Читать книгу "Сын Президента"

Сашка включил монитор, чтобы проверить новости и застыл от прочитанного:

– Вы посмотрите только, – успел сказать Сашка и все собрались вокруг него.

– Они все-таки сделали это, – проговорила Наталья…

Самолет авиакомпании «Люфтганза» из Мюнхена приземлился в аэропорту «Мякуры» точно по расписанию. Мужчина в легком плаще прошел таможню и получил свой скромный багаж – спортивную сумку и черный кейс. После этого он погрузил багаж на тележку и быстро повез ее к кассе железнодорожной станции, чтобы купить билет первого класса на аэроэкспресс. Мужчина бойко толкал свой груз к поезду, не обращая внимания на то, что за ним точно по пятам следовали двое мужчин. Хотя, у него и не было такого шанса, так как личное оружие и удостоверение сотрудника Ведомства они скрывали в кармане куртки.

Завальный, а это был он, опустился в мягкое кресло и открыл по закладке книгу, которую читал от самого Мюнхена. Это был последний роман Артемия Стогова, новомодного писателя. Текст упорно не нравился Завальному, он не понимал, как эта безвкусица могла стать модной. Он захлопнул книгу и огляделся. Солнце медленно поднималось над горизонтом и играло на снежной глади полей, окружавших железную дорогу. Вскоре замелькали высотные коробки жилых домов северных городских микрорайонов. Завальный недовольно опустил непрозрачный экран. Он не любил этот город. Все в нем вызывало у него отторжение и отвращение. Еще ребенком он уговаривал родителей уехать из Озерска. Завальный считал этот город фальшивым. Поэтому, каждое возвращение в Озерск не вызывало у него нежного трепета и радости. Все это воспринималось как некая дежурная необходимость.

На вокзале Завальный не стал брать тележку и перекинул сумку через плечо, а кейс взял в левую руку. Спустившись на нижний уровень вокзала, где располагалась автостоянка. После этого, потратив около двадцати минут на поиск банкомата, Завальный заплатил в кассе за двухнедельное сохранение его недорогого автомобиля и пошел к ней, чтобы отправиться домой. Но не в этот день.

Не успел Завальный бросить в багажник сумку, как он услышал за спиной:

– Гражданин Завальный!

– Да, – развернулся он и закрыл лицо рукой – ему в лицо бил свет фонаря, который держал полицейский. Его сопровождали двое, которые следовали за ним от самого Мюнхена.

Полицейский показал Завальному документ:

– Это ордер на ваше задержание и арест.

– Как интересно, – оскалился он, – и в чем же вы меня обвиняете? Это не секрет? Или меня по этой причине взяли здесь в тишине и спокойствии, а не в аэропорту, на глазах у всех.

– Это не секрет, – подал голос один из преследователей в штатском, – вы обвиняетесь в организации террористического акта.

– Чего? – изумился Завальный, – какого еще террористического акта? Ваши, промытые волковской пропагандой мозги совсем расплавились?

– А разве твои художества на плотине не тянут на террористический акт? – спросил второй и развернул Завального. На его запястьях щелкнули наручники. Мужчина покосился на кейс и закусил губу. Его содержимое могло здорово подорвать всю ситуацию. Что же делать?

– Я вас все равно не понимаю! – сказал Завальный, – вы творите произвол и избавляетесь от свидетелей, неугодных вашему Волкову.

– Мы поняли, что ты в несознанке, – сказал первый, – но, знаешь ли, слишком много улик. Ты изверг, и тебя будут судить за наводнение в Таманске, так как именно ты устроил взрыв на плотине.

– Вы спятили? В это никто не поверит! Ваша власть агонизирует, если позволяет себе подобные выпады.

– Оставь свое красноречие для суда, – сказал второй, – слушать тошно всю эту гадость. Столько людей погибло по твоей вине, а ты еще пытаешься строить хорошую мину при плохой игре. Тебя загнали в угол, согласись. И теперь господин Завальный будет нести ответ перед судом, и перед людьми, которых обманывал столько времени…

Двое затолкали его в свой автомобиль, а багаж положили сзади. Машина развернулась и скрылась со стоянки.

