Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

В очередной приезд тетя Таня привезла чемоданов пять подарков. И бабушке, от щедрот зарубежной гости, тоже кое-что перепало. Племянница подарила ей несколько кофточек разных расцветок, совершенно удивительных по качеству, банку растворимого кофе в гранулах. Этот заморский напиток совершенно не имел ничего общего с нашим натуральным ячменным в брикетах, немецкий и вкус, и аромат были словно из сказки. Но самое главное, не считая диковинных конфет в шуршащих, цветастых фантиках, были круглые, словно виноград жвачки.

Вкус жевательной резинки был совершенно непривычный и непонятный, он напоминал, толи лекарство, толи настой какой-то травы, но пузырям, которые надувал Самсон, выдувая из этой жвачки, завидовали все одноклассники. Жвачку эту Штиц жевал месяц, если не больше, пока она совершенно не распалась во рту, превратившись в непонятную кашицеобразную массу.

– Может сходим покрестимся? – вновь предложила бабушка, протягивая Самсону две иностранные конфетки – а в крестные тетю Таню возьмем. Она тебе на каждый праздник, на день рождения подарок станет присылать. Крестные всегда заботятся о своих крестниках, да и разве плохо иметь такую коку.

Пыталась купить согласие внука Анна Осиповна.

Самсон развернул конфету и запустил ее в рот, подумав, что такая крестная, пожалуй, сгодилась. Но идти в церковь и креститься ему почему-то не хотелось. Да и, честно говоря, он не был уверен, что Бог существует.

– Вот ты говоришь Бог, Бог, а где он твой Бог? – спорил пионер Самсон с бабушкой, повторяя словно попугай, вдолбленные в школе глупости – на небе его нет, ни летчики, ни космонавты ничего такого не видели.

На что бабушка ему возражала, что Бог везде, Он в душах каждого верующего в Него.

– Ха – хмыкал Самсон – а души-то и вовсе нет, нам учительница говорила.

На что бабушка только махала рукой.

– Это у скотины души нет, она вон лежит себе и хрюкает, а ты-то человек, как без души-то? – негодовала бабушка.

Тетя Таня погостила и уехала, а Самсон, так и остался верен делу Ленина и клятве данной им на кладбище, перед могилой неизвестного солдата, где его принимали в пионеры.

Наступил февраль и маме дали квартиру. Первое время Самсон продолжал жить с бабушкой, но уже в конце месяца, обустроившись, мама забрала его к себе. Теперь ему приходилось добираться до школы из другого конца города.

Чаепитие и любимые радио спектакли с этим переездом закончились, так как Самсону приходилось выезжать пораньше, а возвращался он, когда уже было темно. От школы, до нового дома путь был не близкий, сначала Штиц ехал на трамвае, затем пересаживался на автобус. Автобусы ходили крайне редко, и Самсону приходилось простаивать на морозной, продуваемой всеми ветрами остановке от получаса и больше. А порой набитый битком автобус, даже не останавливался, а проезжал дальше и далеко за остановкой высаживал разгневанных, помятых пассажиров, живущих в этом районе. А когда Самсону выпадало счастье наконец-то оказываться внутри салона автобуса, то следующие минут сорок он был зажат между тел взрослых, не имея возможности ни то, что почесать нос, а и рукой пошевелить.

И вот в очередной раз стоя на остановке, ожидая автобус, Штиц так замерз, что практически не чувствовал ни ног, ни рук. Мороз в этот вечер был лютый и злой, два автобуса прошли мимо, а других не было видно более сорока минут.

«Господи – сказал Самсон, стуча зубами – я поверю в то, что Ты есть, если появится автобус, и я в него сяду и поеду».

И в тот же миг на горизонте блеснул свет фар.

– Автобус! – закричали замерзшие люди.

– Да хрен там, опять мимо пройдет – буркнул раздосадованный мужик.

Однако автобус остановился и Самсон, кое-как, но все же втиснулся внутрь.

В этот момент в душе его, что-то перевернулось. Еще раза три он прибегал к подобным проверкам, Божьего существования. И, наконец, поверил.

