Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Через несколько часов, Вазян обнаружил, что из его члена выделяется желто-серый, мерзко пахнущий гной.

Арнольд на всех парах помчался к Яше, как смог, объяснил ему сложившуюся ситуацию. Яша слушал спокойно, без лишних телодвижений, посасывая пивко из банки.

Затем, когда Вазян закончил свою пламенную речь, мудрый и опытный в этих делах Яша, почесал за ухом и ухмыляясь, произнес:

– Поздравляю чувачок, у тебя триперок.

– Что? – переспросил Вазян, не веря словам.

– Гонорея, вот что, к гадалке не ходи. С кем трахался последний раз?

– С кем? – развел руками Арнольд – ни с кем, кроме Наташки, вот уж полгода.

– Хе-хе – недобро улыбнулся Яшка – звони, выясняй, что и как.

Вазян в бешенстве схватил телефон и набрал номер подруги.

– Да – взяла трубку Наташа.

Арнольд орал, как потерпевший, по большому счету он и был потерпевшим. Вазян оскорблял и обвинял Наталью во всех смертных грехах.

Она приехала вечером и привезла лекарство.

Яша сделал Вазяну укол.

– Арнольд – оправдывалась Наталья – не знаю откуда это, я не изменяла тебе ни с кем. Я не изменяла, не изменяла.

Это все, что она могла сказать в свое оправдание.

Вазян выгнал ее, со всей силы пнув под зад ногой. Лишь потом, год спустя, он узнал, что тот солдат, придя в субботу 14-го и не застав Наталью дома, напился с ее отцом и попросил у него руки дочери. Артем ждал Наталью, но она не пришла, не в эту, не в следующую, не в другую субботу. Он все приходил и пил с ее отцом, с каждым разом все больше и больше. И в одну из суббот, Артем жестоко избил отца Натальи, а сам вернулся в казарму и повесился.

Местная дворовая шпана, у которой Артем пользовался большим авторитетом, узнав обо всем, подкараулила Наталью и пустила наобщак. Ее трахали в сыром, вонючем подвале, по очереди, человек пятнадцать. Она не сопротивлялась, не кричала и даже не проронила ни одной слезинки. Это было наказание, отпущенное ей сверху, и она подспудно понимала это и не предпринимала никаких попыток сопротивления. Кто-то из этих вершителей справедливости заразил ее гонореей.

Спустя два года после расставания, Вазян совершенно случайно встретил Наталью, она была одета в короткое серое пальто, длинный красный шарф несколько раз обвивал ее шею, на ногах красовались милые замшевые сапожки. Эта была все та же симпатичная и элегантная девушка, но будто что-то потухло в ее глазах. Не было того огня, той игривой искорки, что в первый день знакомства пронзила сердце Вазяна. Ее густо накрашенные очи были пусты и печальны.

Лишь на мгновение, в этих прекрасных грустных глазах мелькнул отблеск былой любви, когда их взгляды вдруг вновь так неожиданно встретились, и в тот же миг потух, превратившись в унылое, безвольное, потерявшее всякий интерес к жизни, болото, блестящее зеленью цветных линз.

Вазян поздоровался, спросил где она работает, в ответ услышал, что в фирме, занимается непонятно чем, перекладывает бумажки.

Арнольд грустно улыбнулся, ему было известно, что она стала проституткой по вызову и живет на съемной квартире с такими же девушками, как она. Они еще несколько минут побеседовали ни о чем и расстались. С тех пор Вазян больше никогда не видел свою первую любовь, хотя и много раз вспоминал о ней. Вот и в этот раз, по непонятным причинам, словно откуда-то из глубин его сознания всплыл ее далекий практически совсем уже забытый образ.

Вазян сладко зевнул, над баней из трубы валил густой серый дым. Из бани с ведрами вышла Параша. Арнольд забрал у нее ведра и наносил в баню воды.

Вскоре баня была готова. Вазян заварил веник, попросил у Параши заварить чай со смородиновым листом, а сам отправился мыться.

Сняв одежду, он оглядел свое обнаженное, исхудавшее до безобразия, тело. От его пивного пузика не осталось и следа. Создавалось такое впечатление, что там, где был живот, кожа прилипла к позвоночнику.