Волков, которому еще не успели доложить об аресте Завального продолжал бдеть возле постели Надежды, которая никак не приходила в себя после лекарств. Он смотрел на нее, словно на препятствие. У него не было никакого желания жалеть об этом несчастье. Если бы не обстоятельства, Волков предпочел бы оказаться у постели жены. Но, в силу того, что об аварии никто никому не сказал, у него не было такой возможности. И Волков был сам виноват во всем этом.

Тут Надежда открыла глаза и увидела его:

– Дима, – она поднялась и обняла президента, – это ужасно. Я не знаю, как пережила это.

– Успокойся, – Волков гладил ее по голове, – все уже позади. Тебе приснился чересчур страшный сон, но все позади.

– Погоди, – Надежда посмотрела на него удивленно, – это не был сон.

– В смысле, – не понял Волков.

– А то, что мне в кровать подсунули огромную змею, которая стала бросаться на меня, загнала на лестницу и потом я упала. Я попыталась сгруппироваться, но потом отключилась.

– Надя, – улыбнулся Дмитрий, – тебе это приснилось. Все видели, как ты дралась с одеялом.

– Да… А они все стояли внизу и смотрели, как я убегала от змеи. Я кричала, звала на помощь. А они даже не пошевелились.

– Милая, тебе это приснилось.

– Да нет же, – настаивала Надежда, – это не было сном!

– Но все в один голос сказали, что видели тебя с одеялом.

– Кто эти все?

– Сашка, Максим, Женя, Регина и Наташа Сулянина. Они все выбежали на крики и видели, как ты уже падала вниз.

– Ложь, – сказала Надежда, – они все солгали. У них сговор, чтобы я не могла родить от тебя ребенка. Что врач сказал о ребенке? Я его потеряла?

– Пока неясно, – сказал Волков, – нужно сделать анализы. Но тебе для блага ребенка, стоит вести себя спокойнее. Тебе действительно приснился страшный сон.

– Ах вот как, – Надежда задумалась, сейчас у нее в голове кружились не самые адекватные мысли и по этой причине она приняла решение разболтать об одной тайне, чтобы оправдать себя перед Волковым, – интересно, а то, что у твоих сыновей в шкафу прячется журналист, которого ты приказал убить?

– Какого журналиста?

– Который собирался раскрыть в газете твой заговор с двойником и которого ты приказал убить. Олег Любимов.

– Но как он связан с Сашкой и Максимом?

– Они его прячут в шкафу! Разве ты не понял? И это мне не приснилось. И все это звенья одного и того же заговора, слышишь?

– Надя, – сказал Волков, – мне кажется тебе нужна помощь психолога. Это не вяжется со многими их поступками. Если бы они хотели мне навредить, то не сделали бы много того, что уже успели.

– Иди и проверь шкаф в их комнате, если ты так в них веришь!

Волков задумался, после чего встал и сказал:

– А вот пойду и проверю!

Когда президент открыл дверь спальни сына, то увидел идиллическую картину – Женя, Максим и Сашка сидели за журнальным столиком и играли в покер:

– Как здоровье нашей спортсменки? – спросил Сашка увидев Волкова.

– Она пришла в себя, ей намного лучше, – пробормотал Дмитрий.

– Ты уже в курсе, что твои люди арестовали Завального? Об этом весь Интернет вопит как резаный.

– Я знаю, что они собирались, – по-прежнему безразлично сказал Волков и прошел через комнату.

– Он действительно взорвал плотину, – спросил Сашка, не отвлекаясь от карт, – или это очередная акция властей на устрашение?

– У нас есть на руках определенные улики, – сказал президент и тут он увидел Дагни, которая сидела возле шкафа и пыталась толкнуть его дверь, словно просилась туда. Взгляд ее был очень грустным, она явно умоляла пустить ее. Там был кто-то…

Волков подошел к стеклянной двери шкафа и толкнул ее.

Девочка в углу истошно закричала, обливаясь слезами.

