Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Глава 27

Вазян шел домой к Параше и корил себя за то, что накинулся на Гришу, размышляя о том, как бы сам поступил, окажись на его месте. Быть может, волею судьбы, случилось именно так, чтобы отвести эту незавидную учесть от него и переложить ее на плечи Гриши. Но все равно, думал Арнольд – говно этот менеджер среднего звена. Именно он втянул нас в аферу и бросил, и предал. Козел он. Зря я на Самсона наехал, ой зря.

Считай, что я его бросил просто взял и кинул, моя хата с краю. Да и Самсон тоже хорош, жальщик выискался, кто-кто, а он то уж мог бы догадаться, что таких как Гриша невозможно исправить, при удобном случае он его продаст, чем дороже тем лучше, а затем и со мной поквитается. Бизнес – в нем родных, знакомых, близких нет, есть партнер и ситуации, при которых можно многим пожертвовать ради своего благополучия, благосостояния.

А что касается чипа, они могут быть только в трех головах: в моей, у Самсона и Гриши, все остальное моделируемая реальность. По этой причине и незачем будет разрывать могилы, покойников в земле никаких нет. А если не так, то где они наберут столько чипов? И зачем, вообще, нужно такое количество людей, если это игрушка? Один, два игрока, все остальное компьютерная графика. Значит, в любом случае могила барина пуста и там никого нет.

А если мы действительно умерли, и все что говорил Самсон правда? Там дома должно быть меня уже похоронили давно? Сколько времени мы тут торчим, месяц, год?

И вдруг Вазян остолбенел, навстречу ему шла лошадь, запряженная в телегу.

Кобылой управлял тот самый мальчик, Андрюшка, который привез их в эту деревню. Он неспешно подъехал к искусствоведу и крикнул: «прррр». Лошадь в тот же момент встала, как вкопанная.

– Здравствуйте – как-то по-взрослому улыбнулся Андрюшка – я за вами.

Вазян не мог ничего ему ответить, комок подкатил к горлу, он лишь тупо стоял и смотрел.

– Что с вами? – спросил мальчик.

– Ты…, мы…, я… – прилагая не дюжие усилия, выдавил из себя Арнольд.

Затем блаженная улыбка расплылась на его опрокинутом лице, и слезы сами собой навернулись на глаза. Арнольд попытался взять себя в руки, как-то сконцентрироваться.

– Где ты был все это время – заорал он на паренька – нас чуть не убили к херам собачим. Я щас, щас, быстро за Самсоном и за Гришей и поедем, поедем.

Мальчик завертел головой в разные стороны.

– Мне сказали взять только одного.

– Что? – изумился Вазян – ты че гонишь сученышь, кто тебе сказал? Ты тут мне давай мозга не крути. Все садись, поедем, щас до барского дома подскочим, там пять минут и в путь.

– Нет – твердо произнес мальчик – ехать нужно прямо сейчас и только вам одному.

– Ты че, баклан – Вазян не в силах сдерживать себя, кинулся на парня с кулаками.

Обуянный бешеной яростью, он со всей мочи заехал в ухо Андрюшке.

И вдруг острая боль, пробежала молнией по руке, ударяя в мозг. В тот же миг, словно вокруг рассеялся туман и Арнольд отчетливо увидел перед собой дерево. На разбитом кулаке, из-под содранной кожи сочилась кровь.

Искусствовед попытался разжать кулак, дикая боль пронзила все его тело.

«Боже мой, что происходит, уже галлюцинации посреди белого дня» – подумал Вазян, стряхивая с кулака кровь.

После его ухода из дома барина, Самсон и Гриша еще несколько минут сидели молча, не находя слов и не решаясь посмотреть друг другу в глаза. У обоих на душе было черно и муторно от всей этой тягостной правды, которую вылил на них, словно ушат воды, Арнольд.

– Я хочу напиться в хлам – тягостно произнес Самсон – и пошло оно все в жопу.

Новоиспеченные приятели взяли с собой водку, закуску и расположились на воздухе в беседке. Налили по первой, молча чокнулись, выпили и зажевали капустой.