Ноги были как спички и даже член, показалось Вазяну, выглядел излишне худым. Арнольд вошел в парную и слегка пригнулся от жара. Вскоре освоившись и привыкнув к влажному раскаленному воздуху, он потрогал рукой воду в тазу, стер тыльной стороной ладони крупные капли пота, проступившие на лбу, и вынул из таза веник. Затем плеснул из ковша воды на каменку и потряс веником в воздухе нагоняя жар.

Распарив тело душистым березовым веничком, Вазян смыл с себя всю накопившуюся грязь.

Вода в тазу стала черная, словно в ней растворили несколько килограмм грязи. Намывшись вдоволь, Вазян вышел в предбанник, сердце его бешено билось, искусствовед дышал как загнанная лошадь, от тела валил пар. На столе стояла глиняная крынка. Вазян понюхал, аромат смородины приятно ударил в нос. Сделал пару глотков он в истоме запрокинул голову назад. Арнольд чувствовал себя так, словно бы сбросил сто шкур, словно заново народился на свет.

В этот момент все насущные проблемы, страхи, горечи и неурядицы перестали существовать. Вазян вновь взял крынку и принялся пить настоянный, душистый травяной чай.

Он насухо вытерся белым льняным полотенцем и захотел одеться, но не нашел свои грязные лохмотья. Вместо старого тряпья, лежала свежая постиранная косоворотка и штаны, отдаленно напоминающие кальсоны. Вазян не стал привередничать, надел то, что было.

Он вышел из бани во двор. На тонком шнуре сушилось его, тщательно постиранное Парашей, белье. Вазян довольно улыбнулся. Он вошел в избу и застал Прасковью стелющей постель. Арнольд вопросительно посмотрел на девушку.

– С легким паром – произнесла она, ничуть не смутившись – лягте отдохните после бани.

– А – улыбнулся Вазян – ты в этом плане. Спасибо тебе Прасковья.

– За баню спасибо не говорят – потупила свой взор Параша.

– А я не за баню, за все, за чай, за одежду, за заботу твою. Спасибо.

– Вы какой-то другой, словно бы подменили – нерешительно произнесла Параша.

– Так и есть – усмехнулся Вазян укладываясь на кровать.

На его белой рубашке от пота появились большие мокрые пятна. Он лег и заложил руки за голову.

– Так и есть Прасковья, я стал совсем другим человеком. Совсем другим. И ты знаешь, мне потихоньку начинает нравиться у вас. Этот девственный лес, свежий воздух, река, ты, Прасковья. Да, да ты мне нравишься гораздо больше всей этой окружающей красоты.

– Как ваш палец? – спросила Прасковья, чтобы как-нибудь переменить тему.

– Палец, его нет, отрезали – улыбаясь, Вазян показал обрубок мизинца – уже не болит, все прошло. И за это тебе отдельное спасибо. Я ведь в прошлый раз не поблагодарил тебя. Эх, Прасковья, все только начинается. Барина вашего не стало, Демьяна нет, опричников тоже. Жизнь, Прасковья, другая, новая, интересная идет на смену старой. А что ты скажешь если я за тебя посватаюсь? Пойдешь за меня?

Ты не смотри что я такой щуплый, это дело поправимое. Думаешь если искусствовед, то ничего не умею, ни гвоздь забить, ни огород вскопать. Увидишь, все у нас с тобой будет. И кур полон двор и сад, и огород, и детишек мал мала меньше. Я их научу азбуке, прибавлять, вычитать, делить. Они у нас будут песни петь, стихи читать. «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том. И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом». А ты меня будешь любить, еду мне готовить, одежду штопать. А я хозяйством заниматься стану, рыбалить, на охоту ходить. И любить тебя буду, так буду любить… пушинки с тебя сдувать стану… кофе в постель с утра… на руках буду носи…

Все это Вазян бормотал в полудреме, закрыв глаза.

