Читать книгу "Под крышами Парижа (сборник)"

Лапуся сидит подле меня на тахте. Быть может, предлагает она саркастично, Генри с мальчиком станет лучше, если мы их оставим наедине! Почему б им попросту не обняться? Сперва ее трясет от злости, а затем все начинает ее развлекать. Она выступает и прямо заявляет Генри, что все это – скверный анекдот… что она пыталась привязать его и женить на себе. А тут оказывается, он хочет не ее, а хорошенького мальчика! Должно быть, она больше напилась, чем по ней видно… и ее точно от всего этого тошнит. Будь я на месте Генри, я б завалил ее себе на колени, спустил штанишки и хорошенько отшлепал по заднице. Но и он считает, что это забавно… эта парочка сидит и смеется и выпивает за это по бокалу вина, а Питер заливается румянцем и выглядит хорошеньким.

– А чего ты… ох, чего б ты там не делал? – спрашивает Лапуся у Генри. – Отвел его в спальню… Алф не станет возражать. Но мне бы хотелось посмотреть, хоть знать буду, что у него есть такого, чего нет у меня.

Питер болтает длинными руками, свесив их с подлокотников кресла. Ему удается выглядеть растерянным и возмущенным… такого я за ним ни разу не подмечал. Генри хмурится… быть может, думает, что Лапуся как-то чересчур неотесанна… но эти суки могут быть гораздо неотесанней. Вдруг Лапуся поддергивает на себе юбки и показывает нам свою мохнатку. Как будто слепящим светом окатили, когда она в тебя этой штукой целит. Она ее чуть ли не швыряет Генри в рожу.

Почему, интересно ей знать, с этой штукой что-то не так? Он что, видит, как в ней черви ползают, она позеленела или воняет? Если она не лучше мальчуковой сраки, елду совать, она ее съест… а если ему круглую дырку подавай, так и у нее очко имеется!

Но она допускает ошибку, козыряя этой бонн-буш перед Питером. Он смотрит на нее, нюхает и сует внутрь один свой длинный палец, не успевает Лапуся заметить, что происходит. Генри считает, что и это смешно, но, когда Питер обхватывает руками задницу Лапуси и целует ее в шахну, он вздрагивает от неожиданности так же, как и пизда.

Лапуся быстро опускает юбку и строго осведомляется, что этот красавчик такое… рыба или мясо? И то и другое, сообщаю ей я, и она качает головой. С какими же извращенцами я вожу знакомство.

Генри хочется развлечься хорошенько. Он тут вдали от дома и в кои-то веки, говорит он нам, может поступать, как его душе угодно. Так не устроить ли нам ночку? Мы тут все друзья, знаем, что такое весь этот мир и т. д. и т. п., он вполне себе пускается философствовать по такому поводу. Наконец оборачивается к Лапусе. Если она будет покладиста, он ей все компенсирует. Лапуся велит ему засунуть деньги себе в жопу… но причин, по которым нам не стоит повеселиться, нет.

Я не так уверен, что мне хочется спускать штаны в присутствии этого Генри… но со мной он себя ведет достаточно прямо. Я решаю, что его интересуют только такие, как Питер. В этом смысле он очень похож на Эрнеста, только тот вот тоже, пиздой ушибленный.

Ему надо кое в чем признаться, Генри этому. Поскольку он знаком с Лапусей, то часто думал, какова она, когда ей ввинчивают… о да, он раздумывал о том, чтоб ее выебать, но женщины его попросту больше не распаляют, как это бывало раньше! Но ему бы хотелось посмотреть, как ее завалят. Такое видеть вообще довольно просто… во всех борделях Парижа есть подглядки… но он никогда не видел за этим занятием приличную девушку, какую-нибудь свою знакомую.

Мля, не собираюсь я этого богатого мерзавца развлекать! Но у меня эрекция, похоже, уже стала постоянной приблудой, и если я не выебу Лапусю, вероятно, потом мне придется платить какой-нибудь шлюхе… Я притягиваю ее себе на колени, когда она проходит мимо. Задрав юбку, она пристраивается жопкой к Джону Четвергу, чтоб я ее потискал.

Лапуся так же готова улечься, как я – ей заправить… бедра у нее горят и между ними сок. А ее кущи…. прямо-таки первоначальная неопалимая купина… Щекоча ей фигу, я себя чувствую человеком, который того и гляди обмакнет палец в горшок раскаленного свинца. Она раздвигает ноги, и по комнате разливается эта роскошная вонь пизды.

Исусе, я б выебал ее на ступеньках Палэ-де-Жюстис, в самом центре Пляс-де-ля-Конкорд, перед всем военным парадом! Я забрасываю ей ноги повыше и стаскиваю с нее туфли… она скатывается у меня с колен и ложится навзничь передо мной, пока я снимаю с нее чулки. Питер едва не обсирается от возбуждения.