16. Соль и перец

Нет смысла скрывать, что мне нужно специй

Дайте мне специй. И я знаю, что увижу это в его глазах.

А этот взгляд, что поглощает сразу…

Черт подери, он такой горячий, словно красный перец чили.

Так дай мне свои перец и соль…

Current Music – Marie Serneholt – Salt & Pepper

Дверь плавно поддалась толчку и отъехала с легким сопением в сторону. Дагни, довольная произошедшим бросилась в шкаф и через секунду уже располагалась в куче грязного белья и начинала наводить марафет. Волков тупо смотрел на эту свалку и спросил:

– Саша, а что за Содом с Гоморрой у тебя на полу в шкафу творится? Почему все так раскидано?

– А это я, – поднял руку Максим, – там стояла плетеная корзина для грязного белья. Я на нее оперся неудачно, и она приказала жить долго. А новую Регина еще купить не успела, это случилось буквально вчера, когда я вещи переносил в новую комнату.

– Выходит, – пробормотал Волков, – у моей пассии и правда галлюцинации и бред.

– Что? – картинно переспросил Сашка сделав вид, что не понял фразы, – что ты сказал.

– Не обращай внимания, так, – мечтательно продолжал президент. Он подошел к столу, за которым кипела игра, – давно играете?

– Два часа, – монотонно сказала Женя, – еще немного и мне придется продавать им за фишки детали одежды.

– Ну, – хлопнул в ладоши Волков, совершенно забыв о происходивших в квартире страстях, – может и мне фишек отсыплете. Я вас за полчаса всех без одежды оставлю.

– Папа, – серьезно сказал Сашка, – раздевать собственных детей игрой в покер – это попахивает инцестом, и потом, у тебя там в комнате лежит твоя беременная подруга, которая сегодня исполнила тройное сальто с лестницы. Я не думаю, что ее тонкая душевная организация готова принять твою жертву, если ты сядешь играть с нами в карты, вместо того, чтобы быть с ней.

Пристыженный пассажем сына Волков предпочел ретироваться. Как только стихли его шаги трое за столом переглянулись сумасшедшими взглядами и расхохотались:

– Ты бы видела его лицо, – говорил Сашка, – когда он шкаф открыл.

– Да я спиной чувствовала, – хохотала Женя, – что его там сейчас от стыда порвет. Ведь он теперь уверен в том, что его распрекрасная красавица съехала с катушек.

– Господи, – держался за живот Максим, – мне это стоило больших усилий, чтобы не сорваться прямо в его присутствии. О боги, как это было смешно. Интересно, Олегу не очень тесно в шкафу у Регины?

– А мама оказалась права, – заметила Женя, – что ваш папочка будет проверять шкаф с подачи своей психопатки. Хотя, – она прекратила смеяться, – мне ее даже жалко немножечко.

– Да ну, – рассмеялся Максим.

– А я бы все отдал за изображение ее физиономии, – смеялся Максим, – когда папочка сообщит ей, что никакого журналиста в шкафу нет и не было.

– Погоди, – сказал Сашка, – думаю, сейчас второй акт будет.

Тем временем Волков поднялся в свою спальню. Надежда по-прежнему лежала, но перед ней стоял поднос с салатом и апельсиновым соком:

– Я смотрю, Регина уже подсуетилась.

– Да, – сказала Надежда, – принесла все как только ты ушел.

– Ты себя проверила?

– Не поняла вопроса.

– Ты спросила ее насчет сегодняшнего, ведь она все видела.

– Нет. А ты нашел что-нибудь?

– Ну, если под кучей грязного белья можно понимать беглого журналиста, то нашел.

– Как грязного белья? – опешила Надежда. В ней разом проснулись все ее силы, и она выскочила из кровати, опрокинув поднос и побежала в комнату Сашки. Волков бросился за ней, но бывшая спортсменка определенно лучше бегала.

