Читать книгу "Под крышами Парижа (сборник)"

Я шлепаю ее по голой жопе…. Господи, какое наслаждение так делать!.. Хватаю ее за буфера и лижу их. Даже если ее надо держать, пока я этим занимаюсь, Я МОГУ С НЕЙ ДЕЛАТЬ, БЛЯДЬ, ВСЕ, ЧТО ЗАХОЧУ! Растягиваю ей конийон, направляю елду ей в матку…..

У комнаты начинается морская болезнь. Пизда ее пахнет морем, а весь мир качается, как лодка. Все скрывается у меня из виду… Молофью я разбрызгиваю фонтаном…..

Артуру неймется дорваться. Он сталкивает меня и располагается между бедер девушки. Она слишком ослабела и ничего сделать, чтоб его остановить, уже не может. Ноги ее слабо раздвигаются, и она даже не пытается снова их свести против него.

Один толчок – и он внутри. Елозит хуем у нее под жопой и пытается сам за ним следом влезть. Она не старается уже спрятать лицо… просто лежит и позволяет ему себя ебать… удерживать ее никаких усилий не надо.

Сид вкладывает хуй ей в руку и велит с ним поиграть. Она смыкает пальцы. Я сую хер ей в другую руку… он до сих пор влажный….

– Не ебите меня больше… пожалуйста, больше меня не ебите… – Похоже, она слишком ослабела и говорит не громче шепота.

Артур перестает ее ебать.

– Может, мы ебем ее слишком много, – говорит он. – Я не хочу ей вредить, хоть она и хуеплетка.

Сид сползает ниже и заглядывает ей в фигу. Все у нее в порядке, говорит он. Ей от этого не может быть больно… на вид такая же свеженькая, как и когда мы начали, только чуть больше открылась.

– Валяй, – говорит он. – Если б там было что-то не так, она б тебе об этом сообщила. Слушай сюда, пизда… да, ТЫ! Я хочу, чтоб ты сказала правду……. мы тебе делаем больно или как?

На вид он так свиреп, что пизда боится врать. Нет, говорит она шепотом, ей ничуть не больно. Но она больше не может терпеть….. она никогда больше не будет дразнить ни нас, ни кого-нибудь другого….

Только это, разумеется, Артуру и надо было знать. Он чпокает хуем ей в абрико-фандю и вносит свою лепту в то, чтоб расширить спаленку. Кряхтит, как усталый верблюд, и оставляет ее с густым потопом, что пачкает ей все бедра.

– Видишь, вот, – говорит он, показывая на кляксу молофьи на постели. – Завтра, когда у тебя снова зудеть будет, можешь понюхать эти пятна и сама с собой поиграть… или простыни пожуешь, если тебе есть нравится.

Сид сует руку ей между ног, возит пальцами в молофье и мажет ими ей по губам.

– Слизывай, черт тебя возьми, – говорит он. – Может, мы тебе дадим у нас отсосать, если тебе нравится… может, ты все равно у нас отсосешь…

– Не доверю я этой суке брать в рот мой хуй, – говорит Артур. – У меня, наверное, только полхуя останется и одно яйцо. Бога ради, Сид, не будь чокнутым, не давай ей вонзить в себя зубы. Меня суки кусали, говорю тебе, я знаю, каково это….

Сид нагибается над мисс Кэвендиш и шепчет ей на ухо.

– Что скажешь, пизда? – спрашивает он. – Спорим, ты уже пробовала хуя, правда? Ох, да не жеманничай, блядь, так, ты же тут с друзьями….. твоими ближайшими друзьями. Ты елду в рот когда-нибудь брала?

В нашу игру мисс Кэвендиш больше играть не хочет. Я понимаю ее точку зрения… Сид ее выеб, я ее выеб, Артур ее выеб, и ей уже довольно. Последним плевком в лицо Сид лезет в ее личную жизнь… а мисс Кэвендиш очень британка. Сиду хочется знать, сосала ли она когда-нибудь хуй, но этого он не выяснит – уж точно не таким способом.