Весной, в конце апреля, в субботу после уроков, он позвонил маме на работу и сказал, что останется ночевать у бабушки. Мама была занята и потому без труда отпустила его, строго настрого наказав почистить зубы перед сном.

Самсон пришел из школы, кинул портфель на пол и произнес:

– Бабушка, я готов идти в церковь, покреститься.

Анна Осиповна не сказано обрадовалась, но в тот же момент призадумалась, где брать крестных.

– Я бы пошла – с грустью в голосе произнесла она – но нельзя мне в вашу церковь, я в старой вере. А ты вот что, сбегай ка к дружку своему, да спроси, может он крещенный, а ежели крещен, то вместе и сходим.

Самсон сбегал к другу в соседнюю улицу. И тот на радость бабушке, оказался крещеным, более того, вызвалась идти и его старшая сестра, комсомолка. Они и стали крестными Самсона, а бабушка зашла лишь в церковную лавку, что бы купить для внука крестик. Анна Осиповна ревностно относилась к своей религии, традициям и обычаям. Отдала крест, благословила внука и вышла за пределы территории храма.

Самсону было двадцать три года, когда умерла бабушка. Она долго лежала в больнице, а затем ее выписали. Когда мама привезла бабушку из больницы, Самсон, увидев их, слегка растерялся.

– Вылечили? – спросил он мать недоверчиво.

Мама, с горечью на лице, покачала головой. А после того, как уложила бабушку на кровать, подошла к сыну и негромко сказала:

– Ни сегодня, завтра умрет, зайди попрощаться.

У Самсона все перевернулось внутри, все чувства смешались, словно колода карт: любовь и жалость, сострадание и преданность и более всего тяготила его душу, чувство беспомощности перед сложившейся ситуацией. Он морально не был готов войти в комнату к родному, горячо любимому, умирающему человеку, о чем-то спрашивать, что-то говорить, когда всем известно и бабушке в том числе, что смерть уже стоит на пороге. Но и убежать, не попрощавшись, Штиц не мог. Самсон пересилил себя. На поролоновых ногах, шаг за шагом, чувствуя, как обливается его сердце кровью, он вошел в комнату и негромко сказал:

– Здравствуй бабушка.

Она открыла свои мутные, покрытые пеленой глаза. И Самсон заметил, как из уголка правого глаза, по морщинистой щеке скатилась слезинка.

– Здравствуй внучек, здравствуй родной мой – высохшими тонкими губами произнесла старушка.

Каждое слово давалось ей с трудом. Самсон смотрел на свою умирающую бабушку и не знал, что еще сказать, чем ей помочь. Словно комок в горле застрял у него, он стоял, молчал, прекрасно понимая, что в данную минуту, все слова на свете окажутся ненастоящими, ложью, притворством, чем-то невообразимо фальшивым.

– Ступай мой родненький, храни тебя Господь – чуть слышно сказала бабушка и закрыла глаза.

Самсон послушно вышел.

Анна Осиповна то впадала в забытье, то вновь приходила в себя. Проснувшись утром, она попросила молочка. Мать Самсона, не отходившая от нее ни на шаг, принесла в кружке молока и помочила ей губы. Бабушка вновь провалилась в забытье, но как только пришла в себя попросила священника, исповедоваться перед смертью. Мать сходила в храм и позвала батюшку. Под вечер пришел молодой поп лет тридцати. Он вошел в комнату и увидел стакан с молоком.

– В пост молоко не полагается – произнес он сухо – как же это вы, я не могу вас исповедовать.

Собрался и ушел. А через три часа бабушка умерла, без покаяния и отпущения грехов. Спустя несколько лет, Самсон как-то невзначай разговорился со священником, и в разговоре упомянул случай с бабушкой. На что ему священник ответил, что все ее грехи на этом спесивом попе остались, при смерти добрым христианам, не смотря ни на что, тем более немощным или в болезни полагается отпускать грехи и давать причастие.

Епимах низким утробным голосом забасил на распев церковные тексты. Самсон и Вазян мало понимали из того, что декламировал священнослужитель. Однако повинуясь закону стада, молча стояли и слушали, неспешно вливаясь в магические потоки его речей.

Священнослужитель производил впечатление большого и мудрого удава, гипнотизирующего бандерлогов.

