Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

Параша встретила его во дворе. Он прошел мимо, не говоря ни слова, присел на ступеньках крыльца. Параша смотрела на Григория и, затаив дыхание, ждала новостей.

– Баню топи – по-хозяйски распорядился он – да пару веников завари, париться буду.

Параша наносила воды, истопила баню, заварила два березовых веника, в предбаннике на лавку положила свежее белье и полотенце, на столик поставила крынку с квасом.

Гриша сидел на крыльце вырезал из дерева какую-то фигурку.

– Баня готова – заботливо произнесла Параша – можно мыться. Если желаете, могу попарить и потереть спинку.

Григорий оценивающе посмотрел на Парашу, раздевая ее взглядом.

– Массаж умеешь делать?

– А что это? – насупилась Параша, почувствовав подвох.

– Ладно, пойдем – поднялся Гриша, проигнорировав вопрос.

– Хорошо – кивнула Параша – вы идите, а я сейчас.

Гриша вошел в предбанник, разделся, одежду повесил на гвоздь.

Открыл дверь в баню и тут же горячий, обжигающий пар лизнул его кожу.

– У… – протянул он – круто.

Температура в бане была настолько высока, что Григорию пришлось пригнуться, словно тяжелый груз взвалили на его плечи. Он руками потер уши, затем потрогал доски на полке.

– Нагрелись.

На лавке стояло ведро с водой. Гриша потрогал пальцем, вода оказалась теплой. Внутри ведра был деревянный ковш. Гвоздев зачерпнул воды и сполоснул полок.

– Ну вот – одобрительно кивнул он и сел на смоченные доски. Не прошло и минуты, как буквально все его тело покрылось крупными каплями пота. Еще через пару минут, по лбу, спине и груди побежали липкие ручьи соленой влаги. Гриша то и дело вытирал ладонью лоб, что бы пот не попал в глаза. В предбаннике что-то зашуршало, спустя некоторое время вошла Параша, закрыла за собой дверь и присела на лавку. Ее молодые упругие груди были напряжены, распущенные русые волосы, водопадами струй, спускались на плечи, словно свадебной фатой, закрывая обнаженную спину. Гладкая белизна ее кожи, восхитительная пластика линий обнаженного тела, произвели на Гришу такой эффект, что он сначала прикрыл руками свое причинное место, а затем лег на живот.

– Полей на меня из ведра – попросил он Парашу.

Девушка встала, подняла ведро и вылила воду на спину Григория.

– Ой, хорошо – выдохнул Гриша – слушай, а как по вашим законам, я могу с тобой в бане мыться?

– Можешь – ответила Параша, усаживаясь на лавку.

– А то ведь я через три дня женюсь – добавил он улыбаясь.

– Женитесь? – Параша подняла удивленные глаза на Гришу.

– Ага, женюсь, Парашенька, еще как женюсь – довольно произнес Григорий.

– А казнь?

Параша была растеряна, она не совсем понимала, что происходит.

– Отменилась, правда не без жертв.

Прасковья зажала рукой рот.

– Не бойся, я жертва – гордо произнес менеджер – женюсь на дочери вашего барина.

– На Лизе?

– На ней, а что у барина еще есть дочери? – хихикнул Гриша.

– А как же приятели ваши?

– Все так же, пока в яме посидят, ума-разума наберутся, а там видно будет.

– Париться будете? – грустно и как-то отрешенно спросила Параша – как, кстати, ваша голова?

– А что ей будет, на месте моя голова. Уж больно жарко ты натопила, выйду воздухом подышать.

Гриша слез с полка, они вышли в предбанник и уселись на топчан. От их разгоряченных тел валил пар, приятный холодок ласкал пропитанную солью кожу.

– Что у тебя там в крынке?

– Квас.

– Подай-ка. Сама ставила?

Параша молча подала крынку с квасом Григорию.

– Квас в самый раз – выдохнул он, наслаждаясь легкой истомой – ядрен.

Гриша сделал еще пару глотков и отдал крынку Параше.

– Иди-ка сюда – потянул Гриша девушку к себе.

