Читать книгу "Выход на «бис»"

– А вдруг это какой-то из кораблей эскорта эскадры Му́ра. И?.. – не вдруг предположил Скопин, затылком чувствуя… да, уже затылком – надеясь, что неумолимый британский адмирал всё-таки за кормой. Изгоняя эти свои навязчивые «и» подальше к лешему.

«Ланарк» потопили быстро. Вот только выкинуть в эфир свою передачу-предупреждение короткой серией кодированных цифр чёртов «канадец» всё же успел.

* * *

Миновав тот условный рубеж выхода из пролива на широкие воды, выделенный только символичным курсором на штурманских картах, интенсивность противолодочного поиска снизили. И уже далее, когда вероятность наткнуться на вражескую субмарину уменьшилась до величин относительного пренебрежения, Левченко, наконец, разрешил прекратить вылеты.

Су-6 возвращались – смертельно уставшие лётчики бомбардировочной эскадрильи. Рулевые на «Чапаеве» ловили ветер для приёма самолётов… – в два, три, четыре приёма это удавалось[136]136
  По совести сказать, взлётные и особенно посадочные операции в подобных погодных условиях, тем паче с недостаточным наработанным длительной практикой, скорей даже не опытом, а наитием – чувствовать ветер, непредсказуемо качающуюся площадку, должны были привести к списанию половины участвовавших в противолодочном поиске палубных самолётов.


[Закрыть].

Роились над посадочными площадками Ка-25, примеряясь зависанием. Все четыре машины сумели уложиться в пять минут. Ангарная служба БЧ-6 и того меньше, споро спустив в ангар подопечных, поспешив и сами убраться в нижние помещения. Погода, спору нет, была не для прогулок по верхней палубе.

Сила ветра только росла. «Кондор» испытывал все «прелести» особенности своих носовых обводов, имевших V-образную режущую форму – роя клипером набегающие накаты, корабль порой не желал взбираться на волну, разбивая её форштевнем, погружаясь носом во вздыбленную пенную взвесь, то и дело орошая просоленным крапом бак.

Небо оставалось таким же – серым, чёрным, а впереди прятками зрели вечерние сумерки, и наступающая на пятки ночь.

В преддверии

Ночь настигла уж далеко по выходе из Датского пролива.

Ночь… – в какую вахту: в «собаку» ли[137]137
  «Собака», собачья вахта – это… (короче, кому надо – смотрите интернет, что оно такое).


[Закрыть], или совсем уж ближе к рассвету?.. – обещала быть архиважной и ответственной.

Скопин подумал, что надо бы выкроить часок-другой, заменой старшим помощником, и немного отдохнуть, отбившись неурочно.

Пока же привычно решил проветрить башку выходом на сигнальный мостик – курнуть. Воюя с брызгами и мигом промокшими сигаретами.

«Вчерашние» тропики совсем выветрились из головы и из воспоминаний. Будто и не было ничего. После жаркого Индийского Атлантический океан северных широт – серый, холодный, казалось, совсем уж разошёлся не на шутку.

– Ох и болтает! Почти штормуем? – спросил с доброжелательностью, вернувшись в ходовую рубку.

– Разве это шторм, – подхватил вахтенный офицер, – чтобы нас выбить из колеи, понадобится поболее, нежели шесть-семь баллов на грудь.

– Шторм штука неприятная, – жмурился на горячий кофе кэп, балансируя в тягучей качке. – Эй, рулевой, останови планету. Дай командиру кофе попить не расплескав.

Матрос за штурвалом (явно не первогодок) только улыбнулся – командир своим, уж запримеченным, необычным стилем общения и броскими фразочками успел снискать уважуху у простого личного состава.

– Шторм штука неприятная. Помотает, – повторил меж тем Скопин, – но уж пусть так, чем…

Махнул рукой, не став развивать. Он уже знал, сколько примерно и точно, кто и как… – доложили. Начинал взвешивать и анализировать.

«Сколько их было-то? Если верить (ах, опять вот это)… если верить книге, то должно было пять! По тексту: „…позиции как минимум пяти заблаговременно развёрнутых в проливе американских подводных лодок“. Что значит „минимум“? А сколько максимум? Наши вертолётчики достоверно записали на себя четыре уничтоженные субмарины. Масляные пятна на воде и всё такое… И ещё одну зачислили „потерянной контактом“ – сиречь недостоверно. Но скорей всего кранты ей. Провалилась на дно.