– Подойдите ближе – раздалось в голове у Вазяна.

– Еще ближе – вновь ударило в висок.

От невыносимой духоты, треска и копоти свечей, в глазах у Вазяна поплыло, потемнело, и он потерял сознание.

Самсон, стоящий рядом, успел его подхватить. Народ расступился, и церковь в тот же миг наполнилась гулом голосов, похожим на змеиное шипение.

Епимах не произнося ни слова, каким-то непонятным усилием воли, заставил собравшихся замолчать. Глаза его, словно кошачьи, заблестели в полумраке храма.

– Бог явил нам чудо – звучно гаркнул священник – он изгнал из этого отрока дух бесовской.

Священник подошел к Вазяну, беспомощно болтающемуся на руках Самсона.

Штиц держал ватное тело друга обхватив его со спины.

Епимах тяжелым демоническим взглядом впился в глаза Самсона, так, что врачу показалось, словно бы шило вонзилось в его голову, проникнув до самого мозга.

– И в этом бесенок сидит – пробасил Епимах, не отводя взгляда.

Ногтем большого пальца, он начертил на лбу Самсона крест. Ноготь словно бритва, рассек плоть и Штиц почувствовал, как по лбу, спускаясь на переносицу, побежала теплая, липкая кровь.

Епимах перекрестил обоих приятелей одним крестным знамением и что-то пробормотал себе под нос. Затем вернулся на прежнее место и продолжил службу.

Самсон вытащил Вазяна на воздух, посадил на землю и прислонил спиной к дереву. Затем потрогал свой лоб, крест, оставленный Епимахом, ныл. Самсон буквально чувствовал, как пульсирует рана. Штиц согнулся пополам и его вырвало. Он вытер губы рукой, затем присел рядом с приятелем по несчастью, опершись о могучий ствол вековечного дерева.

Вазян очнулся, когда народ стал выходить из церкви. Он повернул голову и потрогал рукой Самсона.

– Что произошло?

– Ничего – устало произнес Самсон – из тебя бес вышел и ты грохнулся в обморок.

Народ проходил мимо, сочувственно смотря, на сидящих на земле чужаков.

Самсон обратил внимание, как мимо прошла Параша, вид у нее был довольно удовлетворительный.

– Бог в помощь.

Самсон обернулся на голос.

Холодным прищуром гаденьких глазок на них смотрел управляющий Демьян.

– Как идет подготовка к спектаклю? – мимоходом бросил он.

– Никак – буркнул себе под нос Вазян.

Демьян, собиравшийся уже уходить, остановился и зло уставился на Арнольда.

– Полным ходом – попытался выправить ситуацию Самсон – он шутит.

Демьян наклонился, к сидящему на земле Вазяну, приблизив свое лицо практически вплотную к лицу искусствоведа и произнес:

– У нас тут не любят шутников.

Слегка помедлил, ожидая, ответят ли ему, но Вазян промолчал.

Управляющий выпрямился и уже собрался уйти, но помедлил. Огляделся по сторонам.

– А где Григорий? Чего-то я не видел его сегодня.

Приятели молчали, глядя в землю, внутри у них все сжалось, оба чувствовали, буквально физически, как на них надвигается страшная, черная туча, готовая проглотить их как кошка мышку.

Демьян, подобно собаке чувствующей человеческий страх, заподозрил неладное. Его взгляд словно блоха запрыгал с Вазяна на Самсона и обратно.

Таиться и препираться не было смысла, Демьяну стоило прийти к ним в дом и все бы и без того открылось.

– У него сотрясение – сквозь зубы пробормотал Самсон.

– Что у него? – оскалился, словно дикий зверь, Демьян.

– Упал он и головой ударился – Вазян отвел виноватый взгляд в сторону.

– Вот как – съехидничал Демьян – и где же он есть?

– Нормально все с ним будет, он в избе у нас спит.

Демьян подозвал своих янычар.

– Этих – он указал на сидящих на земле приятелей – в острог, я скоро буду.

Управляющий удалился.

Фрол вразвалочку подошел к Самсону, ухмыльнулся, схватил его за волосы и стал поднимать.

– Вставай сученыш.