Параша слегка упиралась, однако, не заставляя себя долго упрашивать, легла на кушетку, как резиновая кукла и раздвинула ноги. Грише ужасно не понравилось такое положение вещей, он слегка разобиделся. Но возбуждение было так велико, что Гвоздев решил не акцентировать на этом свое внимание. Гриша помял упругие груди Параши, пару раз поцеловал туго сжатые губы, затем взгромоздился на девушку и быстро сделал свое дело.

– Вот и славно – запыхавшимся голосом произнес он, размазывая по круглому бархатистому животу Параши свое загустевшее семя.

Гриша еще раз чмокнул ее в губы, хлебнул кваску и зашел в баню. Через некоторое время вслед за ним вошла Прасковья.

– Вот теперь парь – бодрым голосом произнес Гриша.

Параша открыла дверцу в печи, набрала в ковш горячей воды и плеснула на каменку. Печь зашипела и выплюнула из себя белую струю обжигающего пара.

– Ох – крякнул Гриша – ядрен батон!

Параша потрясла заваренными вениками над паром и послушно принялась хлестать Григория мягкими березовыми листьями. Они еще пару раз выходили освежиться, пили квас, затем она вымыла Гришу, словно маленького ребенка, заботливая мать. Потом мылась сама, Григорий лежал в предбаннике, на топчане, ожидая и вожделея повторения сладких минут совокупления.

Когда менеджер проснулся, Параши уже не было, она укрыла его простыней и ушла готовить ужин. Гриша потянулся, потер глаза, встал, оделся и недовольный направился в дом.

Через три дня свадьба не состоялась, она была перенесена на две недели.

За это время Григорий стал частым гостем в доме барина. Демьян старался, как можно тщательней скрывать свою неприязнь к столь прыткому отроку, однако это у него не всегда получалось.

За две недели новоиспеченный управляющий сумел собрать с населения столько добра себе на приданное, что даже бывалый и привыкший ко всему Демьян, направился к барину с челобитной.

– Что стряслось, Демьян? – встретил его радушно барин.

– Я не первый год служу вам верой и правдой. Ни разу не было такого, что бы ослушался или же стал перечить вам.

– Все так, все так, только чего-то я не пойму, куда ты клонишь? К чему этот разговор? – нахмурил брови барин.

– А вот к чему – обиженно произнес Демьян – если с овцы стричь шерсть, то шерсть вырастет и вновь можно стричь, в этом и есть смысл овцы. Но если эту шерсть с нее содрать вместе со шкурой, то овца умрет. А те, которые выживут, соберутся в стаю и превратятся в волков. А у волков, как известно хозяев нет.

Демьян говорил спокойно и четко. Слова словно снаряды выскакивали из него и разрывались на тысячи осколков.

– Ваш будущий зять именно так и поступает, сдирает шкуры направо и налево. Народ ропщет, защиты просит.

Барин слушал молча, не перебивая, вид у него был мрачный.

– Кто жалуется и кому? – вдруг спросил он, сверкнув очами.

Демьян, жесткий, как камень, с детства не привыкший раболепствовать и заискивать пред сильными мира сего, не отводя взгляда, выпалил прямо в лицо барину.

– Мне жалуются, практически все.

Барин стал нервно ходить по комнате из стороны в сторону.

– А ты куда смотришь – рявкнул он на Демьяна – почему допустил подобное?

– Потому и допустил, что ходит Гриша по деревне петухом и всякий знает, что он ваш будущий зять. Боятся ему перечить, потому как до сего момента привыкли бояться и уважать власть. Но он пришлый.

– Ну и, что ты предлагаешь, на кол его посадить? – хитро прищурился барин.

– А можно и на кол и тех из ямы вместе с ним.

– Вот что – нахмурил лоб барин – на свадьбу накроем столы для народа на улице, нажрутся, напьются, сразу перестанут болтать. Это только голодная собака попусту гавкает, а сытая молчит себе в конуре. А Григорию скажи пусть вечером придет, я поговорю с ним. Все ступай.

Управляющий поклонился, развернулся и вышел.

Гриша, как обычно, пришел в дом барина вечером, к ужину. Лиза, переполненная самыми светлыми чувствами, выбежала ему навстречу и сразу же принялась тараторить.

– Гриша, Гриша, я вас жду, а вы все не идете. Это с вашей стороны очень дурно заставлять меня так долго ждать.