– Хороша капуста – запуская руку в таз за новой порцией, сказал Самсон.

– Теща готовит – с гордостью произнес Гвоздев – ты еще огурцы попробуй и помидору съешь.

Гриша подвинул небольшой деревянный бочонок поближе к Самсону.

– Угу – хрустя капустой, буркнул Самсон и налил еще по одной – а ты случаем не знаешь, в каком веке к нам огурцы с помидорами завезли?

– Нет, а разве они не всегда здесь росли? – как-то по-детски удивился Гриша.

Приятели выпили, и Самсон запил рассолом из бочонка.

– Ух, супер рассольчик.

Штиц достал небольшой упругий огурец с пупырышками и смачно откусил его. Огурец приятно захрустел.

– Нет, не всегда. Мм – закачал головой Самсон – рахат-лукум.

– Точно – поддакнул Гриша – она у меня мастерица. Тут с хреном, со всеми делами, короче, как полагается. Я отродясь таких не едал. Моя матушка тоже помидоры с огурцами закатывает, со своего огорода, разумеется, но у нее не так получается. Вкусные тоже, но не такие. Эти какие-то особенные, все в них есть и остренькие, и хрустят, короче, вещь!

– Не, эти исключительные – потянулся за вторым огурцом Самсон – просто чудо какое-то, хитрый сорт, как думаешь?

– Нет не сорт, обычные огурцы, с пупырышками. Тут рецепт хитрый, да и вода много значит в этом деле. Это в водке современной, я смотрел по телику передачу, все равно какая вода, ее правят и на выходе получается исправленная. Вот если взять бутылку и прочитать, там будет написано – «вода исправленная», а все остальное лишь рекламная уловка.

Ну и огурцы у тещи, конечно, не из Китая, свои без пестицидов и прочей дряни.

– Так оно – согласился Самсон – натурпродукт, сами садим, сами жрем.

– А чего, климат позволяет, земля мягкая, хорошая.

– Ты что у нас землевед? – усмехнулся Самсон.

Гриша, вторя ему, тоже улыбнулся.

Они закусили, помолчали, выпили еще по рюмке.

– Я не знаю, как все пройдет, сложно сказать – завел серьезный разговор Самсон – делов ты натворил много, да не тех. А народ, он быстро только добро забывает, а то, что касается зла, тут до смертного одра помнить будет. И какие у тебя перспективы высвечиваются на будущую жизнь, даже и не знаю. Есть кой-какой план, послушай внимательно.

Первым делом, я уже говорил и без этого никак, нужно будет покаяться пред всеми селянами, моли Бога, чтобы простили, и чтобы Нестор благословил. Вариант второй – обойти каждый двор, попросить прощения и постараться откупиться из барской казны. Тому это, тому то. Ну и третий – ты же теперь законный барин, взять все в свои руки и устроить террор. Провести показательные казни, в общем, зарекомендовать себя, как преемника, последователя и продолжателя дела покойного барина.

Пристыженный Гриша молчал. Он думал о том, что если можно было бы отмотать свою жизнь, словно видеопленку назад, то сколько всего он поменял, переделал, поступил совершенно иначе.

В жизни каждого человека есть переломные моменты, некие перекрестки судьбы. И вот оказавшись на такой развилке, необходимо, очень важно сделать тот единственно правильный выбор и двинуться в нужном направлении.

Иначе можно попросту заблудиться, единожды свернув не туда, затем еще и еще раз, а там темный лес, в котором ни дорог, ни перекрестков нет, одна болотина в которой так легко утонуть.

Вдруг по всему селу разлетелся звук набатного колокола.

– Что это? – встрепенулся Гриша.

– Не знаю – налил еще водки Самсон – достали уже меня эти гребанные колхозники.

Из дома выбежали Гришина молодая жена и ее вдовая мать.

– Гриша, Гриша, что случилось? – залепетали они словно курицы.

– Не знаю – рассерженно произнес Гвоздев.

– Я на вашем месте дома бы остался, кабы чего, сами знаете, народ уж больно горяч да озлоблен – посоветовал им Самсон.