Как ни странно, лётчики эскадрильи Ракова тоже претендовали на поражение минимум трёх. С достоверностью там, конечно, не всё так однозначно. В их реалиях, без нас, скольким вражеским субмаринам удалось помешать выйти на пуск торпед, осталось неизвестным. Эскадра ломилась на большой скорости. Не удивлюсь, если какие-то подлодки попросту не успевали, например. Возможно, какая-то из необнаруженных даже атаковала. А сигнальщики и акустики того же концевого „Чапаева“ в таком бурлящем море на хороших да переменных хода́х попросту не заметили торпед, которые прошли за кормой.

Так или иначе, факт остаётся фактом, и без нас, и тем более ныне с нами – проскочили. Прошли точно гребёнкой, подчистив всех, кто там под водой и над…»

– Товарищ командир, – оборвал мысли вахтенный офицер, – акустики зацепили кого-то. ПЛ, говорят.

– Ещё одна?!

* * *

Взяли её корабельной ГАС «Орион». «Контакт» фиксировался на курсовых носовых углах – семь-восемь градусов левого борта.

– В надводном, под дизелями, – докладывали операторы, уже окончательно поднаторевшие в акустической сигнатуре, присущей нынешним субмаринам, – курс 320, скорость – примерно 10 узлов, дистанция 6 миль. Дистанция сокращается в угловых значениях.

Сообщили командующему.

«На ваше усмотрение», – гласила ответная светограмма с «Советского Союза», то есть, согласно изначальной установке: уничтожение по факту обнаружения, по возможности и способностям, без дополнительных запросов на разрешение.

– Вот иезуитский жук, – хмыкнул Скопин, передразнив: – «На ваше усмотрение».

– ?!. – посмотрел в немом вопросе вахтенный офицер.

– Ну, вот же, – кэп указал на карту прокладки маршрута, – у нас по плану перехода сейчас должен быть поворот на два румба вправо. Если повернём и если наш новый «контакт» – субмарина – останется в прежней позиции, то эскадра пройдёт, пропустив её траверзом на дистанции примерно… в те же одиннадцать кэмэ. Так?

– Ну да.

– Приказ на смену курса, однако, не поступил – идём прямо. Зная дальность наших РБУ, штабные Левченко легко просчитали, что мы сможем дотянуться до этой ПЛ. Надо только чутка довернуть, «на наше усмотрение».

– Так что? Довернём? Или идём прежним?

– Как же, прежним. Товарищ адмирал немного двусмысленно, однако и вполне определённо, дал понять, чего желает. Командуйте склонение влево на два градуса. Такова уж наша карма, сиречь предназначение – искать и топить подплав.

На ходовом мостике вдруг стало тесно, из «штурманской» заглянул командир БЧ-1:

– Плановый поворот отменяется? Куда нас повело в этот раз?

Вслед за ним оттуда же нарисовался замполит и прикомандированный офицер из штаба Левченко – капитан-лейтенант. Всё его пребывание на крейсере больше сводилось к крайнему любопытству – экскурсиям, знакомству с работой боевых частей корабля. Разумеется, любой выход и перемещение чужака неизменно сопровождался либо лично замполитом, либо кем-то из его прямых помощников.

– Ловим подлодку, – благосклонно пояснил Скопин. И обратился непосредственно к гостю: – Если вы хотите посмотреть на работу операторов станции «Орион» более основательно, то вам лучше будет спуститься непосредственно на гидроакустический пост. Правда, отсюда лучше вид на стрельбу из РБУ.

Капитан-лейтенант остался на ходовом.

* * *

Неизвестная субмарина никак не реагировала на посторонние корабли, как бы те ни шумели своими винтами. Объяснялось это вряд ли беспечностью её экипажа.

– Они нас не слышат. За собственными дизелями. Пока не подойдём ближе. Идут в надводном, потому что полагаются на паршивую погоду, поэтому не боятся авиации. Я к тому, что это немцы, – высказал догадку Скопин, – к тому, что, если англосаксы вложились в подводную завесу в узостях пролива, какой смысл держать ещё одну лодку так далеко от выгодной позиции и базы?