Лиза надула губки, но тут же улыбнулась и продолжила.

– У нас появилось пять новых щенков, они такие забавные, морды пушистые, а глазки еще толком не смотрят. Ползают, пищат, мамку ищут. И меж собой уже играют. Просто чудо, что за щенки! А вы, что с вами, у вас глаза какие-то усталые? А я сегодня мерила платье, еще два дня и дошьют. У нас, вовсю, идет приготовление к свадьбе. Да, еще вас папенька хотел видеть по какому-то делу. А матушка все хлопочет, в доме сплошная кутерьма, все бегают, носятся. Ой, как я уже жду того дня, когда надену фату. Я буду самая красивая невеста, как ангел, вся в белом. Правда, правда, не смейтесь. Скажите, а мне идет белый цвет? Маменька говорит, что он мне к лицу. Белый – это цвет чистоты, невинности.

Лиза слегка смутилась, здоровый румянец проступил на ее гладком, пухлом личике.

– Ну что вы молчите, пойдем те же, пойдемте.

Лиза взяла Гришу за руку и потащила за собой.

В столовой уже был накрыт стол, но там никого не было.

– Да, я совсем забыла, зайдите к папеньке, это что-то срочное. Он вас непременно хотел видеть. Поговорите, а потом и сядем ужинать. Ой, у вас кровь на рубахе, что-то случилось? На вас напали? – переполошилась Лиза.

Гриша недовольно потер кровавое пятно.

– Нет – уставший от несносной болтовни, пробурчал Гриша – поцарапался.

Гвоздев подошел к слуге и, задрав нос, сухо произнес:

– Доложи барину, что я пришел.

– Сию минуту – раскланялся слуга.

Через некоторое время слуга вышел.

– Вас ждут, проходите.

Гриша вошел в кабинет барина.

– Можно?

Барин сидел за столом и что-то писал. Он даже не поднял головы.

Гриша осмотрелся, ему впервые довелось заглянуть в святую святых будущего тестя. За спиной барина во всю стену висела огромная шкура медведя. На полу и полках стояли чучела различных животных: были здесь черная лиса и белый волк, заяц и белка, различные диковинные птицы. На другой стене, справа от хозяина висело всевозможное оружие: причудливые сабли и ножи, ружья и пистолеты.

Барин закрыл тетрадь и поднял голову. Он был мрачен, как грозовая туча. Гриша еще не знал, что произошло, но почувствовал явную угрозу, все его тело сжалось словно пружина, сердце учащенно забилось, в висках появилась тупая боль.

– Звали? – спросил он, слегка растерявшись?

– Еще как звал – грозно произнес барин – ты что же творишь, сучий сын?

Гриша опустил голову и насупился.

– Народ на тебя ропщет, житья де нет никакого, совсем, мол, задушил, мздоимец, лиходей. Чего молчишь?

– Я не знаю что сказать – словно школьник пробубнил Гриша – виноват.

– Так будешь дела вести, нас вместе с тобой быстро подвесят вверх ногами и будут долго бить палками, пока не забьют вовсе. Я за тебя дочь свою отдаю – закричал барин – а после того, как помру, все твое будет. Но только недолго. А знаешь почему? Да потому, что на следующую же ночь, после моих похорон, тебя спалят к херам собачьим. Ладно, если просто задавят в глухом месте, но ведь ты уже не один будешь, чуешь о чем говорю?

Гриша закивал головой.

– Этот сброд не остановится пока всех не вырежет, всю семью, всех до одного и детей твоих не пожалеют, что бы больше не было у них барина. Это потом они спохватятся, дескать, что же наделали, но тебе уже будет глубоко на все это насрать, потому что зароют тебя в землю. Вместе с кнутом и пряник нужно носить – раскрасневшийся от натуги, кричал барин. – Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Так вот ты тот дурак и есть. В общем, так, слушай внимательно. Никакого самоуправства, во всем будешь слушаться Демьяна. До свадьбы, что бы глаза мои тебя не видели. Пшел вон!

Гриша развернулся и тихонько зашагал прочь. Ноги у него были словно ватные, губы дрожали, глаза сделались влажными, он был готов заплакать.

Спустя некоторое время в кабинет барина вбежала Лиза.