– Больно, больно сволочь – заголосил Самсон, вцепившись в руку опричника, стал приподниматься, повинуясь силе.

Поставив врача на ноги, не отпуская волос, Фрол прокричал Самсону в лицо:

– Ну что, сука, поквитаемся за Добрыню – и вкладывая в удар, всю злобу и ненависть, резко пробил, словно профессиональный боксер.

От мощного, тупого удара голова Самсона дернулась, полетели искры, и густая темная кровь струями хлынула из носа.

Вазян не дожидаясь приглашения, тут же поднялся с земли. Другой опричник, словно по футбольному мечу, ударил его ногой в пах. От дикой боли Арнольд сложился пополам и рухнул на землю, судорожно хватая ртом воздух, словно выловленная и брошенная на берег умирать рыба.

– Вставай пес – добавил ему детина сапогом и захохотал.

Вазян лежал, согнувшись в три погибели, и корчился от боли.

Опричник подошел к стоящей неподалеку лошади, достал веревку. Один конец он привязал к седлу, другим связал Арнольду судорожные ноги.

Фрол отпустил волосы Самсона и насмешливо спросил.

– Как, сам пойдешь или тоже прокатить?

Штиц, зажав рукой разбитый нос, затряс головой.

Другой опричник залихватски запрыгнул в седло и пришпорил лошадь.

– Но, пошла – бойко крикнул он.

С болью в сердце Самсон проводил взглядом, волочащееся по земле тело приятеля.

– Ступай – ткнул врача в спину Фрол.

Штиц послушно зашагал вперед.

Демьян словно хищная птица, влетел в избу.

– Где? – прикрикнул он на Парашу, шаря глазами по углам.

– Там – указала рукой перепугавшаяся Прасковья.

Управляющий вошел в комнату, взглянул на спящего.

– Что с ним? – не отводя глаз от Гвоздева, спросил он.

– Головой ударился – сбивчиво произнесла Параша, охваченная волнением.

– Кто из них его ударил?

В голосе Демьяна звучала сталь. Управляющий был эмоционально холоден, но во всем его виде читалось, что он чрезвычайно зол.

– Я не знаю – робко пробормотала Параша.

Гриша застонал.

– Жив, это уже лучше.

Демьян вышел из комнаты, Параша последовала за ним.

– Значит не знаешь? – сказал он напоследок и вышел из дома.

Самсона и Вазяна посадили в небольшую железную клетку. Арнольд стонал, лежа на боку. Одежда на нем была вся изодрана, тело сплошь было покрыто синяками и ссадинами. Содранная кожа на лице и руках кровоточила.

– Как ты? – сочувственно спросил Самсон.

Ответа не последовало, Вазян лишь стонал, превозмогая невыносимую боль.

Все его тело от макушки до пяток, превратилось в один пульсирующий сгусток оголенных нервов.

Голова Самсона гудела, кровь в носу запеклась, ему было трудно дышать, рот пересох, и дико хотелось пить. Штиц тер шершавым языком о нёбо, пытаясь хоть как-то раздобыть слюну, но все попытки были напрасны.

Вскоре появился Демьян, мрачный, как туча. Он подошел к клетке и осмотрел заключенных.

– Я вас слушаю.

Вазян на мгновение перестал стонать.

– Я же объяснил – пересохшими губами, заговорил Самсон в нос – он упал и ударился головой.

Демьян молчал, явно ожидая иного ответа.

– Он и сам вам может об этом сказать, вы спросите у него – прервал долгую немую паузу Самсон.

Демьян кивнул своим янычарам и в тот же момент, Фрол спустил собак.

Послышалось резкое, словно звук удара от хлыста – «Фас». Собаки кинулись на клетку, задыхаясь от лая и брызжа слюной.

Вазян с Самсоном прижались друг к другу немея о страха. Разъяренные псы с остервенением прыгали на клетку, пытаясь желтыми, острыми зубами перегрызть стальные прутья и разорвать арестантов в клочья.

– Фу – скомандовал Демьян.

Опричники отогнали собак.

– Будем выводить из клетки по одному – обратился Демьян – к перепуганным до смерти заключенным – как вам такое предложение?

Сердце Самсона колотилось как никогда прежде, в висках стучало.