Разумеется, она заслужила все, что с ней сегодня вечером происходит… всякий раз, когда рыгает гулкий голос совести, я вспоминаю, как эта сука меня дразнила; очень помогает ее не жалеть. Замечательнее всего, когда начинаешь обмозговывать случай мисс Кэвендиш, то, что раньше ее не насиловали. Пизда, ведущая себя так, как ведет себя она, с таким же успехом может носить бирку на себе: «Домогаюсь Насильственного Принуждения». После нескольких таких переживаний с мисс Кэвендиш поневоле начнешь ощущать в себе насилие. То, что ей так долго удавалось его избегать, – просто еще один признак общей беспомощности мужского пола.

Возьмем, к примеру, Сида… он давно тут болтается, и с ним всякого случалось столько, сколько и с большинством людей, но, если б нам троим не довелось сегодня вечером встретиться, он, вероятно, никогда б и не сделал ничего с этой сукой, она б и дальше так с ним обращалась. Вообще-то, и я до сего дня довольно-таки позволял ей обходиться со мной, как ей нравится. Ну, не думаю, что теперь ко мне в дверь станут так часто стучаться… Подозреваю, ее здешнее одинокое хозяйство будет теперь работать глаже, она реже станет звать на выручку….

Артур едва ли не в слезах, ибо верит, что Сиду непременно откусят болт прямо у него на глазах. У него это натуральная боязнь… от пары его собственных переживаний у него развилось обострение дрища на эту тему. Он умоляет Сида все бросить, и дело с концом. Кинуть ей еще одну палку, говорит он, и ну его к Исусу с отсосом…. хотя бы на сегодня. Как-нибудь в другой раз, когда потом мисс Кэвендиш уложим в люльку, когда она так не перетрудится и не будет склонна к излишествам в ту или иную сторону, тогда-то и будет прекрасно, предлагает он.

– Что скажешь? – говорит мисс Кэвендиш Сид. – Думаешь, в какой-нибудь другой вечер тебе больше захочется у нас отсосать? Скажем… послезавтра?

Спрашивать мисс Кэвендиш, каково ей будет еще через два вечера, – это как интересоваться у утопающего, придумал ли он, где ему проводить следующий летний отпуск… у нее нет времени об этом подумать, но она надеется, что настанет другая ночь и положит конец этой. Мне приходит в голову, что она по-прежнему держится за наши с Сидом хуи, возможно, потому, что, коль скоро они у нее в руках, мы не сможем ее ебать. Она таращится в потолок, на вид – очень длинная и очень голая, так растянувшись на кровати, и Сид играет с ее пиздой. Когда он ее щиплет, на ней пузырится молофья.

Артур считает, что нам нужно еще разок ей ввинтить, сразу же.

– Полной мерой, – говорит он.

Читает небольшую нотацию о нашем обязательстве как перед теми, кто был до нас, так и перед теми, кто придет после. Первая укладка, провозглашает он, была просто для удовольствия… вторая – ответственность, которую мы взвалили себе на плечи. Второй круг, похоже, – вот что на самом деле имеет значение, лишь он из нее всю дурь выбьет.

– Мля, неужто вы не видите, как оно все? – говорит он, судя по голосу – чуточку пьяно. – Теперь нам она попалась, поэтому дразнить нас больше не станет… но этого мало. Нам нужно так ее проучить, чтоб она никого не дразнила, а это значит – надо заправить ей еще… мля, неужели этого больше никто не видит?

Из чего именно выводится это заключение, не так ясно, как могло быть, но никто не оспаривает логику Артура. Сид говорит ему, чтоб брал и еб ее.

– Я б и сам, – говорит Сид, – но хер не могу от нее оторвать. Как же славно она за него держится, а? Как будто он цветочек или что-то. – Он щекочет мисс Кэвендиш под подбородком.

Артур пару раз мажет по ней хером. Он у него вялый, как тряпка, и, очевидно, таким и останется.

– Я не то чтоб не хотел ей ввинчивать, – поясняет он. – Но, господи Исусе, я ж только что с нее слез. Ведь нельзя ожидать, что он сразу опять подскочит. Ты как, Алф?

Когда Артур это говорит, я чувствую, как пальцы пизды дергаются и сжимаются на моей елде. Мисс Кэвендиш по-прежнему страшно, и, похоже, она обнаруживает, что я в состоянии ее взять. Джон Четверг в прекрасной форме….

– Не надо больше… – Мисс Кэвендиш без очков замечательно хороша, и ей почти что удается меня убедить, что мы с нею разыгрываем грязную шутку. – Я не стану про вас докладывать, честно, если вы больше так со мной не будете…….