– Что ты тут ему наговорил? – закричала она на отца.

– Это еще что за новости – рявкнул на нее, изумленный таким поведением, отец – не твово сопливого ума дело. Это, что еще за моду такую взяла на отца голос поднимать? Я не посмотрю, что ты невеста, подол задеру и высеку, словно сидорову козу.

– Я…, я…, я – захныкала Лиза – ты злой, злой, злой…

Она, рыдая, в истерике выбежала из комнаты.

Услышав истеричные вопли дочери, ей навстречу вышла мать.

– Лизанька, доченька, что стряслось?

– Ненавижу, ненавижу его – захлебываясь слезами, кричала Лиза.

– Да как же так – взмахнула руками барыня – да что же ты такое говоришь про отца родного?

– И тебя ненавижу, я вас всех, всех ненавижу.

– Господи, да что же это? – запричитала маман – она с ума сдвинулась. Ведь мы воспитали, выкормили тебя, как же это, что же это? Доченька, девочка моя.

Лиза упала на диван и, содрогаясь всем телом, завыла в голос.

Из комнаты вышел разгневанный отец.

– Запри ее и два дня не выпускать. На хлеб и на воду. Пусть придет в себя, потом поговорим – со сталью в голосе произнес барин и вновь удалился в свой кабинет.

Через две недели состоялась свадьба. Отец Епимах обвенчал молодых. На улице было накрыто сорок столов, для жителей деревни. На бесплатное угощение сбежались все и стар, и млад. Ели и пили вдоволь. После этого для потехи барской семьи устроили кулачные бои. Любому, кто отваживался вступить в бой, Гриша собственноручно зачерпывал ковшом брагу и подносил. Боец выпивал все до дна и сломя голову бросался в драку. К вечеру вся деревня была пьяная в стельку. Наутро барин, его семья и приближенные продолжили отмечать свадьбу. Пили, ели, кричали горько, водили хоровод, пели песни, прыгали через костер. На третий день пьяные господа со своей свитой поехали на охоту. Вернувшись с трофеями, вновь пили, ели, веселились.

Глава 20

Сколько прошло времени неизвестно, неделя или месяц, а может и год, узники продолжали сидеть в яме. Им регулярно сверху на веревке спускали еду и питье, и вновь закрывали яму, словно кастрюлю крышкой. Ссадины и синяки на теле Вазяна давно зажили. Самсон, чтобы не терять сил ни физических, ни моральных, отжимался, приседал, стоял на руках, в общем, делал всевозможные физические упражнения.

Монах оказался человеком тихим и покладистым, он постоянно молился, или же читал библию при тусклом свете лучины.

Самсону этот человек казался странным. Врач не понимал, зачем монах всякий раз читает то, что знает наизусть, как стишок про Таню, которая плачет, от того, что уронила мячик.

Нестор и вправду знал всю библию наизусть, весь ветхий и новый завет. Он мог цитировать целые главы без запинки, так как написано в святом писании. Самсон убедился в этом сам, когда от нечего делать попросил у Нестора библию. Монах дал Самсону книгу, но когда врач стал ее читать, еле разбирая и без того плохо видный текст, да еще и напечатанный непонятным кривым подчерком, Нестор постоянно поправлял его. И строчка в строчку наизусть произносил выбранный Самсоном отрывок. В первый раз Самсон слегка удивился, но подумав, что это могло быть простым совпадением, перелистнул несколько страниц и устроил монаху настоящую проверку. Нестору ничего не стоило выдержать этот экзамен на отлично.

Еще одну странность этого человека отметил для себя Самсон. В туалет монах ходил крайне редко, но если он полз туда, то это было надолго. Так долго, что Самсон однажды поинтересовался, не спать ли ходит туда святой отец. У Самсона сложилось такое впечатление, что этот человек находясь вместе с ними в яме вообще никогда не спит, а для того что бы поспать ползет в нужник. Подвергнув монаха подобным сомнениям, Самсон не раз проверял его и убеждался в своем предположении. Когда монах уползал в туалет, Самсон кричал ему из ямы, но тот не откликался.