– Что вы хотите от нас? – дрожащим голосом произнес он.

Демьян сделал задумчивый вид, затем ухмыльнулся.

– Правды, чего же еще?

– Я не знаю, какая вам нужна правда – стоял на своем Самсон.

– Устал я от вас – выдохнул Демьян – киньте их покудова, в яму, пусть посидят денек другой. А вам вот что скажу, голуби мои перелетные, как придет Гриша в себя, все мне без утайки откроет. И если хоть капля вашей вины в том есть, я устрою вам казнь лютую. Такую, что пожалеете о том, что вообще на свет народились.

Глава 18

Яма, в которую бросили арестантов, напоминала глубокий высохший колодец, с узким горлышком и вместительным, довольно просторным дном. Там было темно, холодно и сыро, пахло землей и гнилью.

– Самсон – жалостливо простонал Вазян – ты где?

– Здесь, здесь, не волнуйся – раздался сдавленный голос Самсона.

– Я с детства боюсь темноты. Почему же так темно. Мои глаза никак не могут привыкнуть, я ничего не вижу.

– Все будет хорошо, не переживай – подбодрил его Самсон – по крайней мере нас здесь не будут бить и травить собаками. Есть время подумать.

Самсон присел на землю, прислонился к стене, на ощупь обследовал территорию вокруг себя и наткнулся на руку Вазяна. Арнольд вцепился в руку друга, словно тонущий в брошенный ему спасательный круг.

– Ты знаешь – негромко, измученным голосом произнес Вазян – мне почему-то вспомнилось метро. Я ехал однажды, не помню уж куда, да и не важно. Народу в поезде было мало, но все места были заняты. Среди прочих людей сидели два молодых парня, лет двадцати пяти. Два молодых человека, как у нас принято называть кавказкой национальности, грязные, неухоженные, страшно уставшие. На их лицах явно читалось полнейшее изнеможение, а вместе с этим потерянность. Словно бы они из другого мира, из иного времени. А вокруг их люди, обычные человеки, чьи-то матери, отцы, любящие, любимые, кто-то, наверное, из них ходит в церковь, кто-то плачет от умиления, когда смотрит голливудские мелодрамы. Люди, понимаешь, которым жалко собаку с отрезанной лапой, которые возят свою кошку к ветеринару, когда у нее запор. Но в тот момент в метро, все почему-то забыли о том, что они люди, это отражалось, словно в зеркале, на их физиономиях. Достаточно было крикнуть им, как этим собакам, фас и я уверен, ни один из них даже на секунду бы не задумался, в миг бы разорвали этих несчастных. Боже, сколько ненависти было в глазах, ни толики, ни капельки сострадания, одна лишь тупая, неприкрытая ничем ненависть. Почему так?

Несколько минут длилось это тягостное молчание, в котором было слышно неровное сбивчивое дыхание Вазяна перемешанное с хриплым, утробным сопением Самсона.

– Потому что они чужаки – нарушил тишину Самсон – такие же чужаки, как мы с тобой. Ксенофобия, родной мой, ксенофобия – печально произнес Самсон.

– Странно.

– Что именно?

– Я могу понять русских людей тринадцатого, четырнадцатого века, когда они избивали до полусмерти всех, кто говорит не по русский или одет иначе, монголо-татарское иго и все такое, семнадцатый век, поляки нас душили, но нынче-то не пятнадцатый век и не семнадцатый, даже не двадцатый уже – негодовал Вазян.

– Ничего странного – возразил ему Самсон – природа людей по сути своей звериная, а звери не любят чужаков. Чужой значит враг, либо опасность, либо еда. С тех пор много чего изменилось в людях, но звериное нутро, его никакой толерантностью и достоевщиной не исправить. Как кричали – бей жидов спасай Россию, так и будут, как били чурок, так и будут. Да чего там далеко ходить. Я в школе учился и друзья ко мне пришли, а среди них Марат, как его, фамилию забыл, давно уж было. А иных одноклассников сейчас увижу, так и не узнаю вовсе, не то что фамилию вспомнить. Но не о том я. Вот значит, они пришли, а бабушка моя, вижу, что напряглась, но виду не подает. Мы попили чайку с хлебом и горчицей. Раньше разносолов-то у нас особых не было, горчичку на хлеб намажешь и с чайком, милое дело. Или маслом подсолнечным, а сверху соли посыплешь, объедение. Правда бабушка, бывало, плюшки стряпала с маком, пальчики оближешь.