Параша стояла возле него затаив дыхание и слушала. Никто и никогда не звал ее замуж, никто никогда в жизни не говорил ей таких слов, никто никогда не хотел иметь от нее детей. Губы девушки задрожали на глаза навернулись крупные же мчужины слез. Она стояла молча, боясь пошевелиться и спугнуть этот сладостный миг, отпущенный ей судьбой. Но вскоре все закончилось. Ее жених провалился в сон и засопел. Параша постояла еще немножко, затем вытерла слезы с глаз, наклонилась и нежно, еле касаясь, поцеловала Арнольда в губы.

Глава 25

Гриша и Епимах сидели в той же самой яме, где еще два дня назад находились Вазян и Самсон.

– Чудно устроен мир, ей-богу – усмехнулся Гриша – еще вчера, я пил, ел с серебряной посуды золотыми ложками, напивался вином и любил дочь барина, да и сам, можно сказать, заделался барином. А сегодня меня чуть на кол не посадили. И вот я уже в яме.

– Заткнись, прыщ лягушачий – раздался звучный бас Епимаха – ты мне молиться мешаешь.

– Пошел ты со своей молитвой куда подальше – огрызнулся Гриша.

– На кого тявкать вздумал! Скот неблагодарный. Ты мне жизнью обязан. Я тебя…

Гриша закрыл глаза и погрузился в воспоминания, пропуская мимо ушей брань и ругань, рассвирепевшего попа, отвергнутого своими прихожанами.

Гриша вспоминал свое недалекое блаженное прошлое. Гладкую ароматную кожу Лизы, родинки на ее спине и груди, пухлые чувственные губы, влажный сладкий язычок. В этой яме Гриша впервые осознал, как отчаяно любит свою жену, на которой его женили, можно сказать, насильно.

Он вспомнил, как они стояли у алтаря со свечами в руках, а над их головами держали короны. Как Епимах спросил его, берешь ли ты в жены рабу божью Елизавету, как он сквозь зубы процедил, да.

Злобное бормотание Епимаха вернуло Гришу на дно зловонной сырой ямы.

Священник был зол на весь мир. В нем кипела буря негодования. Те, кому он на протяжении стольких лет отпускал грехи, отвернулись от него самым постыдным образом, попросту – предали.

– Иуды, отбросы человеческие – скрипя зубами, сокрушался Епимах – продали за тридцать серебреников. Всех, всех вас ждет геенна огненная.

И даже этот негодяй, которого он, можно сказать, вырвал из лап мучительной смерти, вместо благодарности плюнул ему, старику, в самую душу.

– Вот уж истинно, не делай добра людям, если не хочешь получить зла. Вот так вас надо держать – Епимах с силой сжал кулак – вот вы где все у меня были, ни один не смел поперек слово произнесть. Давить вас всех надо, как клопов, сучье отродье.

Это вы дьяволом посланные, появились и взбаламутили весь народ. Поздно, поздно я разнюхал ваши козни. Чуть бы раньше, собственноручно разорвал каждого на куски и скормил собакам. Вы еще пожалеете, ой как пожалеете. Я вам устрою, напьетесь собственной кровушки.

Гриша не обращал внимания на брань желчного старикашки. Собака лает, ветер носит.

Гвоздев вновь погрузился в думы, размышляя о превратностях судьбы. Уже несколько раз смерть подбиралась к нему вплотную. Он чувствовал ее кожей, всеми внутренностями, но еще не пришел его час, по всей видимости, бережет его ангел-хранитель. А то, что касается трудностей, так Гриша давно к ним привык.

Епимах продолжал изрыгать свою желчь, проклиная весь белый свет. Гриша, пропуская сквозь уши отборные матюги попа, словно монотонное звучание расслабляющей музыки, стал клевать носом.

И вдруг священник на мгновение затих, и уже в следующую минуту, сильные руки попа, стальной хваткой сдавили горло новоиспеченного барина.

Гвоздев опешил от страха, пытаясь высвободиться, но Епимах, прижав его всем своим дородным телом к земле, продолжал давить.

Гриша хрипел, извивался, отбрыкивался, как мог, но стальные клещи попа вцепились в его горло мертвой хваткой. Никак не удавалось скинуть с себя эту тушу. Гриша, задыхаясь, терял силы.