Однако всякий раз, как Самсону хотелось поговорить, когда монах безмолвно сидел в своем углу, и казалось, что он спит, то Нестор тут же оживлялся и вступал в беседу. Иногда монах подолгу читал двум заключенным проповеди, пересказывал различные библейские сюжеты. Довольно часто подобные мероприятия заканчивались ожесточенными теософскими баталиями. Самсон пыхтел, кряхтел, срывался на крик, доказывая свою правоту, Нестор же был тверд в вере своей и невозмутим. Лишь Вазян впал в беспросветное уныние. Он практически перестал общаться, лишь лежал, да спал, потеряв всякий смысл и надежду, когда-либо выбраться из этой земляной тюрьмы. Он мысленно попрощался с родными, близкими, знакомыми и обреченно ждал смерти, подобно неизлечимому больному, мечтающему поскорее избавиться от земных страданий.

– Самсон, ты спишь? – вдруг прозвучало в темноте.

– Нет – прохрипел Штиц – ты, что ли, Вазян? Я уж грешным делом подумал, что помер ты.

– Еще не совсем – выдохнул искусствовед – знаешь, я вдруг подумал о том, что всю жизнь чего-то боялся. Старшеклассников, вытрясающих у меня деньги в школе. Родителей, потому как могут наругать, если я сделаю что-то не так: получу двойку, съем без спроса варение или шоколадку, разобью тарелку. Училку боялся за то, что может поставить двойку, вызвать родителей и много еще всего. Затем вырос, женился, стал бояться, что жена тайно изменит или вовсе уйдет, и я останусь один. Не знаю чего больше, но боялся до жути. В институте боялся быть отчисленным, как же так, поступил, учился, учился и на тебе, ни специальности, ни работы. В общем, вся моя жизнь, это все новый страх, новая фобия. Знаешь, как снежный ком с горы катится и собирает на себя все больше и больше снега. А как в Москву приехал и рассказать стыдно. Ходил по улицам, как партизан на оккупированной территории. Тело холодным потом покрывалось при виде милиционера. От одной мысли, что меня могут забрать в обезьянник, за отсутствие регистрации, становилось плохо. Однажды в метро остановил все-таки мент, выписал штраф в десять рублей и отпустил. Думаешь, я стал их меньше бояться, нет.

Вазян замолчал. Самсон был погружен в свои думы. В нем все еще теплились мысли связанные с освобождением, революцией, возвращением домой. Но чем дольше длилось их заточение, все тоньше становился тот призрачный ручеек надежды.

– Все что не убивает нас, делает лишь сильнее, сказал как-то Ницше – вновь, словно старая дверь, заскрипел Вазян – и все, словно попугаи принялись повторять эту глупость, по делу и без дела. Афоризм житейской мудрости. А мне кажется, что страх, как только проникает в человека, так потихоньку принимается его убивать. Он убивает в нас людей, свободных людей, которые способны любить. Страх не позволяет нам любить, он заставляет нас ненавидеть.

– Еще один хренов монах выискался – огрызнулся Самсон.

Вазян был так погружен в свои философские размышления, что даже не обратил никакого внимания на высказывание приятеля.

– Ненавидеть все и вся, даже себя самого. Наверное, себя самого в первую очередь. Вот ты знаешь, я раньше смотрел, читал, разные идиотские сказки в которых зло хочет все вокруг поглотить, весь мир погрузить во мрак. И лишь теперь ко мне пришло истинное понимание этого мрака – это страх. Когда ты боишься, ты не видишь красок мира, он для тебя серый, унылый, никчемный. Сначала ты боишься потерять игрушку, затем работу, жену, машину, квартиру, а затем ты боишься жить, просто жить. Ты уже напрочь забыл что значит жить, любить, вся твоя жизнь – страх. Ночью кошмары, днем ужасы. Стоило попасть в эту яму, что бы понять насколько все это мелочно и смехотворно. Это маниакальное ожидание новой беды. Не живешь, но боишься умереть.

– Вазян, тебе не нужно больше слушать этого проповедника, на твою пессимистическую натуру это действует крайне негативно.