– Не надо о еде – перебил его Вазян, разрушив сладкие воспоминания детства.

– Да, извини, отвлекся, в общем, попили мы чайку, потусили немного и на улицу играть. Побегали, попрыгали, возвращаюсь я домой и предстает мне такая картина – моя бабушка занята уборкой. Ладно, подумал я, уборкой и уборкой, дело житейское, посуду всю перемыла, все стряхнула, все углы обтерла, принялась мыть полы. «Подойди ко мне» – как-то так строго говорит. Я подошел. И знаешь что она мне заявила.

«Когда у тебя будет свой дом, ты можешь водить в него кого захочешь, а у меня, что бы больше ни каких татар я не видела. Ты понял?» – сказала, как отрезала и продолжила уборку.

Я просто очумел, меня словно из ведра окатили холодной водой. Я был настолько потрясен и шокирован бабушкиными словами, что просто не знал как вести себя, что делать. Слегка очухавшись, я не знал, что сказать, но и смолчать не мог. Выпалил первое попавшееся на язык – «Может ты и евреев не любишь»?

Бабушка бросила тряпку и выпрямилась. Внимательно посмотрела.

– Терпеть не могу, они еще хуже татар – выпалила она.

– Но ведь мой отец еврей – возразил я несмело – и значит я тоже еврей.

– Не болтай глупостей, никакой ты не еврей, ты русский православный христианин.

– Но ведь папа… – настаивал я на своем.

– Да хоть пусть папуасом будет твой папа – грубо оборвала меня бабушка – плевать я на него хотела, с колокольни. Ты русский и оставим этот разговор.

Она отвернулась и вновь принялась за уборку. Вот тебе простой пример ксенофобии.

– А кто была твоя бабушка?

– Она была староверка.

– Ну а чего же ты хочешь, этим все и объясняется.

– А ты чего не понимаешь? – взбеленился словно ужаленный Самсон – про лиц кавказкой национальности, по-моему ту как раз все предельно ясно. Я помню, ехал в метро, вечером, в час пик, народу было много и на станции в вагон протиснулись девчонка лет двадцати и молодой парень вместе с ней. Они оба кавказкой национальности. Девушка эта встала передо мной. Глаза заплаканные, волосы черные растрепанные, ведет себя как-то не адекватно, ничего такого из ряда вон выходящего, однако какая-то неестественность во всем ее поведении читалась. Затем она достала телефон и поговорила на своем языке. Поезд тронулся и тут, признаюсь тебе, я начал читать про себя «Отче Наш». Было очень страшно, и парень ее еще так украдкой на нее поглядывал и во взгляде словно укор, будто говорит – «чего медлишь, давай, дави на кнопку». Я труханул тогда, и как бы повел себя, скажи мне кто в тот момент фас, не знаю. По телевизору не говорят, что кошки мутанты взрывают мирные дома и захватывают роддома. С утра до вечера нам по ящику вещают, кто наш враг, а потом показывают его лицо. Да будь я трижды человеком толерантным, оплакивающим утонувшего в холодной океанской воде бедолагу Ди Каприо, мне не понравится человек по внешним признакам напоминающий террориста. Та же история с евреями, они распяли Христа, уже этого достаточно для христиан. Однако и для неверующих, живущих в России, еврей – это зло. На их совести революция семнадцатого года.

Самсон говорил громко, иронично, как-то театрально, словно играя роль.

– Но ведь если объективно, среди декабристов не было ни одного еврея, а из тех, кто пришел в семнадцатом к власти, русских-то было два или три человека. Зиновьев, Каменев, Троцкий, Свердлов, Урицкий и можно еще продолжать. По крайней мере, все важные посты занимали именно евреи. Знаешь, что сказал некто Милюков в 21 году, что евреи наиболее государственно-мыслящий народ в России. Вопрос с евреями давний вопрос и распятый Христос тут только маленькая толика всего того, за что не любят у нас евреев. Но в данной ситуации, в этой деревне ничего такого не знают, и мы же не собираемся делать революцию.