Крейсер вобрал ещё милю, выходя на допустимую дистанцию для стрельбы из РБУ-6000. Операторы ГАС «Орион», уже не стесняясь, включили станцию на активный режим.

Лодка сразу стала маневрировать, что было зафиксировано, и невольно подставила свой борт под фронтовой удар эхосигнала.

Огневой расчёт шёл в автоматическом режиме, операторы лишь устно подтверждали то, что и так было видно на выносных индикаторах командного пункта.

Обе носовые реактивные бомбометные установки отзалпировали на предельных углах наведения, накрыв не проглядываемую визуально цель.

Спустя минуту после того, как прочистились звуковые каналы, акустики услышали всё, что надо, идентифицировав ожидаемый результат:

– Цель поражена.

– Вот так. Проглотили и не поперхнулись, – прокомментировал Скопин, возможно излишне беспечно, ему вдруг захотелось немного поиграть на публику. А точнее на «товарища из прошлого». Тот, правда, впечатлительного виду не подал, промолчал. Очень такой выдержанный товарищ.

– Честно, – пережёвывал дальше кэп, – этого «немца», что мы сейчас приговорили, я бы лучше оставил целым.

– Это почему же? – капитан-лейтенант всё же отреагировал.

– Английская эскадра была бы как раз у него на пути. Вдруг Гансу за перископом, да и лёг на́ душу торпедный треугольник – линкору под ватерлинию?! Впрочем, ждать, что командир субмарины пойдёт на подвиг во славу сгинувшего рейха, когда Мур там прёт всем стадом, с эсминцами эскорта? Сомнительно. Предположу даже, что шли эти нацики напрямки в Южную Америку, куда-нибудь в Аргентину на ПМЖ.

– Пээмжэ?..

– Вот, кстати, товарищ капитан второго ранга, – не останавливаясь, выделил Скопин замполита, – а что там наши кригсмарин-пленные? Что за типы́? Допросили? Что-нибудь интересное выяснили?

– Один нижний чин, обер-ефрейтор из верхней вахты, вперёдсмотрящий. А вот второй, что понаг-лей, лейтенант, назвался «вторым офицером». Хотел непременно поговорить с командиром… с вами.

– Пошёл бы он! Чего захотел, – Скопин брезгливо фыркнул, – сколько ему – годков двадцать пять? Чуть больше? Сосунок. В «сорок первом» нас за людей не считали, а тут, видите ли, «поговорить»! В «сорок первом» я бы ещё поглядел на его гонор, чтобы обломать! А сейчас… С проигравшими не сюсюкаются. Тем более что война выиграна не здесь, а на полях. Под Сталинградом и Курском. Да. Может, германцы и высокопрофессиональны как вояки, но драться привыкли на комфортном европейском ринге. А в свальной крестьянской драке им кобзда пришла. Рядовой пехотный Ваня перегнул их через колено. Короче, передайте этому нацику, что руна «хакенкретц»[138]138
  Руна, взятая нацистами за свой главный знак – прямая свастика.


[Закрыть] себя дискредитировала.

– Руна хакец… чего?!

– Ничего. Плюньте.

«Чего-то меня понесло, – внутренне поклеймил себя Геннадьич, – наверное, присутствие офицера из героического „прошлого“ страны толкает на патетику».

– Вахтенный, командуйте поворот.

«Кондор» переложил руль, возвращаясь на генеральный курс, нагоняя, вновь встраиваясь в походный порядок.

С флагмана отбили фонарём распоряжение о смене курса.

Уже почти на исходе дня.

Огонёк ратьера на сигнальном мостике линкора ещё частил запросом по результатам атаки. Для них крейсер-мателот – тёмный силуэт на сером фоне практически слившихся двух сред. С кораблей эскадры наблюдали отдалённые стрельбы реактивных бомбомётов – побежавшие по дуге светоросчерки. Видели…

* * *

Чего не увидели в сгущающихся сумерках, так это чрезвычайное происшествие на полётной палубе ПКР.

Намечался ещё один челночный рейс. Надо было забрать офицеров, отправленных на флагман для подготовки и согласования действий в предстоящем ночном бою.

Руководитель полётов сообщил на ГКП о готовности «вертушки», мостик подтвердил готовность к повороту на курс взлёта. Экипажу Ка-25 была дана соответствующая команда. Пилот, предвзлётно, привычкой инструкции проверил ручку «газ-шаг», потянув её на себя, тем самым уменьшив давление семитонной машины на палубу корабля, компенсируя её вес подъёмной силой винтов.