Дверь в Сашкину комнату распахнулась и туда вбежала Надежда. Растрепанные волосы летели вслед за ней. Она подлетела к шкафу и толкнула дверь. Довольная кошка продолжала дремать прямо на грязной рубашке. На нее упал луч света, и Дагни прикрыла глаза лапами и повернулась на другой бок. Надежда застыла перед этим зрелищем:

– Но он был здесь.

– Надя, – спросил ее Сашка не разворачиваясь, – кого вы ищете в моем шкафу так активно?

– Олега Любимова.

– А кто это? – удивился Сашка, – впервые слышу это имя.

– Значит, – Надежда на секунду задумалась, – ну конечно.

Она выбежала из комнаты и отправилась в опочивальню молодоженов. Все последовали за ней. Немая сцена повторилась и там – в шкафу у Максима и Жени тоже никого не было.

– Что здесь происходит, – возмутилась Женя, – вы что, ищете в нашем шкафу государственного преступника, или, может быть, у тебя закончился кокс и ты забыла в каком месте его спрятала?

Надежда молча смотрела на них с ненавистью. Она понимала, что эти трое с помощью Суляниной сделали ее как девочку на пустом месте. И теперь она выглядит как абсолютное посмешище. Что же теперь делать? И как выйти из сей отвратительной ситуации. В висках у нее бил перевод обожаемой Сашкой песни про загнанного в угол. О том, что это бизнес, а не любовь. Но тут ситуацию спас Дмитрий:

– Надя, – мягко сказал Волков, – пойдем ты полежишь лучше. Извините ее.

Они удалились, а трое переглянувшись снова рассмеялись:

– Это было бесподобно, – сказала Женя, – она выглядела так, будто ее запихали в барабан стиральной машины и там отжали на максимальных оборотах.

– Тебе ее по-прежнему жалко, – спросил Сашка, – может хочешь сходить и поддержать ее из женской солидарности?

Женя покачала головой:

– Мы загнали ее в угол. И у нас теперь только два варианта развития событий – либо она утихнет, либо что-то отмочит.

– Но мы то теперь готовы, – заметил Максим.

– Это будет долгая война, – пафосно проговорил Сашка, – но первая битва была такая смешная, что у нас есть риск погибнуть разве что от передозировки смеха.

– Да, это было очень смешно, – сказала Женя.

Они вернулись за стол и продолжили партию в покер, а Волков тем временем увещевал Надежду:

– Надя, я очень о тебе беспокоюсь, – говорил он, про себя думая, что если красавица сойдет с ума, то он очень легко от нее избавиться, – твои видения – это следствия переутомления. Поэтому я прошу тебя.

– Я не сошла с ума, услышь меня, – твердила Надежда, – они сговорились против меня.

У нее были шансы на помилование и веру только в одном случае. Если бы на месте Надежды была бы Полина, которой Дмитрий Волков верил всегда. Но это была не она. А всего лишь молодая любовница, которая уже начинала утомлять Волкова. Эпизод с лестницей и журналистом в шкафу сильно понизил акции Надежды в глазах президента. Так что все ее попытки были бессмысленны.

Дождавшись, когда Волков уйдет в кабинет, Надежда нашла в себе силы переодеться и отправилась на финальный бой, в комнату к Сашке. Когда она вошла туда, то застала всю троицу. Увидев Надежду все трое прыснули:

– Ну как тебе наш концерт освобождения, – спросил ее Сашка, – поняла кто из нас сильнее?

– Ты бы свое лицо сегодня видела, когда шкаф открывала, – заметила Женя, – с такими гримасами неплохо в фильмах ужасов сниматься. И главное, нашла тоже мне причину – увидела страшный сон и сомнамбулой с лестницы полетела. И моментально кинулась обвинять кого угодно, только не себя. А если бы ты его действительно сдала, как бы объяснила свою беременность?

– Не факт, что ребенок не пострадал от падения, – пусто сказала Надежда, – еще ничего не ясно.

– Это не имеет никакого значения, – заметил Сашка, – ты навернулась с лестницы сама. И после этого бросилась на нас наговаривать.

– Куда вы его дели? – прошипела Надежда.