– На кого он озлоблен – закричала вдова – на вас иродов, на вас супостатов, убили барина и в кустах хотите отсидеться?

– Не надо мама, не надо – принялась успокаивать ее дочь.

– Я не боюсь – не унималась барыня – мы пойдем туда и будь что будет. Никто, никто не заткнет мне рот. Мы пойдем, пойдем.

– Хорошие огурчики у вас, вкусные – любезно произнес Самсон.

Барыня схватила дочь за руку и потащила на звук колокола.

– Ну, что Григорий – удрученно произнес Самсон – и мы пойдем. Бог не выдаст, свинья не съест.

И они, не торопясь зашагали, словно навстречу своей гибели, переполненные до краев тягостным предчувствием смерти.

– Ты знаешь, я очень люблю весну – начал как-то невпопад Гриша – всю весну начиная с марта. В марте обычно еще холодно и многим не нравится март.

– Да – поддакнул Самсон – пришел марток, надевай семь порток.

– Но этот месяц тем и хорош, что уже пахнет весной. Солнце светит иначе, чем зимой. И вот этот весенний ветерок несет запахи, ощущения нарождающейся весны.

А ты обращал внимание, какое весной, ранней весной, небо?

– Небо как небо – буркнул Самсон, погруженный в свои мысли.

«Ладно Вазян – подумал он – а этого то куда несет, романтики хреновы. Ему, быть может, через полчаса башку оторвут, а он о небе размышляет. Хотя о чем еще если не о небе перед смертью».

– Нет, весной оно совсем другое. Очень глубокое, а синева, какая-то светлая и настолько пронзительная, что аж голова кружится, если долго смотреть.

Но я скажу тебе, это так притягивает взгляд, что оторваться просто невозможно. Весной небо необычайной красоты. Многим вот нравится осень, за ее краски, легкое уныние, грусть, тоску. А я терпеть не могу осень. Осень для меня – это смерть, депресняк полный, жрешь ханку и ждешь снега как манны небесной. А самое противное – это, конечно, ноябрь, снега еще нет, холод собачий, ветер аж до костей пробирает и самое печальное, что никакой надежды на тепло, только снег.

А весной даже если холодно, по другому переживается, потому что ты точно знаешь, что нужно всего лишь пережить, переждать немножко этот холод, а завтра выйдет солнце и растопит снег.

– Точно – перебил его Самсон – вот и нам с тобой, как-нибудь пережить эту, я чую, дикую метель, ну а завтра…

«Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…»

Не стоит загадывать наперед, что будет завтра.

– А чьё это стихотворение? – удивленно посмотрел на Самсона Гриша.

– Это Пушкин, бесы называется.

Самсон тяжело выдохнул и замолчал. Замолчал и Гриша.

Они поднялись на пригорок и увидели огромную толпу народа, уже успевшего собраться на звук колокола.

– Теперь держись Гриша – негромко произнес Самсон.

Они подошли к толпе и вдруг народ расступился по сторонам, возникло что-то на вроде коридора, в конце которого стоял качаясь, трезвоня в колокол Епимах. Он походил на живого мертвеца из фильмов ужасов. На месте левого глаза зияла черная, с коричнево-кровяной коркой по краям, дыра. Нос был свернут в левую сторону, усы и борода были сплошь покрыты бурой запекшейся кровью. С половины лица слезла кожа, ошпаренная кипятком, и омерзительно болталась, словно старый чулок. Священник, увидев Самсона и Гришу, перестал звонить в колокол.

Почувствовав на себе испепеляющий взгляд чудовища, все внутри Самсона опустилось, сжалось и замерло.

«Боже мой – мелькнула в его голове – что за зверь его так изувечил? Неужели наш романтик среднего звена?»

«Они же яму не заперли и лестница там осталась – с досадой подумал Гриша – это все из-за меня, нужно было послушаться Самсона, пусть бы они его закопали вместе с ямой».

– Вот вам и осень – пробормотал себе под нос Самсон – и весны в нашей жизни, по всей видимости, уже никогда не будет.

– А-а-а-а-а-а-а – грянула буря.