В процесс вмешались сторонние факторы: качка, резкий порыв бокового ветра, что в принципе должен был учитывать лётчик. «Облегчённый» подъёмной силой геликоптер вдруг посунулся – боком, поперёк полётной палубы, в сторону правого борта… Противоскользящая сетка, зацепившаяся за колёса, пошла внатяг, крепления, не рассчитанные на такие нагрузки, оборвались. Вертолёт только повлекло дальше, покосив креном не менее пяти градусов. Именно в этот момент елозившая правая – задняя стойка шасси зацепилась за сетчатый колпак палубного светильника, выступающего примерно на три-четыре сантиметра. Это увеличило опрокидывающий момент и… Ка-25, окончательно потеряв равновесие, с грохотом повалился на палубу! При этом лопасти не прекращали своё бешеное вращение, забившись о палубу, ломаясь, лопаясь соосным пере-хлёстом, сея вокруг разрушение и хаос.

Нелепо лежащий на боку летательный аппарат беспомощно застрял в леерном ограждении правого борта, свешиваясь за борт примерно на треть хвостовой частью.

Первый сигнал поступил, как ни странно, из ангара, там, в коридоре ВАКС[139]139
  Выпрямительное устройство – преобразователь электрической энергии для запуска двигателей вертолёта.


[Закрыть] услышали сильные удары по подволоку (над головой непосредственно полётная палуба и ВПП – взлётно-посадочная площадка).

И только потом спало секундное оцепенение у наблюдавших из «стекляшки» СКП, вдавив тревожную кнопку, запустив заголосившую сирену и оповещение: «Аварийная тревога, пожар вертолёта на полётной палубе».

Это уже потом первые очевидцы составят последовательную картину произошедшего, по трезвой оценке. Но на сиюминутный момент динамика ЧП не оставляла времени для долгих раздумий: из пробитого подвесного бака растекалось топливо! Угроза пожара виделась более чем актуальной – авиационному керосину вспыхнуть много не надо!

Аварийная партия и технический персонал ангарной службы среагировали быстро, немедленно введя в действие установки ПГВ-600 воздушно-пенного тушения, ударив струями сразу из трёх пожарных гидрантов, заливая поверженную машину, практически полностью покрыв её пеной, задавив на корню любое возгорание – оно… просто не успело.

Из верхней части пенного холма, образовавшегося над аварийным вертолётом, показался кто-то из экипажа – выбирались через свободную дверь пилота. К ним кинулись помогать, спуская вниз… пронесли получившего серьёзные ушибы штурмана.

Думали, что обошлось без смертельных жертв, однако…

По уму было бы осветить место происшествия… требования по светомаскировке исключали такую возможность. Пострадавшего, сразу не замеченного из-за тени палубного тягача, обнаружили в стороне, у ворот верхнего ангара. Им оказался техник эскадрильи, лейтенант. Матросиков, наткнувшихся на тело, трясло, первичным осмотром констатируя ужасный конец – обломок лопасти снёс верхнюю часть головы – болтался какой-то слипшийся ошмёток, всё было залито кровью. Примчавшийся медицинский наряд поспешил унести лейтенанта в санчасть.

Уже там выяснилось – жив, лишившись части скальпа, по всей видимости, получив при ударе и сотрясение мозга[140]140
  Случай взят из реальной аварии, произошедшей на крейсере «Москва» в 1978 году, практически один к одному. Правда, тогда техник-лейтенант погиб. Я оставил в живых.


[Закрыть].

Между тем аварийные работы наверху продолжались. Лужи керосина смывали струями пожарных шлангов. Вертолёт в том же положении – на боку (правые стойки шасси надломлены) волоком подтянули тягачом к лифту, выполняя приказ – «немедленно убрать с палубы в ангар». Там уже лебёдками и штатными цепными транспортёрами оттащили подальше в сторону, изуродовав бедную машину окончательно.

– Ремонту не подлежит, – хмуро доложил старший БЧ-6, понимая – взбучки не избежать – его епархия.

Командир крейсера, спустившись с мостика для личного осмотра, смотрел на вещи не менее пасмурно.