– Не твоего ума дела, – прошипел Максим, – можешь хоть все шкафы в квартире обыскать, но ничего не найдешь. Как можно быть такой глупой?

– Это не глупость, а сумасшествие, – сказал Сашка, – если бы я начал на почве психоза путать реальность и происходящее во сне, то сам застрелился. Точно. Хуже наказания быть не может.

– А теперь послушайте меня, я тут все это дерьмо слушать не буду, – воскликнула Надежда, – чтобы мне тут один выродок, которого подобрали на помойке и второй подкидыш, на помойке рожденный, но до блеска так и не отмытый, строили мелкие пакости. Я не позволю, слышите? И никто из вас больше не сделает ничего моему ребенку, если он жив. Я поняла ваш план и дальнейшее его развитие просто не допущу!

Она развернулась и хлопнула дверью. Женя застыла на своем месте, а Сашка хладнокровно встал и сказал:

– Ну что, я пойду прогуляюсь? Только надо глаза сделать как можно более грустные и расстроенные. Нас же так оскорбили, так задели…

– Что ты собираешься сделать? – испугалась Женя.

– Можете идти и подслушать у кабинета.

– Нет уж, пойдем вместе, – сказал Максим.

– Только лица как можно более скорбные сделайте, – заметил Сашка, – сейчас мы сыграем с Наденькой в одну жестокую игру.

Дмитрий Волков сидел в своем кабинете и вычитывал очередной документ, когда в дверь постучали. Президент позвал:

– Входите.

Перед его столом выстроились Сашка, Женя и Максим. У всех были каменные лица.

– Что у вас стряслось, – спросил Волков. Его несколько испугали выражения лиц вошедших.

– Мне интересно узнать, это было общее мнение насчет нас с Максимом и Жени, которое твоя любовница нам только что высказала? – начал Сашка, – что мы такого сделали, что меня называют выродком с помойки, Максима – не до конца отмытым подкидышем…

– …а меня, – вступила Женя, вспомнив уроки красивых слов за авторством ее любимой мамочки, – распутной девкой, которой было неважно, через постель какого из братьев попасть в президентские апартаменты. Нам всем сразу собрать вещи, чтобы не мешать вашей замечательной идиллии?

– Но, – попытался вставить Волков, – это было только ее мнение. Она сейчас несколько расстроена…

– И это не повод, чтобы обвинять нас в сговоре и угрожать за то, что мы якобы покушались на ее ребенка, – заявил Максим.

– Она так и сказала? – изумился Волков.

– Именно, – заявил Сашка, – и приправила это очень сочными замечаниями. Неужели ты тоже считаешь меня выросшим на помойке, а его, – он кивнул на Максима, – подкидышем, которого следовало выкинуть в тот же день, как все раскрылось, да жалость и президентская гордость не позволили.

– Она… Она это тоже сказала? – сказал Волков.

– Слово в слово, – холодно ответила Женя, – и если все это не будет предано осуждению, то я собираю вещи, и мы с Максимом уходим жить к отцу.

– А я вернусь в квартиру родителей Максима, – продолжил Сашка, – на ту помойку, где меня подобрали. Там, по крайней мере, мне не пеняли тем, что я якобы пытаюсь убить ребенка любовницы своего отца.

Сыновья и невестка загнали Волкова в угол. Переезд всех из квартиры поставил бы его репутацию под удар. И скрыть все это было бы невозможно. Но помимо политического подтекста во всей ситуации имелся гораздо больший, другой. Дмитрий Волков полюбил своего нового сына, по-прежнему любил приемного. И ему очень нравилась Женя в роли супруги Максима. С ней он точно не осядет в качестве груза на чьей-то нежной шее. Он вырастет в хорошего человека и специалиста. И в этот момент страсть к Надежде окончательно проиграла партию семейным чувствам президента. Поэтому он сказал следующее:

– Успокойтесь, я поговорю с ней, и она заберет свои слова все до единого.