Она не станет про нас докладывать! Женской логики довольно для того, чтоб мужчина глотку себе перерезал. Она преступно… на самом деле преступно дразнила Сида и меня не один день… а до этого… бог знает скольких мужчин и сколько лет. Она швыряла эту свою пизду нам прямо в рожи, а потом выхватывала ее в последнюю минуту так часто, что мы выглядели лепечущими идиотами, да и хроническими рукоблудами в придачу. Теперь же… ОНА намерена воздержаться от того, чтоб на НАС настучать! Я чуть не швыряю свой хуй ей под хвост… если б у Джона Четверга были ноги, наружу б остались торчать только цыпочки.

– Это тебе за тот раз, когда тебе нужно было поставить мышеловку, – сообщаю ей я, и мой хуй входит в нее снова. – А это – за тот, когда ты хотела, чтоб я тебе картины повесил, а сама скакала вокруг в банном халатике, который с тебя чуть не падал. А это – за окно, которое заело… за чулан, который не открывался… за отставшие обои….

У меня список мог бы длиться несколько минут, но я никогда не мог разговаривать со скоростью ебли. Я вколачиваю хуй в фигу этой суки, пока та не готова расколоться совсем. Но теперь уж она слишком не сопротивляется… Я щиплю ее за жопу, чтоб сольцы под хвост ей чутка насыпать…

– Не пизда она, а черт-те что, – с отвращением говорит Артур. – Или слишком ерзает, или не добьешься, чтоб хоть разок дрыгнулась. Может, ее надо поучить ебаться, раз уж мы тут. Ебись, черт тебя дери, или я тебе в ухо нассу…

Мисс Кэвендиш возвращается к жизни лишь для того, чтобы уведомить Артура, что ее не запугать. Может, мы и способны ее изнасиловать, но принуждать ее не сможем… мы можем покорить ее тело, но не волю и т. д. и т. п….

– Может, придется подвинтить гайки, Сид, – говорит Артур.

– Ну, похоже, нужно кое-что ей сильно прояснить… слушай, сука, тебе на хорошенький носик кто-нибудь когда-нибудь жирную говеху клал, а потом подтирался твоими волосами? А потом давал тебе тазик ссак умываться? Или снимки делал, а потом торговал ими на бульваре Капуцинов, а кое-какие, может, отправлял твоим дружочкам в Англию? Нет, не думаю…

Мисс Кэвендиш тут же стихает. Встревает Артур… ему всегда хотелось сделать такие фотографии, чтоб всей фотографии конец. У него бродят замыслы… Мисс Кэвендиш, с римской свечой, вылетающей из задницы, и черной говехой на пальцах ног, патриотически размахивает триколором… Мисс Кэвендиш стоит на голове или подвешена за ноги в углу, а шелудивый уличный пес… или, быть может, толстый малец… старается в нее прицелиться…

– Или лучше будешь себя вести как хорошая девочка и ебаться? – спрашивает он.

Мисс Кэвендиш очень трудно заставить себя стукаться со мною жопами. Но Сид и Артур напугали ее до уссачки… она верит, что мы способны на что угодно. Сид призывает явить больше энтузиазма…

– Аллегро кон мото! – кричит он ей. – Господи, как же паршиво ты подмахиваешь! Эй, ты считаешь, люди так ебутся? Неудивительно, что тебя не уложишь…

– Такими движениями только с собой играться, – советует Сиду Артур. – Входит в привычку как бы… но пару раз им елду в жопу вгонишь, и привычки как не бывало.

– Вы заткнетесь, наконец? – ору им я. – Нормально с ней все будет, если не трогать… мля, да я хорошие деньги платил за поебки похуже этой…

Мисс Кэвендиш наплевать на комплимент. Она старается выражать лицом упрек, однако преуспевает лишь в том, что выглядит слегка обалделой. Хуй мой выскальзывает из ее фиги, и она подтягивает жопу повыше, чтоб я снова его вставил…

Артур клянется, что ей это начинает нравиться… Сид говорит, что у него просто воображение разыгралось.

– Ей не полагается это любить, – говорит Сид. – Если ей нравится, значит мы всё неправильно делаем. Что скажешь, Алф… как тебе кажется, ей нравится?