Требовалось установить причину происшествия. Офицеры эскадрильи уже суетились, пытаясь оправдаться, списывая потерю на вихревые потоки у надстройки, на несогласованность с манёвром корабля, на усталость – экипаж равно со всеми был задействован в поиске субмарин.

Сам пилот молчал, терзаясь, уже понимая свою вину – не следовало облегчать вертолёт при таких порывах ветра. Надо было сразу взлетать.

Скопин же, отринув до поры клокочущие психи, решил покуда отложить «разбор полётов». Сухо распорядился:

– Вертолёт разобрать на запчасти, – буркнув под нос: – По винтику. Всё равно по прибытию в Союз какую-то машину раскурочат в профильном КБ[141]141
  Конструкторское бюро.


[Закрыть] для изучения. Вот и будет им… пособие.

И ушёл, спиной показав своё крайнее недовольство. Сутулясь грузом предстоящих дел.

Но сначала заглянул в медблок. Понимая, что больше для проформы.

Так и оказалось – вся служба, включая санитаров, закрылась в операционном кабинете, как понял из объяснений дежурного матроса, пациент под наркозом, ему зашивали голову, вливали кровь и что-то там ещё… состояние тяжёлое, но вроде бы стабильное.

Вернувшись на КП, после недолгих колебаний решил пока не доводить об инциденте адмиралу. Сочтя неприглядный факт плохой рекомендацией для крейсера и его экипажа.

«Потом. Сейчас не до того».

Согласно последней сводке, пост РТС фиксировал устойчивую и продолжительную работу постороннего радара. Брали пеленг, грубо – 240 градусов, то бишь за кормой. И это явно не береговой стационар с Исландии.

«Погоня? Она самая! Ищут, пытаются нащупать исчезнувших русских?»

Сигналы пока ещё были слабыми, что говорило о достаточно большой дистанции…

«Сотня миль? Более? Надолго ли?»

Самое паршивое, что не было никакой уверенности – пеленгация некоего источника сигнала могла принадлежать…

«Да кому угодно она может принадлежать! – мысленно накручивал себе Геннадьич. – Мало ли какое корыто под флагом „содружества“ там излучает налево-направо. А тот, на кого мы больше всего думаем, взял да и поднажал, да срезал где можно, да вышел напересечку! И вот, через некое время окажется на носовых курсовых углах, или на траверзе! Здрасьте – пожаловали!»

А ещё было паршиво то, что своими РЛС приходилось «светить» по минимуму.

– Даже если диапазоны частот наших радаров не соответствуют практикуемым ныне, – стараясь быть детальным, доводил командир радиотехнической службы, – приёмники пеленгаторов, как правило, настроены широкополосно. Общая перестраховка тут будет не лишняя.

В довесок выяснилось, что эта разница в рабочих частотах ставит крест на возможности подавления британских радаров наличными средствами РЭБ, поскольку стоящие на борту «Москвы» специализированные станции МП-152 «Гурзуф» затачивались согласно послевоенным тенденциям на более оптимальные в работе сантиметровые диапазоны, в то время как нынешние британские системы по преимуществу функционировали в метровых.

Средства РЭБ даже не перебивали существующие ныне грубые каналы связи.

Все инициативные предложения перенастроить аппаратуру «варварским способом» специалисты отвергли, так как интегрировать средства радиоэлектронного противодействия крейсера на нужные параметрические режимы без полной замены ВЧ-тракта, активных и пассивных выходных элементов, оказалось невозможным.

Пока же, коротким включением по кругу развёртки, всё указывало на то, что горизонт чист.

Пока.

Геннадьич вгляделся во тьму. И не обязательно за корму… – где? Где-то там за километрами непроглядности прут три линкора под командованием – адмирала…

«А как там у него, кстати, полное имя? Что-то там: сэр Генри… блин, не помню».

Читая Анисимова, он всегда почему-то представлял адмирала Му́ра крупным, с солидной ряхой мужиком (пусть неаристократичное «мужик» к сэру совсем не вяжется).

Уж потом ради интереса взглянул в тырнете: на чёрно-белых фото подтянутый сухопарый офицер, заострённые черты лица, припущенные веки, при мягком взгляде, чем-то даже располагали.

Сейчас, будучи уже здесь, в этом 1944 году, он не мог сказать, откуда возникли и всплыли эти образы – из выдуманных историй, подкреплённых историческими фактами, или из логики ситуации – что должно быть именно так, а не иначе.

