент мочился. Архитекторы улеглись на кушетки, к ним подошли четыре сатироподобные вакханки лицом очень похожие на Прасковью и принялись кормить мастеров огромных размеров грудями, словно малых детей. К одной из вакханок, ударяя маленькими копытцами о мраморный пол, приблизился сатир и протянул ей пустой рог. Она сдавила свою грудь и из торчащего черного соска полилась в кубок, красно-бурая кровавая жидкость. Рог наполнился до краев.

– За Иоанна Грозного! – закричал сатир и опустошил рог.

– За Иоанна, за Иоанна! – раздалось со всех сторон.

Началась безумная оргия. Голые бояре в высоких песцовых шапках стали совокупляться с вакханками, играла музыка, плясали шуты, гремя колокольчиками, ударяя в бубены, звучал смех, шум, гам. Среди этой толпы бродил обнаженный седой старец, вместо носа у него зияли две черные дыры, из которых вытекал липкий густой гной, в руке он держал фонарь и хриплым голосом нараспев произносил:

– Ищу человека, ищу человека, ищу человека.

И тут вдруг все смолкло, царь вновь обратился к зодчим.

– Ну и где же, где храм?

Барама и Постник упали на колени.

– Мы построим батюшка, вот те крест построим.

– Выгнать их взашей и не кормить пока не построят – вынес приговор Иоанн.

Вышли Барма и Постник на красную площадь, а перед ними храм, красоты

неописуемой.

– Ай да мы – говорит Барма Постнику.

– Уж да, уж – говорит Постник.

– Молодцы – говорит царь Иоанн – вот вам за труды ваши, ешьте.

Выкатывают две бочки квашеной капусты. А архитекторы прозрачные, словно из воды сделаны, насквозь просвечивают. А рядом с ними стоит художница молодая, но лицо у нее Парашино и улыбается она во весь рот.

– Можно я нарисую, как вы есть будете? – спрашивает художница у зодчих – хочу этот перформанс запечатлеть.

Они кивают головой и набрасываются на капусту. Животы у них вздуваются, кишки внутри закручиваются, перекручиваются и бух, падает замертво Барма, бах, валится рядом Постник.

– Сдохли – говорит Параша, улыбаясь прищуривает один глаз, и ломает в пальцах карандаши.

– Заворот кишок – смеется Иоанн Васильевич – надо бы ослепить их, чтобы еще одно чудо не сотворили, или ухо отрезать.

– Ухо, ухо – восторженно кричит Параша, смеясь и хлопая в ладоши – ухо ему надо отрезать.

Руки ее превращаются в ножницы, она подходит к Вазяну, пощелкивая лезвием о лезвие.

– Нет – заорал Вазян и проснулся.

Холодный липкий пот бежал ручьями по его спине, даже голова была мокрая от пота. Отрезанный палец дико ныл.

– Параша – шепотом позвал Арнольд девушку.

Прасковья зашуршала на печке, спустилась, зажгла лучину и подошла к искусствоведу.

– Чего вам? – заспанным голосом спросила она.

– Попить бы чего-нибудь.

Параша принесла ему деревянный ковш, наполненный ядреным деревенским квасом. Вазян принялся жадно пить, разглядывая девушку в свете лучины. В легкой ночной рубашке до пят, со взлохмаченными волосами на голове, Параша смотрелась нелепо, даже комично.

– Спасибо – произнес Вазян, протягивая ей ковш – мне очень страшно.

Параша поставила ковш на пол и прилегла рядом с Арнольдом.

– Ты очень красивая, Прасковья – прошептал он возбужденно.

– Отчего же вы так дрожите?

Она обняла Вазяна и прижалась к нему своим молодым горячим телом. Он почувствовал аромат ее волос, свежесть дыхания, упругую мягкость груди. От этого сердце его забилось еще сильнее. Вазян провел рукой по шелку ее волос, задыхаясь от охватившего его желания.

– Могу я тебя поцеловать? – сбивчиво, сглотнув подкативший к горлу ком, спросил он Парашу.

– Поцеловать? – удивилась она – как странно, чего ж целовать, не пасха вроде, ну если желаете, можете поцеловать.

Арнольд взял руку Прасковьи и слегка прикоснулся губами к огрубевшим от работы крохотным девичьим пальчикам.

– Вы что?

Словно ужаленная отдернула руку Параша, до ужаса перепугавшись. Она уже была готова, не просто покинуть Вазяна, а сломя голову бежать от этого ненормального типа.

– Вы это зачем…, это нельзя… Я же девка. Девкам руки не целуют.

Вазян ухватился за Прасковью, словно утопающий, за соломинку, силой привлек к себе и впился в ее губы, как клоп в сдобную плоть. Параша плотно сжала губы и стиснула зубы. Как ни пытался Арнольд проникнуть в нее языком ничего у него не вышло. Тогда он по-собачий, лизнул ей нос, губы, острый маленький подбородок.

– Тьфу – утерлась рукой Прасковья – чего это нашло-то на вас, аки пес лижетеся. Вы часом умом-то не тронулися?

– Молчи, Параша, молчи… я… так надо… – тяжело дышал искусствовед, почуяв персиковый аромат молодого сексуального тела Параши.

Он в иступленном неистовстве сдавил упругие груди Прасковьи и в тот же миг завыл белугой, отдернув руку. Разряд электрического тока пронзил его тело, наполняя каждую клеточку организма невыносимой болью.

– Что с вами? – не на шутку испугалась Параша.

Она от испуга встала с кровати, а затем, видя, как корчится Вазян, словно бы чего-то опасаясь, дотронулась до обнаженного, напрягшегося мужского плеча.

– Па..па..палец, сука – простонал Вазян.

– Ничего, ничего, это пройдет – попыталась успокоить его Параша.

Она погладила Арнольда по голове, приласкала его, а затем скинула с себя ночную рубаху.

Свет от лучины освещал худосочное тело девушки: ее изящные плечи, небольшую девичью грудь с маленькими, размером с пуговицу, сосками, плоским, подобно ровной, без изъянов доске, животом и роскошным широкобедрым лоном, увенчанным густой растительностью.

Вазян подвинулся, предоставляя девушке место. Параша легла на спину и закрыла глаза.