– Хрень полная – отреагировал Арнольд – не бывает в этом мире не оптимистов, не пессимистов. Бывают идиоты, бывают наивные люди, бывают реалисты, которые реально оценивают ситуацию, складывая вместе все за и против, и получают результат. Вот наш монах, к примеру, кто он оптимист или пессимист? Его совершенно не волнует выберется он из этой ямы или нет. Он верующий человек и при всем этом реалист, ему все равно в какой яме сидеть, что надевать на себя, чем питаться. Он просит у Господа и Господь дает ему.

– Как же вы меня достали, учитель и ученик – Самсон начинал потихоньку закипать – и что ты просишь, если ни секрет?

– Я ничего не прошу, потому что у меня все есть – спокойно ответил Вазян – впервые в жизни я чувствую себя свободным человеком. Парадоксально, но это так. Я излечился от страха, мне ничего не нужно. Скоро я умру, и это меня ничуть не пугает.

– А меня пугает – повысил голос Самсон – я не хочу становиться землей и жить, как червяк, дожидаться пока сдохну тоже ненамерен.

– Не тешь себя – усмехнулся Вазян – я знаком с этой сказкой про двух лягушек. Одна отчаялась и утонула, а вот другая гребла лапками, гребла и вдруг молоко превратилось в масло. Честь и хвала лягушке, торжество упорства и несгибаемой воли. Однако это не конец. Выбралась эта довольная собой лягушка на волю, сидит, во всю свою бородавочную морду улыбается. А тут, откуда не возьмись, появился мальчиш-плохиш, поймал лягушку и соломинку ей взад вставил. Дунул раз, дунул два, на третий лягушку разорвало в клочья. Вот теперь точно конец.

– Насрать мне на твои сказки и присказки. Да и на тебя мне тоже насрать.

Самсон перешел на крик, он был возмущен, что его товарищ по несчастью так быстро сдался, попав под влияние этого монаха толстовца, проповедующего смирение.

– Не сомневаюсь – безразлично произнес Вазян – не останавливайся на достигнутом, на себя тоже можешь насрать.

– Нет, я не ты, мне не все равно, ты слышишь, мне не все равно. И умирать я не хочу, это моя жизнь. И пока у меня ее не забрали, я буду сопротивляться. Пусть меня разорвет в клочья, но я не буду лежать, как та лягушка и тихонько умирать. Я буду молотить ногами это молоко, пока оно не затвердеет в бетон.

Самсон разошелся не на шутку, он кричал, задрав свою голову вверх, обращаясь уже не к Вазяну, а к тем, кто находился там наверху.

– Послушай, Самсон – спокойно, не повышая голоса, произнес Вазян – перед собой хоть будь честен. Ведь ты уже не веришь, что выберешься отсюда. Ты даже не знаешь сколько недель, месяцев, а может лет мы здесь находимся.

Самсон промолчал в ответ, ему нечем было крыть. Он и вправду был готов утонуть в молоке, словно та лягушка. Но, несмотря на все это, где-то очень далеко, на самом-самом дне его души тлела, хоть и маленькая, но надежда на освобождение.

– И вообще – продолжил размышлять Вазян – люди ужасно эгоистичные существа. Они не живут по заповедям религий, хотя и знают их. Да что там религий, не соблюдают, да и не стараются соблюдать правила придуманные ими же. «Мне, моё, я…» – вот их лозунги, такова их жизненная позиция.

Своя рубаха, она всегда ближе к телу.

– Слушай, Вазян, ты о чем сейчас?

Самсон вдруг подумал, а не тронулся ли умом этот искусствовед, молчал, молчал и вдруг его прорвало, как набухший чирей.

– О людях и об отношении к своим близким, к тем, кто находится рядом с тобой, о тех, с кем ты живешь под одной крышей.

«Точно чокнулся» – подумал Самсон, потрогал глаза рукой, убедившись, что они закрыты и попытался заснуть.

– Вот представь себе – не унимался Вазян – свадьба, невеста вся в белом, жених красавец, любовь, мечты, порханье крыл. А что дальше – быт, взаимные обиды, ссоры и никто, ничего не делает ради любви, что бы сохранить этот хрупкий, божественный дар. Никто, ни он, ни она. А почему? Да потому что эту любовь они прикололи, словно бабочку к стенке, так, чтобы не забыть насколько она прекрасна.

Вазян прислушался, ожидая возражений. Самсон молчал.