Инстинкт самосохранения запустил механизмы скрытых резервов молодого организма и заставил безошибочно действовать в экстремальной ситуации.

Рука менеджера согнулась в локте, указательный палец выпрямился и затвердел, превратившись в гвоздь. Превозмогая удушье, страх и боль, Гриша ударил, что было сил, наугад, вслепую. И словно арбузную корку, пробил глаз, проникая пальцем глубоко в глазницу попа.

В ту же секунду тиски на его горле разжались, и яму до краев заполнил нечеловеческий вопль. Гриша скинул с себя вопящего попа, резко отскочил в сторону и стал хаотично махать кулаками. Один из ударов достиг цели, Епимах упал и замолк.

Сверху открылся люк и свет, словно бритва, резанул по глазам.

Гриша зажмурился.

– Вы чего там? – раздался голос сверху.

– Он хотел меня убить – громко, не вполне понимая, чего от него хотят, крикнул Григорий, рассматривая окровавленный палец на трясущейся руке.

– Ты это, погодь малеха, я щас – крикнул сверху мужик и пропал.

Гриша забился в угол, все его тело сжалось, как пружина, готовясь отражать новую атаку обезумевшего попа.

Спустя минут пять, над ямой нарисовались две бородатые морды. Затем вниз спустили лестницу. За это время ничего не произошло, Епимах бесчувственно лежал на земле, распластавшись лицом вниз.

– Ты это – обратился бородатый к Грише – вылезай.

Толи от крика мужика, толи по каким иным причинам священник пошевелился и принялся тягостно

стонать.

Гриша, осознав, что путь наверх открыт, в мгновенье ока кинулся на лестницу и стал карабкаться вверх. Вдруг он почувствовал, как стальная клешня вцепилась в ногу и тянет его вниз, не позволяя выбраться. Гвоздев, держась руками за набитые на брусья деревяшки, саданул попа другой ногой по черепу, а затем пяткой заехал в нос. Епимах, от тупого, болезненного удара повалился на землю при этом, продолжая удерживать ногу менеджера.

Гриша в порыве ярости, безумия и злости словно заправский конь, еще несколько раз лягнул священнослужителя и тот, не выдержав подобного натиска, разжал руку и плюхнулся на землю, продолжая изрыгать проклятия.

Гвоздев выбрался из ямы, его посадили на деревянный чурбачок. Менеджера трясло, как осиновый лист в ненастную погоду, слезы сами собой, тонкими струйками бежали по щекам.

Мужики озадачено смотрели на Гришу, не зная как им быть и что делать дальше.

– Ты того – почесав бороду, сказал один другому – за ентим присмотри, а я до управляющего мигом.

– Лады, только ты это, не задерживайся, поспешай – согласился другой.

На том и порешили, один убежал за Самсоном, а второй остался стеречь Гришу.

– Чего у вас там, али не поделили чего? – спросил мужик, недоверчиво смотря на Гришу.

– Он меня за-ду-шить хотел – заикаясь, стуча зубами, пробормотал Гвоздев.

Бородач хищно прищурился, что-то нечленораздельное, понятное только ему одному, пробурчал себе в усы, снял с костра большой котел с кипящей водой и поставил его на край ямы. Затем перекрестился и слегка наклонился над ямой.

– Эй ты, песье отродье – крикнул он вниз – помнишь Мартына? Уверен, что помнишь. Так вот, он тебе привет передает, с того света.

Ухватившись рукавичкой за край котла, мужик вылил кипяток в яму.

Дикий, страшный, нечеловеческий вопль, вырвался из земляной бездны в то же мгновение. Словно сам ад распахнул врата и истошные крики и стенания страждущих, жарящихся на медленном огне грешников вырвались на белый свет.

Мужичок еще раз перекрестился и накрыл яму крышкой, чтобы не слышать этих мучительных страданий, однако, и после этого звуки боли и отчаяния доносились до их ушей, но все тише и тише, а потом и вовсе смолкли.

При виде всего этого, Гриша вдруг разом перестал дрожать, его глаза расширились до невероятных размеров, а сам он превратился в каменную статую, с бледным словно мел, испуганным лицом.