Но он точно видел это, всё происходило именно так: …в недрах флагманского линкора британского соединения, в адмиральском салоне…

На противной стороне

Опираясь в динамике художественного повествования на действие и декорации, фактор человеческих переживаний с этими постулатами, безусловно, будет стоять вровень. Поэтому, подумав за командующего оперативным соединением Флота метрополии адмирала Генри Рутвена Му́ра[142]142
  В английской достоверности: Sir Henry Ruthven Moore.


[Закрыть], следовало заглянуть хотя бы на несколько часов ранее, захватив и его последовательность прожитых эмоций: от суровой и надменной уверенности и скрытых терзаний, мимолётно минуя досадное разочарование, обязательно возвращаясь к непреклонной решимости довести дело до конца.

Именно так…

В адмиральском салоне флагманского линкора «Дюк оф Йорк», просторные апартаменты которого вполне позволяли совместить традиционное чаепитие (с чем-нибудь там, принесённым вестовыми – например, легкомысленными бисквитами) и главенствующий в центре помещения большой стол, устеленный тактическими и полномасштабными картами, совещания офицерского состава оперативного штаба флота происходили регулярно, всякий раз и на любое изменение обстановки.

Ещё вчера в обоих адмиралтействах – американском и британском – могли только предполагать, куда далее последуют советские рейдеры. Кто-то из штабных высоких чинов будет убеждённо доказывать, что действия вражеской эскадры на неочевидном направлении перехватить нельзя. На полном серьёзе даже выдвигалась версия, что русские двинут дальше на юг, имея целью Владивосток на другом конце света.

– Северная Атлантика под нашим полным контролем, «иваны» должны это понимать не меньше нашего. К своим северным портам вчерашними конвойными маршрутами им гарантированно не пройти!

Мур же, проводя объективное сопоставление «союзных» ресурсов и протяжённости атлантических коммуникаций, смотрел на общую картину более придирчиво, осторожно воздерживаясь от поспешных заявлений. По крайней мере, в своих докладах наверх.

Вариант «на Тихий океан» так и вовсе даже не рассматривал, считая пустыми домыслами кабинетных крыс, которые попросту не в состоянии дать правильную оценку сложившегося на тихоокеанском театре положения.

Нет, слепо верить громким заявлениям американцев, конечно, не стоило, однако после Мидуэя и немногим после всё говорило о том, что флот США практически и фактически доминировал в регионе. Развернувшаяся на другой стороне глобуса масштабная битва за Филиппины должна… обязана была принести полную победу «звёздно-полосатым», учитывая, сколько сил и с каким перевесом они задействовали в операции.

«Проскочить русским в свои дальневосточные базы американцы попросту не позволят. В конце концов, – уже чисто абстрактно размышлял адмирал, – в Тихоокеанской кампании принимают участие и корабли Королевского флота. Была бы и им „охота на индюшек“, так, по-моему, янки окрестили свои успехи у Марианских островов. А уж если представить те несколько тысяч миль, которые предстояло бы преодолеть эскадре русских вокруг Африки, через Индийский океан… тут и говорить нечего. Ах, ну да – помним! – злополучная эпопея злополучного Рожественского. Так это только закрепляет. Не пойдут они по старым граблям».

Собственное упоминание давних событий: катастрофа России в 1904 году в конфликте с японцами (особенно в том, что касалось морских сражений), последующий мизерный опыт российского императорского флота в Первой мировой войне – каких-то там незначительных и не очень эффективных стычек на Балтике и на Чёрном море, только утвердили его во мнении, что с английскими моряками, имевшими вековые традиции и немалую боевую практику, русские тягаться никак не могут.

«Тем более в линейном бою, – припечатывал Мур, – и уж во всяком случае, в линейном бою больших калибров. Американский „Беннингтон“ и какие-то потопленные корабли его эскорта не показательны».