– Наверное, я сложно говорю, что же попытаюсь расшифровать эту абракадабру. Я не верю в чистую любовь, неомраченную какими-либо выгодами, а может быть и невыгодами. В такую любовь, когда мне хорошо от того, что хорошо тому, кого я люблю. А у людей такого быть не может, потому что они эгоисты, по сути своей. Если, к примеру, мужу хорошо, когда он каждый вечер пьет пиво, а жене это не нравится. Она любыми способами попытается решить эту проблему, потому что для нее это проблема. Потому что это ее жизнь, ее муж, а свою жизнь мазать дерьмом она не желает. Поэтому он сначала бросит пить пиво, затем курить, потому что в доме нечем дышать, затем перестанет общаться с друзьями, так как они моральные уроды. И много всего прочего, а в результате, уже и человеческими отношениями не пахнет.

От болтовни Вазяна, Самсон все никак не мог заснуть, его потихоньку начинал бесить, этот бесполезный бред.

– Слушай, Вазян – не выдержал Штиц – этот твой муж сам и виноват.

– Именно так – подхватил его Арнольд – именно твоими словами ответит ему жена при разводе. А знаешь почему?

– Нет, и не хочу. Хочу что бы ты заткнулся наконец.

– А я тебе скажу – пропустил мимо ушей обидную фразу Вазян – любовь, это не спортивная борьба, кто кого положит на лопатки. А у нас любовь – это набор приемов, правил, как завалить соперника на пол, а после этого торжествующим голосом, с чувством выполненного долга произнести, ты сам виноват. Вот такая у нас и любовь, и жизнь. Так что я Самсон, не хочу в тот мир. Он как гнилое дерево, снаружи красиво, а внутри труха. Ложь, страх, подлость правят тем миром. Нет, здесь в яме мне лучше, намного лучше. Вот к чему я это все.

– Послушай Вазян, от самого главного своего страха ты так и не излечился – Самсон понял, что уже не уснет – от страха жить. Чик, чик я в домике, я спрятался, не троньте меня. Психология премудрого пескаря. Тьфу – в сердцах плюнул Самсон – словно кто-то напевал мерзость, а я услышал и подхватил. Скажи мне, что с тобой случилось? То молчал все это время, словно немой, а тут вдруг разродился?

– Не знаю – задумчиво произнес Арнольд – чего-то нахлынуло, жен своих вспомнил, Москву. А детство, представляешь, вообще не помню, кусками и словно бы не со мной все это было.

После этих слов, злоба Самсона к искусствоведу, куда-то делась сама собой.

– Я тоже размышлял о жизни – доверительно произнес Самсон – как мы живем и вообще, можно ли наше существование назвать жизнью. По большому счету мы и не живем вовсе, а лишь готовимся к этому. Вот еще годик и все наладится, вот уж тогда заживу, куплю квартиру, машину, яхту и все прочее. А время идет и ничего не происходит. Простая, до боли банальная схема – пришел с работы, перетер с женой, обсудил начальника, коллег, поплакался о доле своей. По праздникам с друзьями выпил водки, обсудили политику, президента, страну. А дальше что, старость, смерть, могила, крест. На кой черт жил, родился у тебя сын, дочь, у них родился сын, дочь и все по новой, лишь персонажи меняются. Школа, институт, свадьба, работа, развод, пенсия, могила. В чем смысл? А смысл в том, что в нашей жизни нет смысла. Нет, вовсе не потому, что в самой жизни нет смысла, а потому что мы обессмыслили ее. С какой бы радостью я сейчас выпил вина, ты не представляешь себе.

– Я мог бы устроить – прозвучало, словно раскат грома, среди ясного неба.

Самсон замолчал и напряг слух.

– Это ты сказал? – осторожно поинтересовался он.

– Нет – ответил Вазян – наверное монах.

– Это я сказал – донеслось из угла Нестора – вино есть кровь Христова.

– А что ты сказал? – спросил Самсон, дабы убедиться, не померещилось ли ему.

– Я сказал, что мог бы посодействовать вашему желанию, дабы не вижу в нем ничего богомерзкого – негромко произнес монах.

После его слов, яма до краев наполнилась тишиной.