Троица удалилась из кабинета, а Волков, выдержав паузу, вытерпев послевкусие всей той гадости, которую сообщили сыновья, отправился к себе в спальню. Сказать, что он был в бешенстве, это не сказать ничего. Президент был в истерическом бешенстве и не собирался сдерживать эмоции. Надежда, приготовься к бенефису.

Волков вошел в спальню и увидел, как она перестилала постельное белье, после учиненного разгрома при помощи салата и сока. Не откладывая в долгий ящик разговор президент сказал:

– Значит так, ты сегодня же это сделаешь – пойдешь к мальчишкам в комнату и извинишься перед ними за все, что там наговорила.

– Что? – Надежда выронила из наволочки подушку, – я должна извиниться? Они пытались убить нашего ребенка…

– Это был приступ лунатизма! – закричал Волков, – ты уже перестала соображать о том, что происходит. Ты выбегаешь на балкон с одеялом, потом кубарем валишься с лестницы, а теперь убеждаешь всех, что тут была жуткая и страшная змея!

– Но она была! Я чуть не умерла со страху!

Тут Волков понял, что ему придется применить против Надюши свое жесткое средство, так как иного выхода не видел:

– Либо ты прекращаешь разговоры на эту тему, извиняешься перед ними, и мы все забываем…

– А в противном случае, – проговорила Надежда.

– В противном случае я отправляю тебя на обследование в психиатрический санаторий, где ты будешь под постоянным наблюдением, и где ты точно не уморишь своего ребенка галлюцинациями.

Надежда от неожиданности сползла и села на диван. Она смотрела на Волкова своими большими глазами, переполненными беспокойства и страха. Казалось, что вот сейчас, она проломит его наступление, снова будет на коне… Но Волков все еще держался за то, что жена еще жива. И не допускал в себе полноценного чувства к этой молодой девочке. Надежда и не понимала, заложницей чего стала. Отчасти, она оказалась в этих путах по своей вине. Так что теперь она пожинала плоды собственного творчества.

В тот же день Надежда извинилась перед братьями и Женей в присутствии Волкова. На этом видимый топор войны был зарыт. Более того, по результатам обследований выяснилось, что с ребенком все в порядке и при падении никаких фатальных неприятностей не произошло. Этот факт заметно сгладил отношения Надежды с братьями и Женей, и вскоре, у них установился мир. Подобные обстоятельства способствовали тому, что прятавшийся по разным шкафам квартиры президента Олег Любимов вернулся в сашкину комнату и теперь спокойно спал на старой кушетке Максима, которую не стали выносить. В отношениях Надежды и Волкова продолжало царить прохладное отчуждение. Про себя строптивая любовница не простила президенту угроз о возможном попадании в сумасшедший дом, а сам Дмитрий по-прежнему грезил по жене и даже тайком несколько раз сбегал в клинику, где через стекло любовался на ее манекен, лежащий под аппаратами искусственного поддержания жизни. И даже не подозревал, что его любимая сидит невредимая несколькими этажами выше.

В политической жизни настало время показательной порки, так как пришел волшебный момент судебного разбирательства по вопросу Завального, который, согласно обвинительному заключению, действительно был виновен в подрыве плотины, что спровоцировало наводнение в Таманске. Правда, эта тема не была популярна за столом в президентской резиденции. Причина была банальна и очевидна – семья знала абсолютно все, и именно это же было вывалено на неготовую к таким разоблачением общественность. Сам Завальный активно выступал с разоблачениями судебной системы, кричал о своей тотальной невиновности, но ему верили не очень много людей. Пожалуй, в это верили разве что его спонсоры, сидевшие в одной из европейских стран и активно субсидировавшие присутствие протестующих возле порога судебного здания. В связи с этим выбор повода для болтовни во время приема пищи стал весьма экстравагантным.