Я не могу думать ни о чем, кроме своего хуя… он потерялся где-то у нее под хвостом, а я кончаю….

Сид готов брать ее следующим. Сука даже ноги не сводит, когда я с нею заканчиваю… оставляет раздвинутыми и ждет, чтоб на нее залез Сид… Мы перестали делать вид, будто держим ее, поэтому я сажусь в кресло и смотрю с другого края комнаты.

Сид ебет ее долго. Когда для него все становится слишком жарко и он готов пальнуть, он прекращает и отдыхает, а мисс Кэвендиш не придумывает ничего лучше, как тоже остановиться. Если б она не перестала ебаться, он бы кончил за половину всего времени, но, как только он перестает совать в нее свой хер, она тоже бросает. Я устаю уже оттого, что за ними наблюдаю…

– Знаешь, а она неплоха, – критически произносит Сид в одну из таких пауз. – Если б мы сюда поднимались почаще, из нее могла бы получиться настоящая пизда. Скажем… смог бы ты уделить пару вечеров в неделю, Артур?

Но угрозы теперь меньше действуют на мисс Кэвендиш… быть может, она убеждена, что ничего хуже с ней произойти не может, или, вероятно, знает, что мы дурим ей голову. Она смотрит на хуй Артура… тот распухает у нее в руке.

– Хватит баки заколачивать, выеби уже ее, а? – ноет Артур. – У меня убивец опять поднялся, но всю ночь он так не простоит…

Сид таранит своим хером ее под жопу и смыкает на ней руки, как краб… Мисс Кэвендиш испускает тихий писк, а затем все стихает. Сида потряхивает, пока он снова вынимает елду…

Артур щурится мисс Кэвендиш в бонн-буш. Как, Христа ради, желает знать он, кто-то вообще будет ебать такой капкан? Оттуда сперва хоть ведром вычерпывай… иначе он с таким же успехом просто елду свою сунет в ведерко горячего молока.

Сид велит ему не быть таким остолопом… тут необходимо одно: просто заправить ей сзади. Просто перевернуть на живот, и все будет в порядке… из нее все тогда вытечет, объясняет он.

– Давай перевернем ее, – говорит он. Но не успевает он ее коснуться, мисс Кэвендиш перекатывается сама.

– Нормально, – несколько удивленно произносит Артур. – Теперь только жопку отклячь, чтоб я тебе под нее вставил…

На самом деле потешно видеть, как мисс Кэвендиш вздымает вверх задницу, после чего оглядывается посмотреть, что там происходит. Меня разбирает хохот, и, когда Сид и Артур тоже подключаются, мисс Кэвендиш выглядит так неловко, что женщин я такими и не видел. Артур шлепает ее по заднице… Она прячет лицо в руках, пока он ей ввинчивает…

Сид произносит прощальную речь, влезая обратно в штаны. Скромность! Мисс Кэвендиш прикрывается простыней и смотрит вбок, пока мы все надежно не влатываемся. Мы сочли ее гостеприимство обворожительным, говорит ей Сид… быть может, еще раз заглянем в гости завтра… скажем, в девять?… и у него есть дружок-другой, которым бы хотелось с нею познакомиться…

* * *

Эрнест сидит и крутит себе сигаретку, почти весь табак просыпает на пиджак. Вырос Эрнест в Оклахоме и никогда не дает тебе об этом забыть. Говорит, что одним прекрасным днем туда вернется, но никогда этого не сделает. Вернуться он не может, потому что никогда не существовало такого места, как то, где Эрнест, по его мнению, вырос…

Он восхищается гобеленом, что я купил у китайской пизды. Очень славный, говорит он, а с хуем у меня как, все ничего? В таком разе он, наверное, как-нибудь днем тоже к ней в лавку прогуляется.

А как та маленькая девочка, с которой я давеча утром застал его в постели? О, та сучка мелкая! Но как же ему хотелось бы ее зацапать! Он ее однажды днем вышвырнул, когда к нему пизда должна была прийти, а на следующий день, когда его дома не было, она ему всю квартиру разгромила. Постаскивала книги с полок, порвала все бумаги в столе, бритвой изрезала матрас, а потом еще и насрала прямо в дверях, куда он наступил, вернувшись.