– Так чего же любезный отец наш родной? – нарушил томительное молчание Вазян, сглотнув слюну – я тоже не откажусь от рюмочки, наливайте.

– Нет, не здесь – перешел на шепот Нестор – поползете к отхожему месту, с правой стороны будет лаз. Откапаете землю, там будет крышка, откроете ее и ползите дальше, только не забудьте закрыть за собой.

– И что там? – не без доли скепсиса спросил Самсон.

– Там то, что вам нужно – спокойно ответил Нестор, зажег свечу и протянул ее Самсону.

Штиц взял огарок, осветил землистое, заросшее волосами лицо монаха и пристально всмотрелся в две неподвижные, черные пуговицы его глаз. Затем ни слова не говоря, повернулся и привычным путем пополз до туалета. Вазян неохотно поплелся за ним. Нащупав крышку, Самсон не без труда приподнял ее и осветил огнем свечи лаз. Он оказался довольно просторным, земля там была тщательно утрамбована, из чего можно было сделать вывод, что пользовались им не раз и не два, а довольно часто.

– Ну что, Арнольд, рискнем? – глухо произнес Самсон.

– Давай – обреченно выдохнул Вазян, и они полезли.

Недовольный искусствовед, то и дело, тыкался головой о ноги Самсона, всякий раз чертыхаясь и матерясь. Штиц, тоже что-то бурчал себе под нос, но Вазян не разбирал слов, он только по интонации мог догадаться, что впереди ползущий чем-то недоволен.

Вскоре Самсон уткнулся в деревянную дверь.

– Все, прибыли – вдохновенно произнес он и перевернулся на спину.

– Ну и? – обратился Штиц к Вазяну – что делать будем?

– Как-то несподручно задом то ползти, а развернуться, нет никакой возможности – сострил Вазян – постучись, что ли, может есть кто дома.

– А если западня или еще одна такая же яма, только ежиками набитая или змеями?

– Не бойся жить, друг мой – отплатил той же монетой Вазян.

– Ладно – кивнул Самсон одобрительно, навалился плечами на дверь и принялся толкать. Дверь никак не поддавалась.

– Подползай ближе, я в тебя упрусь – утер потный лоб тыльной стороной руки Штиц.

Вазян приблизился к приятелю и недовольно произнес:

– Тебе земли, что ли, мало, в нее и упирайся.

Самсон перевернулся на живот и принялся скрипя зубами, что есть сил толкать дверь. Дверь вела себя, словно упрямый осёл, игнорируя всякие попытки давления.

Врач грязно выругался и со злостью ударил ее кулаком.

Спустя несколько секунд дверь открылась.

Самсон оказался лицом к лицу, с каким-то бородатым мужиком. Темные хмельные глаза смотрели на почерневшее от грязи, заросшее густой бородой, изнеможенное лицо Самсона без удивления, страха, злобы. Эти глаза были приветливы, в них блестела какая-то добрая усмешка, они смотрели на Самсона, как на своего, родного, близкого человека.

Не успел врач опомниться, как сильные руки, схватили его стальной хваткой за плечи и выволокли наружу. Штиц стоял, хлопал глазами и ничего не понимал. Мужик отряхнул его. Затем вновь подошел к лазу и вытащил Вазяна, после чего закрыл дверь со стороны комнаты. Она слилась со стеной, словно бы и не было никакого лаза. Арнольд, постояв несколько секунд, рухнул на пол, ноги отказывались держать его.

– Ничаво – усмехнулся мужичок в усы – поотойдут. Давай-ка вставай, друг милай.

Он помог Вазяну подняться.

– Ну что, потихоньку, ходи сердешный.

Самсон подхватил приятеля с другой стороны, и они поковыляли по узкому коридору, направляемые бородачом. Вскоре друзья оказались в большом зале похожем на кабак. Там стояли грубо отесанные деревянные столы, за ними сидели какие-то люди, пили, разговаривали, веселились. На каждом столе тускло горела свеча.

– Тут седайте – указал на пустой стол мужик.

Самсон и Вазян присели за столик, совершенно потрясенные происходящим.

Вскоре бородач принес две большие деревянные кружки, квашенную капусту и хлеб. Молча поставил все это на стол и ушел. Вазян нагнулся и понюхал содержимое кружки.