– Любому военному конфликту, – со значительным видом вещал командующий Флотом метрополии своим флагманским офицерам, – предшествует длительный угрожаемый период. Любым серьёзным военным операциям предшествует предварительная подготовка, сосредоточение или развёртывание сил. Это относится и к провальной миссии 1915 года в Галлиполи, и к нашему триумфу в Таранто![143]143
  Дарданелльская операция – попытка вывода Османской империи из Первой мировой войны. Предварительная подготовка к атаке и высадке десанта на Галлиполийский полуостров спровоцировала турок, а точнее руководивших ими немцев, озаботиться усилением обороны. Объединённые силы Антанты потерпели тяжёлое поражение.
  В Таранто (12 ноября 1940 г.), где несколько бипланов сумели нанести серьёзный ущерб стоящему в базе итальянскому флоту, прекрасно сработал эффект неожиданности. Как, впрочем сказалась и полная несостоятельность итальянских военных.


[Закрыть] Неожиданность того же Пёрл-Харбора связана просто с неочевидным направлением удара – весьма рискованной, в плане боевой устойчивости, операцией.

То, что наша разведка прошляпила постройку, подготовку и ввод в действие советских тяжёлых кораблей, то, что мы проморгали выход вражеской эскадры в океан, устроившей террор на торговых путях, это непоправимый просчёт. Позорный просчёт! За который уже заплачено кровью и… я думаю, ещё будет. Как бы там ни было, иного пути для русских, как прорываться на север, я не вижу. И здесь, я полагаю, у них шансов немного.

– Однако они учли трагический опыт «Бисмарка» и отправили в составе линейных сил воздушное прикрытие – пусть лёгкий, но авианосец.

– Это нас не остановит.

– Пока что всё у них получалось как нельзя лучше, – осмелился подать голос тот же офицер.

– Это нас не остановит, – повторил адмирал, шамкая губами, двигая желваками, точно сдерживая рвущееся наружу ожесточение… неизвестно только на кого, – история с «Бисмарком», хм… Будь я проклят! Выбери Лютьенс отход к Норвегии, от возмездия он, конечно, не ушёл бы, но реалии сложились бы иначе. Хотя бы потому, что выше к северным широтам погода заведомо хуже, сводя к пропорциональному минимуму действия авиации. Однако дойчи двинули к берегам оккупированной Франции, где их смогли стреножить даже наши архаичные «авоськи»[144]144
  Stringbag (анг.) – авоська, прозвище палубного самолёта-биплана «Fairey Swordfish», стоящего на вооружении британцев. Одному из них приписывают меткое попадание в рули «Бисмарка», что в итоге позволило англичанам уничтожить рейдер.


[Закрыть]. Так-то, джентльмены. Так-то! Нам это в своих дальнейших выкладках непременно следует учесть.

* * *

А вскоре, а следом пришло экстренное сообщение от канадских служб в Исландии, патрульная авиация которых столкнулась в небе с краснозвёздными истребителями.

А где самолёты, там и все остальные – все корабли пропавшей и наконец объявившейся советской эскадры… теперь уже явно и, без всякого сомнения, выбравшей Датский пролив.

Три линкора серии «King George V», форсируя механизмы, вгрызались рублено-прямыми форштевнями в волну, правили на встречный курс перехвата. На британских кораблях сыграли «тревогу», изготовив орудия к бою. Соединение контр-адмирала Гонта рвануло на 25-узловой скорости, склоняясь к югу, намереваясь поймать русский авианосец, который должен, завяжись бой линкоров, отделиться от основных сил, сторонясь артиллерийской дуэли тяжёлых калибров.

Время шло – хронометры накручивали свой бег по циферблату. Лаги отсчитывали «проглоченные» мили. Едва ли в эти часы кто-то из членов экипажа, даже те, кому было положено отдыхать после смены в межвахту, сомкнул глаза, ворочаясь в койке или гамаке. Те же, кто нёс службу, пребывали на адреналиновом взводе, настроившись, сконцентрировавшись, в уверенности и трепетном предвкушении: «Скоро, час-два, вот-вот и… начнётся!..»

Что ж… на выходе к северу из Датского пролива русских не оказалось… ни слева, ни справа, ни впереди, ни сзади, радары обмануть не могли, коли визуальный горизонт (то его беспросветное подобие) был чист.

«Где? – задавались вопросом расчёты дозорной вахты, бравируя: – Ну и где эти большевицкие бронированные лоханки?»

В ходовой рубке – навскидку и в точной штурманской математике элементарные вычеты от точки координат, переданных погибшей «Каталиной» (взяв за минимальную переменную среднюю продолжительную эскадренную скорость, приплюсовав сюда же погрешность на противолодочном зигзаге), «выводили» корабли «красных» не только на радарную дистанцию… по всем выкладкам они уже должны были появиться визуально, чёрт побери!