Лапуся лежит на тахте и ерзает, пока я раздеваюсь… пытается подманить Питера, чтоб подошел и снова поцеловал ее в мохнатку… но не успевает убедить его, как я на нее залез. Хер мой у нее под хвостом, не успевает она сообразить, что происходит, и она уже пинает тахту так сильно, что пружины того и гляди полетят в разные стороны по всей комнате.

Питер сидит на коленях у Генри… ширинка у него расстегнута, и Генри щекочет ему болт… Питер сует руку в штаны Генри и принимается дергать его за хуй… тут все начинает напоминать дурдом. Лапуся визжит, как поросенок под ножом.

Да, визжи, пизда! Нож у тебя в животе, твою матку забивают, твоя кон чувствует в себе острие….

Питер раздевается, и когда Лапуся видит его голым, болт тверд и напряжен, – умоляет его подойти и дать ей потрогать. Этот маленький мерзавец, у него пиджак двусторонний, он пол себе меняет один на другой, как хамелеон….. стоит и позволяет ей играть со своим хуем, и щупать ему яйца, и щипать за ноги. Затем, решив, что она готова на этот счет быть покладистой, хочет вставить этот хуй ей в рот.

Лапуся не произносит такого, чего от нее обычно ждешь. Смотрит на него с выражением, гласящим, что она считает это великолепной мыслью… позволяет ему потереться яйцами ей о рот… и потом их целует. Такая прекрасная пизда целует яйца этому хорошенькому мерзавцу! От этого просто хочется ее удавить, ну или хотя бы надавать по башке, чтоб опомнилась. Я ебу ее так, будто загоняю горшок ей в абрико-фандю, но ее б и козел таранил между ног – и ей бы нравилось…. она просто немного похрюкивает и лижет волосню Питеру.

Сделать ей или не стоит, спрашивает Лапуся у своего Генри? Он уже шокирован или она должна показать ему такое, что он запомнит на всю жизнь, какую изумительную пизду мог бы заполучить себе в жены? Глупый это вопрос… на него есть только один ответ, и все его знают… Одной рукой она обхватывает Питера за жопу, и он нагибается над тахтой. Затем она сует его елду себе в рот, оттягивает назад кожу и сосет.

Я трезвее всех в этой комнате, включая уже и Питера, когда вино успокоилось у него в желудке, но ощущаю, как пол мягко покачивается под нами… Тут до меня доходит… Я кончаю и чувствую, что, должно быть, пронзил хуем суку чуть ли не насквозь. Но она сдерживается…. Я пропитываю ей всю матку молофьей, а она кончать никак не желает. Во рту у меня потом так, будто соли наелся. Я встаю налить вина.

Вот теперь Генри в шоке. Явно же не после того, как я ее выеб? Видно же почему… заглянуть ей только между бедер, все это у нее из пизды прет…. но Генри не знает Питера. Если в пизде молофья, ему она просто еще слаще…. Он кусает Лапусю за ляжки, щекочет ей живот своим длинным красным языком…. потом целует ей манду.

Генри цокает языком, как старуха… а Питеру, похоже, очень нравится его шокировать… он сует язык в манду Лапусе и высовывает его, с него капает… после чего вылакивает все, что накапало ей в шахну. Отсасывает ее начисто, и, если там хоть один сперматозоид спасся, он, должно быть, затаился в углу и держится за жизнь свою зубами.

Но когда Питер кончает сосать Лапусе пизду, с ним всё, и ей не удается его за этим занятием удержать. Он вытаскивает хуй у нее изо рта, переворачивает ее с таким презрением, словно она его сестра Таня, и играет с ней. А Лапусе нравится напропалую.

Ох, должно быть, она обезумела, говорит она, что позволяет этому мальчику, он же еще совсем дитя…. этому хуесосу, вообще-то, так с нею обходиться. Но собственное безумие, судя по всему, ее не сильно беспокоит. Она разрешает ему сосать титьки, кусать ей живот… тщательно всю ее обойти. И когда Питер, уложив ее на живот, задирает ей жопу повыше и сам пристраивается сзади, она положительно смиренна.

От его маленькой твердой елды у нее тоже восторг. Она, может, и не так удовлетворяет, как полноразмерные херы, к которым привыкла, но, когда женщину ебут в жопу, утишить этот зуд конь не нужен… Питер берет ее руки в свои и укладывает их ей на задницу, и она лежит лицом вниз, а ягодицы себе раздвигает сама, ожидая его.