– Дети, – говорит он…. – Господи, они кошмарны, особенно не по годам развитые. Эта пизденка, к примеру… мстительная, как взрослая баба, и у нее жуткое детское воображение. Исусе, мне о детях и думать страшно… они как Красная Шапочка с волком в постели…

Эрнесту любопытно, не хотел бы я посмотреть на его испанскую пизду – ту, за которой его художница-лесбиянка охотится. Она ошивается в каком-то шпанском заведении, где можно поглядеть настоящее испанское фламенко….

По пути к выходу я останавливаюсь у двери мисс Кэвендиш и прислушиваюсь. Оттуда ни звука. И так весь день, телеграмма с утра так и торчит в дверной ручке…

* * *

Гардеробом ведает карга, злобная и старая, как ведьма из сказок. В Америке, сколь бы гнусным ни было заведение, шляпу вам пристраивает что-то молоденькое и привлекательное… а эти люди – реалисты… для них хорошенькая сучка в гардеробе – расточительность худшего сорта. Пальто вам любой повесит, а вот симпатичную пизду можно приспособить и к чему-нибудь получше… Эрнест шепчет мне, что насчет задних комнат нужно договариваться с этой древней поскакуньей на метле….

В заведении полно испанских моряков, сутенеров и шлюх. Этих я могу отличить. А вот другие… бог знает… надо читать их дела в полиции, чтоб разобраться, что они или кто. Эрнест тут же отыскивает свою пизду.

– Руки прочь, – произносит он углом рта, пока мы идем к ее столику. – И пей здесь лучше вино… безопасней.

Тут кисло воняет прогоркшей едой и выдохшимся пивом. Я рад, что перед этим мы поели….

Эрнесту не стоило предупреждать меня насчет его пизды… мы друг другу не нравимся. Она довольно хорошенькая, и я, полагаю, мог бы ее завалить, даже не выключая света, но мы друг друга просто не привлекаем. Они с Эрнестом принимаются спорить о лесбиянке… она считает, будто он по этому поводу ведет себя глупо… лесбиянка дарила ей подарки, а Эрнест – нет. Я начинаю скучать…

Оркестрик громыхает дергаными мелодиями… Про этих ребят одно можно сказать: они упорные! Три женщины танцуют по одной зараз… у всех золотые зубы. Все это так ужасно, даже турист понял бы, что тут все настоящее… не подделка… Час тянется, как баранья курица…

Вообще без всякого предупреждения на танцпол выходит девушка. Она под вуалью, но видно, что молодая и очень симпатичная пизда. Придурки, все это время шумевшие, откладывают гитары…

– Фламенка, – говорит Эрнест, – мне рассказывали, что моложе ее никто не танцует… В смысле – не танцует по-настоящему.

Почем знать, может, и гиль все это… но люди, утверждающие, что они в курсе, рассказывали мне, что фламенка получается за десять лет. Десять лет учиться танцу, который исполняется за десять минут! Такое вот меня не сильно интересует… по мне, так столько, блядь, растраченных впустую усилий – как Библию наизусть учить. Но все равно, предположим, на это надо десять лет, а значит, женщины, танцующие фламенко, все уже вышли из того возраста, когда танец этот полагается исполнять.

Но та девчонка! Девушка Эрнеста видит, как я на нее гляжу, и сообщает, что эта фламенка еще раз выступает в комнате наверху, перед более ограниченной аудиторией. Она плещет накидкой, щелкает кастаньетами. Танец начинается, и сразу видно: пизда соображает, что делает. Смысл фламенко, похоже, в том, что если в процессе у тебя встает, значит танцуют хорошо…

– Как ее звать? – спрашиваю я, когда пизда вихрем проносится мимо и оделяет меня взглядом, в котором читается спальня. – И что за танец она показывает наверху?

– Насчет этого поговори с бабулей в гардеробе, – говорит Эрнест. – А звать девушку Роситой…. Но ты поосторожней! У этой розочки есть шипы…..

Она разогревает кровь, пизда эта. Под хвост перец сыплет…. Джон Четверг унюхивает где-то поблизости пизду и подымает голову. Эрнест и его сука забавляются друг с другом под столом. Если б танец длился еще три минуты, у Роситы в заведении все бы уже дрочили….

Девушка уносится прочь, вильнув задом так, что тяжелая испанская юбка и нижние под ней обертываются ей вокруг ног. Я поворачиваюсь к Эрнесту. Мне хочется знать, не липа ли это представление наверху.