Истошно, словно подстреленный зверь завопил Епимах.

– Изыди сатана! Смотри, смотри люд православный, что ждет тебя в царстве антихриста. Грядет, грядет его день, не зря он наслал на нас этих исчадий ада. Это они убили барина, меня покалечили, прислужники диавола. Чего стоишь люд православный, али ждешь, когда сатана твоих детей и жен пожрет, а тебя в геенну огненную ввергнет, дави гадину, топчи супостатов, рви на куски. Сжечь их, в огонь, в огонь!

Епимах, увидев Нестора тоже пришедшего на звуки колокола, указал на него черным от грязи и крови, крючковатым пальцем.

– И он, и его в огонь! Продал душу чертям, дорого ли, не продешевил ли? Порождение ехидны, в огонь его, душу продавшего, вместе с ними. В огонь, в огонь!

Толпа, слегка отошедшая от шока, потихоньку стала набирать обороты, превращаясь в гудящий рой растревоженных ос, нацеливших свои смертельные жала на неприятеля.

Самсон весь сжался от страха, каждая клеточка его организма была напряжена до невозможности, сердце колотилось так бешено, что того и гляди выскочит из груди. В голове вертелось черт знает что: осень, крест, русалки, босс, барин, подземный кабак; все переплелось, перемешалось, завязалось в непонятный растущий пульсирующий узел, готовый подобно бомбе разорваться в любую минуту.

– Они, они мужа моего, кормильца, чернь безродная – словно фрезерный станок заголосила барыня – они, аспиды!

– Мама, мамочка, не надо – попыталась удержать ее дочь.

– И ты с ними снюхалась, тварь, шлюха…

Мать ударила Лизу наотмашь по щеке.

– Ведьма – заорала Лиза и вцепилась матери в волосы.

Они повалились на землю и принялись кататься визжа, крича, пиная друг друга.

Самсон уже ничего не видел, ни лиц, ни образов, все превратилось в огромное темное бесформенное, гудящее пятно, надвигающееся на него, словно черная дыра.

Она приближалась, росла и засасывала его в свою мерзкую, зловонную беспросветную пасть, в отсутствие всего сущего, в кромешное ничто.

Вдруг все смолкло и Самсон отчетливо увидел перед собой Любомудра, его лукавый прищур и ироничную улыбку на устах.

Самсон огляделся по сторонам. Он без труда узнал это место. Они были здесь с Вазяном в гостях. С тех пор ничего не изменилось, та же избушка, тот же гиперборей, те же волки и только не хватает Вазяна.

«Неужели я и вправду умер?» – подумал Самсон.

– Тебя пугает эта мысль? – спросил Любомудр, не открывая рта, продолжая все так же ехидно улыбаться.

– Не знаю, может да, а, может нет.

Самсон не был удивлен, что гиперборей читает его мысли словно с белого бумажного листа.

– Когда сидел в этой яме, кучу всего передумал, вспомнил детство, юность, молодость, взрослую жизнь. И словно что-то поменялось в голове, я тогда подумал, ну умру, что изменится, ничего. Ну не выпью больше водки, не съем еще один кусок колбасы, что с того?

Чем я жил все эти годы, для кого, а главное, для чего? И ты знаешь, ответ оказался до неприличия банальным и простым. Все эти годы я жил только для себя, по принципу своя рубаха ближе к телу. Чего-то ел, пил, наслаждался, страдал, когда бросали меня, переживал, иногда бросал сам, кого-то любил, ненавидел, но все это производные одной сути. Это происходило для меня, ни для дяди, тети, мамы и папы, а для меня. Планеты в этой вселенной вращались вокруг моей головы.

Ты знаешь, я никогда не считал себя эгоистом. Если у меня просили закурить, давал закурить, просили взаймы, давал взаймы. Не всегда, но подавал милостыню просящим. И в храм ходил, и казалось, что в Бога верую, несколько раз даже постился и в крещенской проруби купался. Чего-то добивался в жизни, к чему-то стремился. А в яме этой сырой сижу и как-то пусто на душе, нет, не так, будто выгребли из нее все, а словно бы и не было там ничего.

