Текст книги "Вибрирующая реальность. роман"

– Но она же спросит, куда ездил, где был, что видел?

– Ну, спросит и чего?

– Как чего? Что ты ей ответишь?

– Не знаю, Вазян, не знаю. Скажу ишачил на полевых работах, жал, сажал, да ковал.

– Я вот что подумал, давай доедем до ближайшего города и напишем заявление в милицию?

– Какое еще заявление, ты че спятил?

– Чтобы они Гришу спасли.

– Плюнь ты на него, одолел, ей-богу. Да и что мы скажем в милиции?

Спасите, помогите менеджеру Грише Гвоздеву у него чип в голове и у нас тоже? Во-первых, никто тебе не поверит, а во-вторых, признают сумасшедшим.

– Не признают, мы деньги эти сдадим, как доказательство наших слов.

– Ты чего, белены объелся – прикрикнул на него Самсон – деньги он сдаст. Со своими делай что хочешь, хоть вон, в окошко их выбрось, мне насрать. А про мои, даже не заикайся. И еще о том, где мы были и что делали никто, ничего не должен знать, сечешь?

– Почему? – насупился Вазян.

– По качану. Потому что такого быть не может – кричал Самсон – то, что с нами произошло, такого быть не может. В кино, в книге, в сказке где угодно, но не в жизни, не в жизни. И больше всего, я не хочу проснуться в этой гребанной лодке, посередине реки, глядя в звездное, етит его, небо.

– Так-то ты прав – согласился Вазян – но если этого не может быть, деньги-то откуда такие взялись? Давай их выбросим и все забудем, словно ничего не было.

– Все заткнись уже, недоставай меня, ложись спи. Задрал ты мне весь мозг.

– Не спится чего-то.

– Тогда молчи, или говори о чем-нибудь другом.

– О чем?

– Не знаю, о бабах, о сексе, о чем угодно.

Вазян замолчал, уставившись в окно.

– А, правда, что на трассах проститутки стоят? – не удержался он и вновь заговорил.

– Правда – сквозь зубы процедил Штиц.

– Слушай, Самсон, не злись, давай поговорим.

– Поговори сам с собой.

– Я не умею так.

– В Москве все разговаривают сами с собой, на улице, в метро, дома. Причем все – от мала до велика. Не город, а сумасшедший дом. Идет бабушка, чего-то бормочет, нормальное дело, все уверенны, что она выжила из ума, никто на нее внимания не обращает. Мужик спускается на эскалаторе, мурлычет себе под нос, девчонка лет двадцати гуляет по улице и чего-то там рассуждает, спорит сама с собой, вопросы задает, тут же отвечает на них. В Москве все так болтают. Клиника.

– С чего ты это взял?

– Из личных наблюдений, из собственного опыта. Москва – город одиноких людей. Все, кто там родился, вырос или приехал и остался жить в результате становятся одинокими, одиночками. Москва – это не деревня с коллективным хозяйством, где все у всех на виду. В таких городах сплошь индивидуалисты. Каждый в своем маленьком уютном мирке, в клетке, которую необходимо сделать комфортной. Там даже муж с женой живут разными жизнями, у каждого своя. Ты думаешь как-то иначе?

– Наверное, ты прав. Мне кажется, человек по природе своей одинок и Москва тут ни при чем. В этом городе совершенно некогда чувствовать себя одиноким. Вечно, как лошадь бежишь, бежишь, высунув язык. Домой пришел, телик врубил и тут же заснул. Времени нет не то, что чувствовать, подумать об одиночестве. А вот в маленьких городах, там да, делать людям нечего, работы нет, пьют, да дома сидят от безделья и от одиночества страдают. Потому у нас такая высокая статистика самоубийств.

Надо делом заниматься, а не в носу ковырять, тогда и одиночества никакого не будет. Работать нужно, изучать, постигать, творить. А если ты человек творческий, то без одиночества нельзя, но оно качественное одиночество. Я как-то присутствовал при беседе киноартиста и художника. Актер говорит, завидую я вам, красота, только холст и краски, весь погружен в творчество, никто не мешает. А я вечно в толпе народа, в метро не проедешь, в магазине и там пристанут, дай автограф, а так хочется побыть одному.

– У всех свой крест, хотя мне жалко таких людей – негромко произнес Самсон.

– Каких таких, и чего это тебе их жалко?