– Послушай, Алф, – говорит он, – я знаю только, что наверху она танцует голая. Сам я этого никогда не видел или как-то.

– А чего б нам не подняться и не поглядеть… всем нам?

Но дам туда не пускают. Вход только мужчинам, а Эрнест бросать свою пизду сейчас не хочет. Ну, поднимусь сам… я выхожу в гардероб и торгуюсь с бабусей… я просто обязан это видеть.

Наверху, в комнате без окон и без воздуха, за столиками сидят человек двенадцать мужчин и болбочут. Моряков здесь не так уж много… в основном сальные дядьки в деловых костюмах и с яркими брильянтами, здоровенными, что твои яйца… Я хватаю единственное оставшееся хорошее место и заказываю вина.

Долго ждать здесь не заставляют. В Америке на таком представлении цену выпивки задерут в четыре раза, а потом будут тебя томить, пока не соберут аренду за этот месяц. А тут как только все, кто собирался, собрались, девушка выходит….

С одной стороны появляется Росита. Голая, мля… хуже, чем голая…. На ней высокий гребень, а мантилья длинна… ее конец едва касается ее жопки. Красные туфли на очень высоком каблуке, ЧЕРНЫЕ ЧУЛКИ! Чулки на бедрах высоко, поэтому, чтоб не падали, она затянула подвязки очень туго… кожа выщипывается через края… На одну руку у нее наброшена кружевная шаль… тоже черная. Ну и – чутка старой херни – роза в волосах.

Танцевать она берется лишь после того, как прошлась по всему пятачку, предъявляя нам то, что получим. Хуй у меня дергается вверх, как на ниточке… Один моряк пытается ухватить ее за жопу, но она увиливает. Я б не удивился, попробуй он ее укусить.

Ну и волосы у нее, у пизды этой, их к тому ж видно сквозь кружевную шаль, которая свисает у нее с руки так, что едва закрывает ей бонн-буш… Шахна у нее больше похожа на черную шерсть какого-то животного, чем на обычную волосню. Но шаль она носит так умело, что в манду ей и не подглядишь, пока сама не будет готова тебе ее показать.

Называть ее молодой или нет – это зависит от того, где ты вырос и каковы твои вкусы…. Ей восемнадцать, а буфера у нее такие, что задумаешься, не перейти ли на молочную диету. Большие и трясутся, соски – что красные шишаки… Зад у нее колышется, стоит ей сделать шаг, а на талии – следы корсета, который она только что сняла… тут задумываешься о хлысте….

Вуаль она не надевала, и, хотя у испанца, вероятно, возникнут сомнения насчет ее внешности (им же подавай женщину; они знают, что их девушки долго не протянут), она ровно такая пизда, которую я бы сам отправился искать, если б у меня чесалось по латинскому хвосту. Я оглядываю комнату. Все глаза припечатывают ее, как резиновые штампы. Господи, у нее, должно быть, такое ощущение, будто ее едят, всякий раз, когда выходит танцевать….

Не знаю, что они платят девушкам вот за такое. Это ж не просто очередная шлюха… Возьмем шлюху… мужчина приходит к ней с зудом в кальсонах, и она, как может, все ему исправляет. Это услуга, вообще-то, – любезность шлюхи. Но выходить перед двадцатью мужчинами на каждом своем выступлении… выходить и намеренно заражать их этим зудом в штанах… вот это уже блядство. Все сводится к тому, чтобы выйти и напроситься на надругательство, раздразнив мужчин до того, что все они до единого ебут тебя до христова вознесенья у себя в воображении. Потом, когда ты на все согласилась, что тебе остается? Господи, надо изобрести другую валюту…. в Банке Франции нет такого, чем за это расплачиваться…

Каблуки Роситы стучат по полу, как галька по крыше. Она закидывает голову, и зубы у нее поблескивают… титьки восстают, живот выпячивается… качается шаль…

Джон Четверг высовывается, как отпиленный древесный сук. Да я б захотел, не смог бы его пригнуть… особенно если эта сука прямо на него бросается… Она вихрится по всей комнате, и шаль ее протекает… живот у нее смуглый и волосатый… одинокий отросток волос петляет вверх от ее мохнатки… фига у нее – красный выступ, влажно расколотый посередине… выглядит плодородной и раскрытой.