Очередную тему для дискуссии за завтраком подкинули свежие события из книжного мира. Озерск охватила литературная истерика. Артемий Стогов, писатель третьего эшелона, на которого не обращало внимание ни одно крупное издательство, не пережил провала издания своей первой книги. Он долгое время пытался пробить ее издание за счет любой фирмы, но никто не решался. В итоге, он взял большой кредит и сделал это за свой счет. Тираж провалился, критики надрывались, описывая произведение как образец редкостной безвкусицы и отсутствия стиля. В разгар критических баталий Стогов сдал в издательство еще одно свежее произведение, после чего решил поиграть в птичку, и выбросился с общего балкона семнадцатиэтажной панельной коробки, в которой снимал квартиру. Причина была банальна – у него просто закончились все возможные деньги. Но дальнейшие события показали, что он сделал это не зря. Самоубийство автора возвело первую книгу в ранг национального бестселлера за считанные дни. А все остальное наследие Стогова смели не глядя. Банк не только отбил выданный кредит, но и получил сумасшедшие прибыли. Огромными тиражами разошлись даже ранние труды погибшего, несмотря на то, что они не несли в себе никакой ценности и представляли собой робкие попытки что-то написать.

– Это просто безумие, – говорила Надежда, – до своей смерти ему никто из этих людей и руки бы не подал. А сейчас, когда он стал едва ли не мучеником всей издательской системы, они стоят в очередь, чтобы написать очередной хвалебный опус.

– Ну так, что тут удивительного, – заметил Сашка, – в нашей стране, чтобы тебя признали надо как можно более трагично умереть. Он своим самоубийством обеспечил этот замечательный банк доходами до конца их дней.

– Я не знаю, – ответила Женя, – когда вышел его тираж мне кто-то из его друзей предлагал купить экземпляр. Книга вышла недешевая. Мне не понравилась обложка и я отказалась. Помню, что там многие отказывались.

– Вот мне интересно, – размышлял Сашка, – ты себя теперь считаешь убийцей? А они?

– Я об этом не думала, – сказала Женя, – точнее… Я об этом не думала тогда.

– Постой, – сказал Максим, – это самый натуральный шантаж получается. Мол, купите мою книжку, хоть она и плохая, а я за это с собой кончать не буду.

– А кто говорил о том, что при продаже книги он этим угрожал? На книге что, стикер был наклеен гламурно розовый, – говорил Сашка, – что купите меня, иначе автор разорится и с балкона выкинется. Женя, там был стикер?

– Не было. У меня и мысли не появилось, что такая глупость может настолько печально закончиться, – оправдывалась Женя.

– И зря, – сказал Сашка, – человек, что называется, заложил последние штаны, потому что в него не верили. Поскольку боялись. Это опять возвращение к нашему разговору о сверхприбыли и невозможности делать в этой стране карьеру. Всем издательствам подавай успешного и известного писателя. Новое имя с нуля они раскручивать боятся. Не хочется нести ответственность за собственное мнение…

– Погоди, – вмешался Волков, – тогда эти издатели получаются тоже убийцы.

– Выходит, что так, – схватилась за эту реплику Женя, – они тоже приложили руку. Перестраховались.

– Мне было бы любопытно, – сказал Максим, – что эти умники говорят сейчас, когда стоговские книги разлетаются такими тиражами.

– Один, говорят, уволился, – сказал Сашка, – точнее его уволили за то, что он упустил такой ценный вариант. Еще один дает пространные интервью, что во всем дескать виновата загруженность издательства, новых авторов очень много, и, порой, поймать в этом потоке что-то ценное бывает очень и очень сложно. И что если бы у него было больше времени на труды Стогова, то, конечно, он бы не упустил столь перспективного автора из виду. Хотя, на самом деле, ничего стоящего в его книгах не было. Обычная беллетристика с претензией на исключительность. Второй раз перечитывать не стал бы. Самое паршивое в том, что они как раз понимают свою вину, но даже они не несут ответственности за эту смерть. Я не знаю каким способом это можно изменить, но в нашей стране все нетерпеливы. Причем преступно. Важно получить максимальный доход, причем как можно скорее. Минимальная прибыль в течение длительного срока, которая может привести к увеличению со временем наш бизнес не интересует. Только по системе вынь – да положь. Нераскрученный автор – увы, нам это не надо. А ведь деньги на раскрутку у гениев есть далеко не всегда. А точнее, этих денег у них никогда не бывает.