– Ну вот художников, писателей, глубоко одинокие люди. Нет у них ничего кроме творчества. Музыкант он ни так одинок, у него концерты, представления всякие, он на вроде артиста твоего. А вот писатель, четыре стены, уткнулся в свой блокнот или компьютер и пишет, пишет, выдумывает всякую ахинею, на вроде той в которую мы угодили.

Да и художник, в общем-то, также просто другими выразительными средствами пользуется, а суть одна.

– Слушай, Самсон, а вот проститутки – сменил тему Вазян – не страшно им на трассе стоять?

– Я неспециалист, не знаю. Страшно наверное по первости, а потом ничего привыкают.

– Не, по-моему, это лажа полная – задумчиво произнес Вазян, словно бы примеряя на себя чужую одежду – совершенно не знаешь, что за урод тебя будет трахать, а если он извращенец?

Мало ли их по дорогам ездит. А иной, если не извращенец, потрахает, да не заплатит, выкинет из машины на полном ходу и амба.

– Господи, Вазян, дались тебе эти проститутки, мы домой едем, домой и с целой кучей бабла.

– Да – произнес Арнольд многозначительно и благостная улыбка растеклась по его лицу.

В лобовое стекло машины то и дело ударялись различные летающие насекомые, расплющивались, разлетаясь в клочья, оставляя после себя лишь капли крови, кишки, да части хитиновых тел.

– Скажи, Самсон, а ты боишься смерти?

Вазян заметил, как очередная букашка расплющилась о стекло.

– Все боятся, так устроен наш организм, инстинкт самосохранения и ничего уж тут не поделаешь.

– Я вдруг вспомнил стихотворение, хочешь прочитаю?

– Давай – равнодушно произнес Самсон – про любовь?

– Не совсем. Слушай.

Вазян откашлялся, глубоко вдохнул, выдохнул и начал монотонно бубнить, словно советский поэт середины двадцатого века.

 
Мне кажется, что я еще живой,
Что жизнь еще не прожита.
И все что было, было не со мной.
С каким-то мальчиком похожим на меня.
Вот он растет подобно васильку,
Вдыхая запахи душистых трав,
На ярком, солнцем залитом, лугу,
Средь пестрых бабочек и колдовских дубрав.
И жизнь его журчит, как ручеек,
Течет, не зная горести и бед,
И с тонкой нити смотрит паучок,
Следя внимательно за ходом юных лет.
В песочных часиках достаточно песка,
Он по крупинкам падает на дно,
И юный мальчик, бабочкой с цветка,
Взмывает в небо бодро и легко.
И растворяется в белесых облаках,
Томимый жаждою познать весь этот мир,
И лопаются струны на руках,
От натяжения в беспомощности игр.
Что гонит, что ведет его вперед,
В какие дебри, сквозь какие сны?
Дорога, по которой он идет,
Как зверь, петляет, оставляя лишь следы.
Согнулось дерево под тяжестью невзгод,
Листами облетело на ветру,
И закружил утех водоворот,
Беспечным шабашем в пустеющем саду.
Потрескалась хрустальная душа,
Рассыпалась осколками мечты,
И в свете коченеющего дня,
Скатилась по щеке росой слезы.
Скажи мне мой неведомый далекий друг,
Зачем приходим мы, не ведая конца,
И почему мне кажется порой,
Что жизнь моя еще не прожита.
 

– Красиво – буркнул Штиц – и в рифму, и по смыслу, ты, что ли, написал?

– Нет, один современный поэт.

Дальше они ехали молча, машина везла их по бесконечно длинной дороге, уходящей за горизонт. Солнце медленно ползло по васильковому полю летнего неба, то и дело, прячась в серебристый бархат кучевых облаков, но всякий раз появлялось вновь. Вазян, равнодушно смотрел в окно, Самсон давил на газ и думал о чем-то своем.

Где-то в кювете затерянной, на бескрайних просторах России, дороги, в конверте из плотной белой бумаги, лежала куча зеленых американских долларов с портретом отца основателя соединенных штатов Америки Бенджамина Франклина.

Большая черная машина, все дальше и дальше увозила от этого конверта двух закадычных друзей, двух счастливых, несчастных путников – врача и искусствоведа.

Пустынная дорога, по которой ехала эта большая черная машина, петляла из стороны в сторону и уходила далеко за горизонт, теряясь в густых кучевых облаках, низкого осеннего неба.