Каблуки ее грохочут громче, а титьки подпрыгивают с каждым шагом… глаза ее начинают казаться слегка пьяными.

– Танцуй, хуесоска, танцуй! – кричит кто-то по-испански.

Все в комнате смеются, и Росита мечет через плечо мрачную улыбку. Кто-то щиплет ее задницу. Она визжит и отскакивает, переменив скачок на дерзкий пьяный шаг, а вскрик – в вопль танца… Бедра у нее буйно корчатся…..

– Ах! – раздается крик многих глоток: танец меняется.

Она теперь ебется. Ебет какой-то образ у себя в уме… Всех нас ебет… Жопу ей мотает вперед и назад… Едва ли не видно пальцев, что бегают у нее по животу, по рукам, вдоль неустанных бедер…..

Теперь больше никто в комнате не шевелится… Росита возлагает руки на бедра и медленно поворачивается, пока не постоит лицом к каждому столику, предлагая свою пизду каждому мужчине… Со всех сторон с воспаленных лиц пучатся голодные глаза… она в кольце, обнесена стеной похоти… куда б ни повернулась, ее всюду берет пара глаз… Она забивается в круг все у́же и у́же, пока не остается в самой середке, медленно вращаясь на цыпочках.

Всяк смотрящий сейчас на нее…. они видят перед собой ее, она молит о жалости… Росита медленно опускается на колени…. голова ее клонится, пока она тянется вперед… ее рот, похоже, наталкивается на что-то с волчьим, непристойным шумом… Ее отгибает назад, она обхватывает себя руками, что не могут противиться давлению на них сверху… Ее колени расставлены, а тело отступает… мужчины уже воют….

Тут-то суке можно и посмеяться! Она вся трясется от высокого, презрительного хохота, и тело ее обмякает назад, она еще шире раздвигает колени, выставляя всю пизду… Комната зло рычит. Смех Роситы взмывает приливом истерики над этим бормочущим ревом, что подползает к ней….

– Грязная тварь! – харкает в нее один мужчина, а она хохочет ему в лицо. Моряк залпом вливает в себя пиво.

Я чувствую, как у меня в штанах мурашки по яйцам… Господи, неужто сука не видит, что делает? Вся тутошняя шваль достаточно перепилась, чтоб забить ее до смерти… Один здоровенный ублюдок роняет стул и качко направляется к ней… встает рядом и задирает кулаки над головой… Росита смеется, и рожа у него багровеет… на руках тяжко ходят мышцы…

Пизда как-то вдруг встает. Здоровяк тянется к ней, как медведь… а она швыряет ему в лицо свою расправленную шаль. Пока бежит к двери, кто-то цепляет ее за мантилью… из головы у нее выдергивают гребень, и волосы рассыпаются по плечам….

Я одно знаю… через три минуты в гардеробе двадцать мужчин будет спорить с бабусей. Мля, может, и в очередь выстроятся под дверью Роситы… Я сбегаю вниз по лестнице…

– Скорей! Девушка, что наверху танцует…

Карга берет мои деньги и отсчитывает сдачу на блюдечко. Номер три по заднему коридору… Она очень славная детка, покладистая, вам точно понравится…

Росита сидит на маленькой железной кровати, курит сигарилью в табачном листе. Она в точности такая, какой выбежала из той комнаты… дышит по-прежнему быстро….

– Я думала, это будешь ты, – говорит она. Затем добавляет: – Я надеялась, что это будешь ты…

Такой реплики удостаиваются, должно быть, все ее клиенты… не имеет значения. Я оглядываю ее и нащупываю фигу. Она смеется и отбрасывает сигарилью. Живот у нее на ощупь горячий и слегка потный.

Ее глаза, пока я раздеваюсь, напоминают о взглядах тех мужчин, кто смотрел, как она танцует. На Джона Ч. она смотрит так, будто хотела бы откусить ему голову… Она распалилась, сомнений тут быть не может….

– Смотри, – говорит она.

Раздвигает ноги и дает мне поглядеть на ее конийон. Между бедер у нее сок; под жопой натекло уже с небольшую реку. Она откидывается мне в объятья, пока я ее щупаю… вдруг зубы ее впиваются мне в руку раскаленными иглами.