– Прости, Господи – печально, будто оправдываясь, произнес бородач – этот поп два года назад сварил моего отца живьем. Долго варил, так что мясо от кости отстало, а потом скормил собакам. И даже кости запретил хоронить…

Мужик не успел договорить до конца, ему помешал прибежавший Самсон.

– Что стряслось? – отдышавшись, спросил он.

– Чего-то не поделили оне – равнодушно произнес мужик.

– Что с тобой? – Самсон присел на корточки, заглядывая Грише в глаза.

Гвоздев молчал, уставившись в одну точку.

Самсон внимательно посмотрел на мужика, затем приподнялся, подошел к яме и открыл крышку. На земле лежал Епимах, его стон вперемешку с хрипом едва доносился до ушей Самсона.

– Бог ты мой, а этого-то кто так?

Мужик пожал плечами.

– Чего-то не поделили оне, дрались там, поп-де задушить его хотел. Мы, значит, того, чтобы смертоубийства, значит, не было, вынули этого пока. Ну и как прикажите, значит.

Самсон огляделся и пнул ногой котел.

– А это чего?

Мужик замялся, виновато опустив глаза в землю.

– Гриша!

Самсон подтянул приятеля за грудки и ударил ладонью по щеке.

– Воды дай – скомандовал Штиц мужикам.

В тот же миг приказание было исполнено, мужик протянул врачу ковш. Самсон набрал в рот воды и распрыскал ее в лицо Грише. Вода оказала свое благое действо и Гвоздев вышел из ступора. Он стал жадно глотать ртом воздух, словно рыба, снятая с крючка и брошенная на берег.

– Я., я., я., я… – он ничего не смог более выговорить, чувства бурным неуправляемым потоком хлынули из него наружу. Гриша припал к груди Самсона и завыл в голос, истерично, отчаянно, неистово.

Он выл, как белуга, подстреленная охотником, как безутешная мать, потерявшая своего сына.

– Пей – Самсон поднес к его губам ковш с водой – пей – настойчиво произнес Штиц и прижал ковш к искривленному от рыданий рту.

Гриша жадно принялся глотать воду. Ключевая водица текла по его подбородку, по одежде и плюхалась на землю. Самсон отдернул ковш и остатки жидкости выплеснул Грише в лицо. От этого холодного душа Гвоздев окончательно пришел в себя.

Он вытер ладонью лицо и подобно нашкодившему щенку, уставился на Самсона, продолжая всхлипывать.

– Вот и молодец – Штиц погладил бедолагу по плечу – все кончилось, все уже позади.

– Прости, прости, Самсон, я очень, очень виноват перед вами: перед тобой, перед Вазяном. Я…, я предал вас. Но это получилось невзначай, случайно, я не хотел, не хотел. Ты мне веришь, Самсон?

Гриша украдкой, не осмеливаясь посмотреть прямо, заглянул в глаза бывшему приятелю, пытаясь отыскать в них хоть каплю понимания.

– Я не хотел. Это он, он спас и вас и меня, он – Гриша ткнул трясущимся пальцем в сторону ямы – Епимах, спас, а я кажется ему глаз выколол. Глаз…

Самсон по-отечески обнял его.

– Все, все, успокойся. Теперь ты барин, у тебя молодая жена.

Гриша тихонько начал всхлипывать, а затем не сдержавшись, вновь завыл в голос.

Самсон, что есть сил прижал его к себе.

– Успокойся, все уже, все, все. Заройте эту яму, к чертям собачим – скомандовал он мужикам.

– А Епимах? – недоуменно спросил один из мужиков.

– Вместе с ним и заройте.

– Нет – словно ужаленный закричал Гриша и оттолкнул Самсона – ты не слышишь меня. Это он, он наш спаситель. Он отменил казнь, Демьян хотел убить и вас и меня, Епимах заступился. Это благодаря ему мы живы, ему, только ему. Это он, он спас нас всех.

Самсон молча стоял, не зная, как поступить.

– Ну что – спросил бородач – зарывать, что ли?

Самсон покачал головой.

– Погоди пока.

– А с этим что? – спросил другой мужик, указывая на Гришу.