Это «чёрт побери!» звучало и в умах и на слуху у всех наблюдающих, ожидающих, озадаченных не на шутку.

Командный состав давно поднялся в ходовую рубку, то и дело запрашивая вперёдсмотрящих сигнальной вахты, либо же лично выбираясь на продуваемые мостики, прикладываясь к мощным бинокулярным трубам.

Сам адмирал, хотя и дал себе зарок никоим видом не показать подчинённым сомнения, начинал нервно покусывать губу. Его-то адмиральское «чёрт побери!» имело, наверное, самый больший эмоциональный вес… особенно когда сквозь зубы и клокочущие думы.

Слышал, как сцепились меж собой флагманские офицеры – кто-то уже выдвигал версию, «подогрев» фривольной подначкой «ставлю десять шиллингов», что русский визави-адмирал, будучи обнаруженным, вдруг решил сделать финт и отвернул от Датского пролива, полным ходом кинувшись в обход Исландии, намереваясь всё же прорваться к Фарерским. И уже вымеривали линейкой мили, высчитывая время, подразумевая за противником ряд оперативных комбинаций, оценивая перспективы, споря и аргументируя, даже переругиваясь… вежливо.

«Нет, – размышлял Мур, – какие бы ни были непредсказуемые или же нелогичные в своих поступках русские, делать сейчас такой большой крюк, обходя Исландию с южной стороны с сомнительной перспективой выгадать себе лучшие шансы, они не станут. Не должны. Поскольку должны понимать – Флот метрополии в море, и что за ними идёт полноценная охота, в масштабах, сравнимых с операциями по нейтрализации тяжёлых германских рейдеров. И все пути-отходы перекрыты».

– То есть, – с долей цинизма констатировал адмирал, – говорить здесь о каком-то оперативном искусстве, к сожалению, не приходится. Все наши действия и ходы укладываются в классическую доктрину «больших кулаков» и грубой силы. Того же «Бисмарка» в итоге затоптали массой и весь сказ.

Усевшись в кресло, в который уж раз перелистав справочник иностранных флотов последнего издания в разделе «Россия», он вновь пробегал глазами по официально заявленным тактико-техническим характеристикам линейных кораблей проекта 23 (как их обозначали в Советской России).

На бумаге это были очень серьёзные корабли, претендующие на звание «супердредноут» – более шестидесяти тысяч тонн водоизмещения. К примеру, полное водоизмещение «Кинг Джорджей» тянуло лишь на 43 768 тонн.

– Делает ли это линкоры противника более живучими? По логике? По логике – да. Огневая мощь? Да. Тут тоже не всё однозначно. Общий вес залпа ГК трёх британских линкоров ненамного больше того, что могут выдать пара «Советских Союзов». Практически сравнимо.

«Но ведь не всё определялось номинальными цифрами, – снова возвращался к своим упрямым позициям озадачившийся англичанин, перечисляя в уме доводы, – во-первых, выучка британских экипажей неоспоримо лучшая, я в этом уверен! Далее… у нас более совершенные системы наведения огня и другие технические нюансы: мы можем стрелять чаще, корректирно, держа противника в постоянном напряжении, имея тридцать стволов главного калибра против восемнадцати».

Тут же делая себе отступ: «Однако с весом 16-дюймового снаряда – более двух тысяч[145]145
  Разумеется, англичанин мерил вес в фунтах. Масса снаряда 406-мм советского корабельного орудия Б-37 составляла 1108 килограммов.


[Закрыть] – не поспоришь! Одного-двух метких попаданий будет, наверное, вполне достаточно, чтобы вывести из строя любой из моих кораблей. А уж если…»

…Сэр Генри Мур резко переменился в лице – факт исключительной гибели линейного корабля его величества «Худ» всплыл сам собой, породив неуютное признание: «Призрак „Бисмарка“ будет ещё долго преследовать Королевский флот».

Адмирал даже поднялся с кресла, якобы размять затёкшие ноги. Попросил у кого-то из вахтенных бинокль, долго и внимательно всматривался в горизонт – напряжённая атмосфера, царящая в ходовой рубке, сказалась и на его выдержке:

– И всё же. Невзирая на все наши обоснованные и стройные расчёты – где они? Где эти треклятые корабли треклятых русских?!