Лапуся не ребенок, как Таня… у нее полноформатная корма, и Питеру есть над чем тут поработать. Ему нетрудно вставить хуй, куда он желает, а она достаточно тяжкозада, чтобы принять в себя его весь, пока не начнет что-то чувствовать внутри. Он цепляется за ее буфера, как мартышка, и скачет на ней без седла.

Генри наблюдает, как подскакивает жирная жопка Питера….. Мне на ум приходит кошак, наблюдающий за мясистой и глупой птичкой. Он там сидит с широкой ухмылкой, расколовшей ему всю рожу… когда я оборачиваюсь снова, он стоит за тахтой, щупая Питеру жопу и поддрачивая его. Питер бросает на него взгляд и ждет… и тут Лапусин Генри его берет, хуй его у него в жопе.

Лапуся оглядывается, видит, что происходит, и чуть сальто не делает. Ничего подобного раньше она даже вообразить себе не могла, говорит она… ох, в какой же мерзкой слизи барахталась она, вернувшись из Италии! Питер велит ей помалкивать, не то он нассыт ей в жопу… что б там ни было, его апломбом надо восхититься.

Жан Жёди подымает голову… Верь ему… что б ни подсказывал здравый смысл, если в округе есть пизда, он только за. Лапуся видит его и тянет к нему руки… дай мне, умоляет она.

Для женщины, что так сходит с ума по хуям, как Лапуся, пределов нет… ей можно набить ими манду, очко, рот и уши, дать ей по хую в каждую руку, а еще парочку пусть щекочет пальцами на ногах… ей захочется еще одного между титек или чтоб терся ей о живот. Она чуть не отрывает мне елду, засовывая ее себе в рот… держит меня за ноги, чтобы не отнял.

Боже мой, ну и мешанина! Питер визжит, что он сейчас кончит… Генри ебет так упорно, что сомнений нет, он даст своему херу взорваться. Лапусе слишком некогда, она отсасывает у меня и только грязно чавкает и хлюпает. Ах, Веселый Пари! Вот, должно быть, что люди имеют в виду под богемой….

Я беру голову Лапуси в руки, приподнимаю ее и гляжу ей в глаза. Бля, она так ошалела от возбуждения, что, мне кажется, даже не понимает, кто я или где она… Но знает, что сосет елду… вены у нее на горле и висках разбухли и пульсируют… Я сжимаю ей титьки, а под ними сердце ее колотится, как барабан.

Ах, какие же ебаные бляди эти приличные девушки! Ей даже не хватает приличий закрыть глаза, когда я кончаю, и она принимается это глотать! Но тут и она кончает… и Питер… Исусе, у целого мира, блядь, оргазм!

* * *

Письма Тани от бессонницы не рекомендуются. Александра, должно быть, выбрала примечательно отдаленное место, куда отправить детей… если в округе десяти миль найдется хоть один хуй, он обычно вскоре непременно отыщет дорогу к этой девчонке, но Таня жалуется, что вся горит в лихорадках и неудовлетворенности. За ними с Питером следят и держат их врозь, а единственное развлечение у нее – щеночек, которого она растлевает, предвкушая его неизбежное развитие:

– он такая кроха, что вообще не может ебаться. Он понятия не имеет, что это, и, когда я ложусь, раздвигаю ноги и кладу его между них, он только виляет хвостиком и переворачивается на спинку. Это потому, что он думает: когда перевернется на спину, я стану сосать ему этот его маленький шланг! Ему это уже нравится, хоть он и не знает, что это. Как же это безнравственно, а, – рассказывать тебе, что я такая скверная девчонка? Да, твоя Таня сосет пипку у смешного черного песика, хуек-крохотулю, не крупней твоего большого пальца, но на конце у него уже есть малышовая бородка. Забавно же – елда с бородой на кончике, а?…..

И вот еще:…..

…иногда я с ним играю и знаю, что ему пора наружу рыть свою ямку, и тогда я раздеваюсь и ложусь голая, держу его у себя на животе, пока он не сделает свое пипи, иногда мне на титьки, а иногда на ноги и на мою сам-знаешь-что! Еще я поняла, как заставить его меня вылизывать. Мажу себя молоком, между ног и себе на конийон, и ох какой же длинный, плоский и влажный у него красный язык! Совсем скоро, надеюсь, мне уже не надо будет мазать себе молоком между ног…

Там обычные подробности ее дневных грез, в которых я, похоже, играю крупную роль, а потом меня кое-что удивляет:

….Но это мать будет виновата, когда приедет и узнает, что меня ебут козлы и хряки! Все ее красивые слова, когда она меня сюда упрятывала! И эти хорошенькие делишки с ее церковью! Мне отлично известно, она что-то странное творит с этим человеком, каноником Шарантоном! Я о подобном и раньше слыхала, не стоит ей думать, будто я совершенно невежественна…..