Есть люди, идущие по головам, любой ценой добивающиеся своей заветной, как им кажется, цели, хотя даже представления не имеют, что это за зверь такой их цель и чем она в итоге обернется для них. Порой мне кажется, что даже сама эта пресловутая цель не так важна для них, как тот путь, по которому они к ней идут, сам процесс топтания, победы, наслаждения жертвенным плачем, хотя эти люди и сами того могут не понимать.

А вот, когда цель рухнет к их ногам, словно неприступная крепость, а что за ней – пустота. Окажется крепость – всего лишь фантом и в городе том никто не живет. Обернутся, посмотрят на пройденный путь, а что там, там пустота, выжженная ими же пустыня. Куда лез, куда карабкался, а главное, зачем? А ведь есть еще и иные, те что живут не для себя, для других, ухаживают, воспитывают, заботятся.

И ты знаешь, прости меня, но я неуверен, что это лучше или хуже, это по-другому. У каждого своя жизнь, всякий ее проживает по-своему.

Так что и жалеть мне по большому счету нечего, книг я не писал, песен не сочинял, картин не рисовал, жил поживал, брюхо набивал, да небо коптил. Потому, наверное, и не пугает эта мысль. Все умирают рано или поздно.

Это в буддизме нужно карму исправлять, стремиться к нирване, а у нас в современном индустриальном обществе ничего поправлять не требуется, да и верить-то по большому счету тоже не нужно. Мы существуем под лозунгом – жизнь твоя, живи счастливо. Возьми биографию любого человека. Родился в роддоме номер цать, в городе N, ходил в детсад железнодорожников, окончил школу, награжден грамотой, с такого-то, по такой год учеба в институте, работал, работал, работал…

А потом, эпилогом две даты и между ними черточка. Жил. Чего жил, что за человек, кого любил? Цифры и черточка. Чуть глубже копнешь – родился, женился, развелся, работал, учился, помер. За этим всем не видно человека, души его, внутреннего мира. Какой он был, жесткий как наждачная бумага или мягкий, подобно тополиному пуху? Изменял своей жене, или она наставляла ему рога? Любил ли стихи, Блока, Ахматову, Есенина или же предпочитал прозу?

Беспробудно пил, или же только по праздникам рюмочку под горячее? Дом построил, бревна топором тесал, доски подгонял, сыновей воспитывал, физику в школе преподавал, или бандиты напали, когда они с женой прогуливались, а он побил их, а потом переживал не зашиб ли кого в горячке. А, может и нет никакой души, внутреннего мира? Все это лишь чья-то глупая фантазия, не более того? И, вообще, ничего нет, мира никакого нет, и жизни нет, а стало быть, и смерти, чего же волноваться?

А с другой стороны, живешь, привыкаешь, врастаешь как дерево корнями в ту землю и кажется, что, так и должно быть. И ничего не происходит, день, ночь, ночь, день. Порезал палец, ходишь, мучаешься, закончились сигареты – трагедия. Привыкаешь, кажется так будет вечно – утро, вечер, день, ночь, жена, собака, кошка, метро, работа, дом, кино о том, как им там на западе плохо живется, секс раз в неделю, ужин, завтрак, день рождения.

Поздравляем, расти большой и толстый, мы тебя любим, вот на подарок не плачь. Выпили, закусили, песен поорали, компьютеры, машины, спать.

Жизнь – чудесная вещь. Ты знаешь, я даже в некоторой степени благодарен этому гребанному босу, за то, что он вынул меня из этой круговерти. Та жизнь, в которой я существовал, называется центрифуга. Все по кругу, болтает тебя, болтает, затем отжали, высушили, выбросили и черточку поставили. Хотя повторюсь, привычка – страшная сила.

Умирать не хочется, страшно, боишься неизвестности. Страх он на том и держится, на неизвестности. Пока не знаешь – трясёшься как овечий хвост, а чего трусишь, самому невдомек. Страшишься работу потерять, без жены остаться, хулиганов на улице, колбасой отравиться боишься, йогуртом там, высоты, воды, электричества, собак бешеных, зрения лишиться, раком, СПИДом, чем угодно заболеть. И так постоянно страх живет в тебе, размножается, растет, крепнет.