– Еще как собираемся – усмехнулся Самсон, поймав себя на мысли, что и в его жилах течет, пусть на половину, но все же еврейская кровь. – Я уверен, что Че Гевара не был евреем.

– Да уж, наверное – через силу недобро улыбнулся Вазян – он был врачом и его, увы, убили, по всей видимости, как и нас вскоре.

– Ну уж нет, подавятся. Я встану им поперек горла. Бог даст, выберемся, не умирай раньше времени.

– Жди, скоро этот упырь придет в себя и все. Если и суждено нам выбраться из этой ямы, то лишь для того, что бы напоследок увидеть небо.

– Не болтай ерунды – строго осек его Самсон – нас не для того выписывали.

– А для чего? – усмехнулся через силу Вазян.

– Не знаю, но у меня есть такое чувство, что нам еще придется отыграть спектакль на главной сцене этого убогого села. И если такая ситуация представится, они у меня узнают, во что превращается вовремя не убитый Че Гевара.

– Возвращаясь к декабристам – съязвил Вазян – они плохо кончили. Как писал Владимир Ильич, страшно далеки были от народа эти господа.

– Может ты и прав – призадумался Самсон – но иного выхода у нас все равно нет. На войне, как на войне, выживает либо сильнейший, либо хитрейший. Ты ведь историк, должен знать про древние войны, если ликвидировать вожака, овцы разбредутся по углам. Вот и представь, если нам с тобой улыбнется завалить кабанчика – понизил голос до шепота Самсон – это все будет принадлежать нам. Отменим крепостное право, раздадим землю, создадим свое государство, представляешь.

– Слушай, Самсон, если бы у меня не болело все, то я бы с удовольствием посмеялся с тобой, но нет сил. Мне страшно, дико страшно, невыносимо страшно. Хорошо, что ты рядом, спасибо тебе.

Вазян не выпускал руку Самсона, в данный момент ему необходимо было чувствовать присутствие рядом живой души.

– Ты знаешь, когда от меня ушла первая жена, я каждый день пил, сильно пил, до потери чувства. Совсем не потому, что мне было слишком больно. Хотя, быть может, поначалу было именно так, но после, когда муть осела на дно, алкоголь мне помогал заснуть. Каждый вечер, будучи уже нетрезвым, я ложился в кровать, включал телевизор и ставил на таймер. На столике перед кроватью всегда была бутылка какого-нибудь дешевого пойла, закуска, пепельница и пачка сигарет. Отрубался я мгновенно. Но стоило проснуться ночью, я сразу же хватался за пульт. Включал телевизор, наливал в стакан, выпивал, закуривал, а потом вновь пытался уснуть. Под утро просыпался вновь, но за окном уже было светло. Выключал телевизор и вновь засыпал. Так длилось года три, пока жил один. Правда, когда приводил баб, темноты уже не боялся. Мне просто нужно, что бы кто-то был рядом.

– Человек привыкает ко всему – раздался чей-то голос.

– Я так и не привык – ответил Вазян, предполагая, что сказанные слова принадлежат Самсону.

Штиц инстинктивно отдернул руку.

– Кто здесь? – напрягся Самсон.

Вдруг в темноте зазвучали неясные звуки, слышно было, как шоркали друг о друга два каких-то предмета. И вскоре крохотный, маленький огонек от свечи, наполнил обширное пространство ямы.

Небольшой огарок держал в руках странный тип, практически весь заросший волосами. Он походил, на мрачного демона. Черные, холодные рыбьи глаза смотрели на узников, не моргая.

– Любое убийство великий грех. Бог не спрашивает у людей национальности, он требует ответа за содеянное – мягко, не повышая голоса, произнес незнакомец.

Из-за густой бороды и усов, практически полностью закрывающих губы говорящего, у приятелей создавалось такое впечатление, что это призрак разговаривает с ними, не открывая рта.

Самсон и Вазян потеряли дар речи, они съежились и с силой вжались в землистую стену.

– Господи, спаси и помилуй – перекрестился призрак – не пужайтеся – добродушно произнес он – я всего лишь монах, а звать меня Нестор.