Штиц зло посмотрел на него.

– С этим я сам разберусь.

«Да, дела – подумал Самсон – я потихоньку превращаюсь в какого-то дикого бандита, в такого пахана решающего проблемы. А надо все это мне? Надо, дружок, надо, а иначе сожрут тебя вместе с потрохами. Взгляни вокруг, это же сплошные дикари и они себя называют христианами. Прав был барин, их надо держать в кулаке, мертвой хваткой, чуть ослабишь, загнут и оприходуют по полной программе.

Нет, Самсончик, коли уж взялся за гуж, не говори, что не дюж. Вертикаль власти она при любом строе и в любое время вертикаль, как ни крути».

– Вот что – обратился он к мужикам – есть какие-нибудь просьбы, пожелания?

Бородачи недоверчиво переглянулись, не совсем понимая, о чем их спрашивают.

– Я управляющий – попытался более доходчиво объяснить Самсон – вам лично, для хозяйства, что-нибудь нужно? Пять раз предлагать не буду.

– А… – раскрыл рот один из мужиков, почесывая затылок.

– Халява, даром, считайте, что за работу – перебил его Самсон.

– Ну – замялся бородач – в общем то…

– Говори, говори, не стесняйся.

– У меня ребятни трое, да еще одного ждем. Мать больная, с печи не встает. А хозяйство, этот вон – мужик кивнул головой в сторону Гришки – последнюю лошадь отобрал.

Самсон недобро посмотрел на Гвоздева.

– Я ж приказ Демьяна исполнял – попытался оправдаться Гриша, шмыгая носом.

– Вот, что ребята, вы ступайте сейчас на барскую конюшню и возьмите обратно своих лошадей. И по корове, скажите барин распорядился.

– Как же барин – изумился бородач – из ямы, что ли? Кто ж нас там послушает, коли он там сидит?

– Тебе лошадь нужна? – Самсон презрительно уставился на мужика – мешок муки и надел под покос.

Мужичок вновь почесал затылок.

– Так, ведь не дадут коня-то?

– Кто не даст? – почти кричал Самсон – бей в зубы, скажи барин распорядился. А если что на меня сошлитесь, мол, управляющий послал. И вот еще, сообщите Никанору, что я его в барском доме буду ждать, пусть придет, разговор есть.

Мужики ушли, оставив Самсона с Гришей наедине.

– Слушай сюда, милый мой менеджер среднего звена отныне ты барин, а не гимназистка института благородных девиц. Если хочешь жить, будешь делать так, как я скажу.

А чтобы было тебе более понятно, теперь я твой шеф, сколько это продлится не знаю, но на это время железная дисциплина и полное подчинение. Просьб у меня нет, заруби себе на носу, все что я говорю является приказом, который должен быть выполнен. Ферштейн?

Гриша оторопело смотрел на Самсона, то и дело, послушно кивая.

– Пойми – слегка смягчился Штиц – мы в одной упряжке, на самой вершине власти, скованные одной цепью.

Это не пафос, я пытаюсь достучаться до твоей пустой головы, если мы хоть слегка оступимся, все кердык, там обрыв, а других жизней у нас нет. Я видел, как они в клочья разорвали Демьяна, не хотелось бы подобной участи ни мне, ни тебе. Так что сопли, слюни и всякого рода сентиментальность искоренить напрочь, выбросить и забыть. Здесь война, ты солдат, он – Самсон указал пальцем на яму – враг. А тебя нужно как-то реабилитировать.

Может быть, в воскресение в церкви при всем частном народе, встанешь, нет просто у всех публично попросишь прощение. Нестор благословит, а ты поклянешься исполнять волю народную. И вот тогда мы с тобой Григорий, как тебя, Гвоздев, заживем в свое удовольствие, быть может. А пока нужно выстоять, выдержать, справиться с этими упырями. Как там, нам бы день простоять, да ночь продержаться, вот и нам так же. Тут у меня телега, поехали домой.

Они сели на телегу. Самсон стеганул вожжами лошадь и звучно крикнул:

– Но.

Лошадь дернулась и телега, скрипя колесами, поехала по сухой пыльной дороге.