Прав был Вазян и я такой же, слушал его и думал, что он бредит просто, а оно так и есть. В один прекрасный момент ты понимаешь, что боишься всего на свете, а смерть положит этому конец. Но смерть – это то, чего ты боишься более всего. Вот такой парадокс.

В следующее мгновение, словно бы черная дыра отрыгнула Самсона и он вновь оказался на прежнем месте: посреди жужжащей, вопящей толпы, изрыгающего проклятия обезображенного попа, катающихся по земле боярынь. Вдруг все смолкло, народ словно остолбенел, даже Епимах открыл рот от удивления. Словно материализовавшийся из воздуха Любомудр предстал во всей своей гиперборейской красе пред честным народом.

Он подошел к дерущимся женщинам и помог подняться им с земли. Они без труда узнали его, как и все остальные жители деревни.

Гиперборей повернулся к Епимаху и негромко произнес:

– Настало время решить наш давний спор.

– Спор, какой еще спор? – опешил поп – ты мертв. Я убил тебя. Ты демон, привидение, проклятый небом дух!

Священник в испуге попятился назад.

– Кто ты?

– Разве ты не узнал меня? Тот, кого ты убил.

– Сам сатана пожаловал к вам в гости. Это он, он, он… – закричал Епимах, будто в припадке – он послал их. Сатана, он сатана! Убейте, убейте его, иначе он убьет вас, всех, всех. Он похитит ваши души и утащит в ад.

Гиперборей лишь усмехнулся, затем, словно триумфатор, окинул взглядом толпу и громогласно начал.

– Разве они садили на кол, жгли, зарывали живьем в землю, обезглавливали, четвертовали? Может быть, они насиловали во искупление грехов, проклинали и отлучали?

– Нет! – шумела толпа.

– Разве это делал Нестор или я?

– Это он! Это Епимах! Это он! – ревела раззадоренная толпа.

– Вас всех, всех ждет геенна огненная. В каждом сидит бес, изгоните его, убейте их, убейте… – пытался перекричать толпу Епимах.

Но его звучный бас утонул в гуле голосов, подобно колесам телеги в дорожной колее.

– Будьте вы про…

Епимах не успел выкрикнуть проклятие, топор, брошенный кем-то из толпы, вонзился ему в лоб, расколов череп. Поп хрюкнул и завалился на спину.

В то же мгновение наступила гробовая тишина, лишь трещали кузнечики, да слепни жужжали громче, чем когда-либо раньше.

К мертвому Епимаху подошел Нестор, он опустился на колени, с трудом вынул топор и бросил его на землю. Затем приподнял мертвую, податливую голову и поцеловал сначала рану на лбу, затем черную, запекшуюся от крови глазницу, и после этого прикоснулся своими губами к безжизненным тонким словно нити, искривленным от гнева и боли губам священника.

– Прости – еле слышно произнес Нестор и слезы густой пеленой заволокли его, от долгого сидения в яме, желтые, словно покрытые пленкой, глаза – прости отец, прости своего грешного сына. Прости за то, что не уберег тебя. Господи, прости душу грешную – прокричал он, подняв голову к небу, затем прижал к своей груди покойного и зарыдал.

– Встань Нестор – Любомудр помог ему подняться – твоему отцу уже не нужно твое прощение.

Похорони его, как христианина, Бог сам распределяет кого, куда, не нам судить. Господи, упокой душу раба твоего Епимаха.

Любомудр перекрестил покойного, перекрестился сам, развернулся и зашагал в сторону леса.

Народ молча провожал его взглядами. Солнце клонилось к закату, расстелив по земле свои вечерние лучи, словно ковровую дорожку, по которой навстречу вечности шел Гиперборей.

Вдруг его серый силуэт превратился в большую черную птицу, взмахнув крыльями, птица взмыла ввысь и вскоре исчезла в кроваво-красном круге закатного солнца.