Однако узники не подавали признаков жизни, оба молчали, вытаращив глаза.

– Я понимаю, что выгляжу не подобающим для священнослужителя образом. Но вы должны простить меня за это, я уже несколько лет прибываю здесь. Привык, знаете ли, никто не тревожит понапрасну, есть время для молитв и для раздумий о нашем греховном мире, о бренности существования всего сущего и о нетленности души. Душа, други мои, бесценный дар Господа, словно родник чистой воды, струится она в нас. Берегите ее чистоту, ибо, когда предстанете на суд Божий, спросится с вас. И поглотит вас гиена огненная, коли воды души вашей, от грехов ваших превратились в клоаку и смердят тухлостью и разложением. Не делайте из души своей топкого болота. Но взращивайте ее словно деревце, да принесет она вам плодов целебных и возрадуется Господь, узрев душу вашу и проводит вас в сад эдемский.

– Это тот самый Нестор – прошептал Вазян.

Монах услышал и незамедлительно отреагировал.

– Не ведаю тот ли, иной ли, а только нарекли меня во Христе Нестором. А за дела христианские, за человеколюбие, да прощение усадили в яму сию, но не ропщу я, ибо Господь в сердце моем.

– А сколько вы здесь сидите? – несмело спросил Вазян.

– Одному Богу известно, тут времени нет. Там в миру считают дни и ночи, а для меня все едино.

– Куда же ты, отец родной, прости за вопрос по нужде ходишь? – ожил Самсон.

– Туды.

Нестор посветил свечкой, и узники увидели в земляной стене вырытый лаз.

– Проползешь маненько, а там и встать можно будет. Да вот свечку возьми.

Нестор от свечки зажег другую и протянул Самсону.

Самсон инстинктивно дернулся в сторону.

– Да не пужайся – заметил монах испуг врача – держи.

Самсон недоверчиво взял свечу и, освещая себе путь, пополз по узкому лазу, вырытому Нестором.

Вазяну стало как-то не по себе, оставшись наедине с монахом.

Он, было, хотел последовать за Самсоном, но лишь пошевелился, как тут же резкая боль во всем теле, дала о себе знать. Арнольд застонал.

– Видимо досталось тебе.

По интонации голоса, было не понятно, толи спросил, толи просто посочувствовал Вазяну монах.

– Ничего – стиснул зубы Арнольд – надеюсь заживет.

– С Божьей помощью – умиротворенно произнес Нестор.

– Как же ты тут живешь – переведя дух, спросил Вазян – чем питаешься, что пьешь?

– Чего Бога гневить, хорошо живу. Хлеб да вода наша еда, а иногда и репу ем и морковь, редко, но бывает. Спускают раз в день. А сейчас нас трое, больше будут, Бог даст, не помрем.

Наступила неловкая пауза, Самсон только уполз, а монах погрузился в свои блаженные думы о вечном. Вазян кашлянул, как бы напоминая монаху, что он все еще здесь. Но Нестор, никак не отреагировал на покашливание искусствоведа.

– А чем же ты тут занимаешься? – наобум, первое, что пришло в голову, спросил Вазян.

Арнольд смотрел на блики от свечи, прыгающие по земляной стене ямы. Его ужасно тяготило молчание и одиночество, прожигающее своим ледяным холодом все внутренности, весь мозг, всю душу. Вазяну было совсем не важно, что ответит ему монах. Лишь бы он не молчал, пусть говорит, все что угодно, только пусть говорит.

– Молюсь – скупо ответил Нестор – тем и спасаюсь. Господь не оставляет меня.

Монах несколько раз перекрестился.

– Помолись и за меня если можно.

Вазян закрыл глаза, он был опустошен, внутри него не было ничего: ни отчаяния, ни страха, ни ненависти лишь космический вакуум, без звезд и планет, такая черная дыра. В данный момент, он уже не мог не смеяться, не плакать, не радоваться, не печалиться. Вазян просто закрыл глаза и растворился в затхлом мраке земляной ямы.

– Можно, почему не можно – спокойно ответил монах, перекрестился и спросил:

– А как звать тебя, раб божий?

– Арнольд – выдавил Вазян.