– Иными словами, – подвела резюме Надежда, – в нашей стране совершенно неважно что ты пишешь. Важно то, как ты это продашь и сколько в это вложишь денег.

– Но тем самым мы лишаемся настоящей ценности, – возмутился Сашка, – хорошая литература не имеет никаких шансов, если у нее нет денег или громкого скандала, или умного пиар-хода.

– Это самоубийство, – вставил Волков, – такой же пиар. Только с летальным исходом.

– Какая яркая метафора, – сказал Сашка, – пиар с летальным исходом через прыжок с семнадцатого этажа. Но какая же роскошная фраза получается. Вы только вдумайтесь – автор налетал себе пиар с летальным исходом. Самое обидное во всем этом то, что я даже не могу списать все это безобразие на нашего диктатора в центре стола.

– А что, – улыбнулся Волков, – хотел бы? Но не получается. Вот жалость, этот диктатор в центре стола такой диктатор, жуть! – и президент с громким лязгом воткнул вилку в кусок бекона и отправил его в рот, закусив кусочком соленой черемши.

– Да логика не позволяет, – откликнулся Сашка, – во всей этой ситуации толпа сама городит абсурд.

– Наконец-то ты сам это начал понимать, – сказал Волков.

– Я уже давно к этому пришел. Слишком просто делать из одного человека вселенское зло и считать, что все неприятности происходят по его вине. Но ведь у нас все совершенно иначе. Все эти люди действительно голосуют за тебя на выборах, участвуют в этих «каруселях», а после этого сами же про эти «карусели» кричат на каждом углу. Просто большинству твой режим выгоден. А ты этим только пользуешься. В подобной ситуации эта толпа и есть наибольшее зло. Как и в случае со Стоговым, когда память по усопшему вызывает у всех зашкаливающее чувство вины, из-за которого люди, словно под гипнозом бегут покупать его книги в магазин. Этим они как бы отчищают себя от собственных угрызений совести – мол я книгу Стогова купил. Значит я в его гибели не виноват. Я согласен с тем, что он гений. А виноват кто-то другой. Издательство, литературные агенты, кто угодно. Но только не я сам. Вот она эта прекрасная политика безответственности.

– Жалко, что эти слова нельзя предать огласке, – расстроилась Надежда, – несмотря на то, что Сашка, ты редкостная шельма, порой твои словесные опусы очень приятно слушать.

– А почему нельзя, – удивился Волков, – что если попробовать вложить эту идею в уста наших протестующих возле зала суда над Завальным. Может их ряды еще больше сократятся, чем после таманского наводнения.

– Я протестую, – сказал Сашка, – придумай что-то свое что ли. Мне надоело, что ты используешь мои идеи как свои. Тоже мне нашел креативщика.

Сашка бросил на стол салфетку, встал из-за стола и удалился. Все проводили его недоуменным взглядом:

– Какая муха его укусила на сей раз? – удивилась Надежда.

– Не любит признавать собственные ошибки, – ответил Волков, – как и я. А муха эта, судя по всему, вывалялась в соли и перце. Словно в той веселой песенке. Помнишь?

– Нет, – отмахнулась Надежда, – время еще буду тратить, чтобы про песни вспоминать.

Тем временем рассвирепевший Сашка уже жаловался на свои ошибки Олегу и по-прежнему не хотел их признавать. Любимов уже заметно уставал от Сашкиной паники и не знал куда его направлять. Особенно учитывая, что за почти полгода в президентском шкафу к журналисту пришло осознание того, что президент действительно не такой уж и монстр-диктатор, каковым его малюют немногочисленные, но якобы угнетаемые силы оппозиции. А вот Сашка, который тоже достаточно давно это понял, не хотел этого осознавать и принимать и продолжал демонизировать отца, считая, что если уничтожить его, то полетит и вся остальная конструкция. А за столом он все это выдал только для того, чтобы позлить Волкова. Пусть думает, что сын меняется. Но это не так. Он будет бить рогом в землю до последнего.