Я могу ей дать, чего она хочет… она хватает меня за яйца и трется шишаками сисек о мою грудь, затем ее пальцы ловят мой хер за шею… она дергает Джона Четверга за бороду и щекочет ему подбородок. Мягко, довольно мурлычет, как кошка, когда обнаруживает, какой он твердый. Когда я ее щупаю, она елозит по кровати ногами… покрывала сбиваются, они под нами твердые комки… Росита сжимает мне ногами бедра и трется об меня своей мохнаткой и пиздой… она играет с собой моей ногой, а волосатый живот щекочет мне ляжку.

Я стаскиваю ее с кровати и ставлю на колени – ровно так, как она стояла в оргазме танца. Она смотрит на меня снизу вверх….

Она знает, чего я хочу… Мой хер подрагивает перед ней…. Руками она упирается мне в колени и нагибается… берет хуй в рот и сосет, ожидая, когда я опрокину ее на спину….

Ну смейся теперь, сука! Давай хохочи с этим хуем во рту! Попробуй расплескать смех по краям его, мне в волосню, он запутается в щетине…. Я вгоню твой хохот тебе в глотку, забью тебе его в живот, чтоб из жопы лез…. Хохотать у меня будешь, пуская слюни, а когда я кончу, твой смех захлебнется молофьей… станешь хихикать – струйки молофьи будут брызгать у тебя из ушей… а за смех утробный будут тебе особые молофейные слезы…. чтоб из носу капали…..

Упертые руки Роситы подаются под моими толчками… колени у нее раздвигаются, и она откидывается, пока волосы не начинают мести пол. Я становлюсь на колени, удерживая хуй у нее во рту, и она сосет, впиваясь пальцами мне в бедра. Я чувствую, как ее живот подымается и опускается у меня под жопой… Щиплю ее за буфера и заставляю слизывать ее слюни у меня с яиц…

Когда я кончаю, она не может проглотить молофью! Голова у нее слишком опущена, и она давится, когда пробует… но я держу ее, не вынимаю болт у нее изо рта, пока все снова не успокаивается, а затем понимаю, что она продолжает сосать. Она не останавливалась ни на миг, и у нее полон рот молофьи, которую она не может проглотить.

Я ее поднимаю, обхватываю одной рукой, а другой забираюсь ей в волосы. Она трясет головой… глотать не станет. Отворачивается от меня, и мы несколько мгновений боремся с ней на коврике. Вдруг она смеется и открывает рот показать мне, что внутри ничего нет.

Она лежит на животе, пока я сижу на полу, и снова принимается лизать мой хер. Язык ее вьется вокруг моих яиц, она их целует. Мне понравилось, как она танцует, хочется знать ей? Так вот оно всякий раз, говорит она… она им все показывает, а они только рычат в конце. Однажды вечером негр, здоровенный черный детина с синими губами, порезал ее бритвой… она мне показывает тонкую вспухшую линию наискосок через живот…. Потом пришел и выеб ее и остался на всю ночь…. потом она уже не разрешала бабусе пускать негров к себе в комнату.

Мне любопытно, почему больше никто пока не ломится в дверь. О, но она так не поступает. Иногда принимает одного… никогда не больше троих после того, как станцует. Время от времени позволяет двоим мужчинам одновременно, но больше – никогда. Она бы взяла их всех, если б хотела, но так она пробовала всего раз. Пятнадцать мужчин, один за другим сразу после танца! И все такие грубые, она боялась… двоих пришлось вышвырнуть вон.

Сколько она уже танцует? Этого она не знает… ей, кажется, было двенадцать, когда отец заставил ее снять одежду и голой потанцевать перед какими-то мужчинами… дома в Мадриде он держал бар. Она помнит, что было страшно… один мужчина хотел ее отъебать, и отец поймал его потом, он играл с нею на темном крыльце… отец сшиб его кулаком со ступенек…. Она соврала и сказала, что на самом деле тот с ней ничего не делал… она целовала ему елду и брала ее в рот…..

Рассказывая мне это, она целует мой хер и сует его в рот. У меня снова стояк… она облизывает мне ноги и живот. Я ей нравлюсь, говорит она… если б я не поднялся к ней в комнату, она бы сама спустилась меня искать. Хочу ли я договориться и остаться на ночь? Лишнего мне это стоить не будет, и она гарантирует, что устроит мне больше эрекций, чем какая угодно девушка в заведении…