Значит, Таня об этом знает! И даже как его зовут! Откуда она черпает сведения – загадка…..

Эрнест оказал мне огромную услугу. Сам того не ведая, он, вероятно, спас мне жизнь. А я очень хорошо об этой самой жизни думаю……

В десять вечера приходит ко мне… весь рукав в крови. В пиджаке у него огромная прореха, но руку едва оцарапало. Кто-то ждал в парадной и попытался выпотрошить его ножом. К счастью, Эрнест был, как обычно, пьян, и ему удалось в нужную секунду споткнуться, поэтому нож по нему пролетел скользом.

Мы промываем порез виски…. от шпанцев этих нельзя ожидать, что они станут дезинфицировать лезвия, а кроме того, они иногда их аж чесноком натирают, чтобы рана гноилась. Затем руку обвязываем чистым носовым платком, и Эрнест как новенький. Он знает, что за мной следят после того вечера у Роситы, поэтому не переживает, что нож был предназначен ему…. ему нужно только не впутываться в такие ситуации, когда его могут принять за меня, и шкура останется цела.

А вот я… что же, Иисуса ради, мне делать? Будь я проклят, если опять перееду. Кроме того, кто б за мной по-настоящему ни наблюдал, выяснить, куда я переселился, – проще ничего на свете не придумать….

Чтобы это уладить, мы с Эрнестом идем и напиваемся, и Эрнест рассказывает мне долгую и не очень внятную историю об одном изобретателе: они познакомились, и Эрнест решил, будто тот даст ему ввинтить его жене и, быть может, даже дочери. Всю ночь Эрнест пытается направить меня к тому испанскому шалману, чтобы у нас, как он выражается, свершилось противостояние с этой пиздой Роситой. Мы там все разнесем вдребезги, говорит Эрнест. Сам же напился до того, что не разнесет и газету….

Александра положительно одержима. Ну или так мне говорит. Ее исповедник нынче в штаны ссытся…. Наверное, это удручает, если обращение в веру другим концом бьет по тебе же. Но он не может ей сказать, что она все это себе навоображала, отправить ее к психоаналитику, потому что сам должен отбивать мячики сил тьмы. Таково одно из правил мистицизма… надо признать существование изнанки, и, если Александра станет утверждать, будто сам Сатана каждый день заглядывает к ней на чай, ее исповеднику придется всю историю проглотить целиком.

Механизм, приводящий все это в движение, невообразимо сложен. Кроме того, ерунда, которую Александра мне рассказывает о протестантской религии, совершенно пресна и лишена воображения. Она болтает о чудесах и явлениях так, словно те случились позавчера, и я бы про них тоже знал, если б читал газеты…. потом выясняется, что я слушаю рассказ о том, что произошло в пятнадцатом веке….

А что там с каноником Шарантоном, спрашиваю я? Совершает ли он нынче чудеса? Александра поражена… значит, Таня насчет этой дамы была права… очевидно, и насчет его репутации. Александра желает знать, откуда мне про него известно. Я ее отправляю к ее же бесам.

– Он замечательно одаренная личность, – сообщает она. – Также известно, что с его споспешествованием происходило такое, что можно назвать чудесами.

– Вроде инкубата?

Да, признает Александра, она с ним несколько раз встречалась, и теперь… у нее есть это умение. Стоит только подумать о том, с кем ей приятно было б залечь, прямо перед сном, и вскоре после того, как глаза ее закроются, эта персона ей является. И это не сон, спешит уверить меня она! Ей всю жизнь снятся эротические сны, и ни разу они не походили на те визиты, какими она в последнее время наслаждается.

Что же, с ней не поспоришь… Я спрашиваю, что от нее потребовалось для получения этого дара. Тут она темнит. Ну да, коли я задаю ей прямой вопрос, она переспала с каноником Шарантоном… таково было обязательное условие. В шутку я спрашиваю, не заключила ли она сделку с дьяволом… и она воспринимает это совершенно всерьез! Нет, сделку заключать не пришлось – она лишь принимала участие в неких церемониях.

А что ж те существа, кто ее навещает и делит с нею постель, спрашиваю я? Бесы ли они и есть ли у них какие-нибудь особые свойства? Наверняка же Сатана должен наградить своих последователей какой-нибудь особой ебической машинерией?

– Они просто мужчины… как ты. Да, тебя в свою постель я тоже звала, дорогой мой! Но ох, как чудесно… до чего, на самом деле, ужасно ебаться, как они! – Она следит за моим лицом, вероятно пытаясь выяснить, как я воспринимаю всю эту срань. – Конечно, ты про это ничего не знаешь….

Настоящие бесы, говорит она мне, возможно, забавнее… а также опаснее. Они принимают форму мужчин… прекрасных мужчин, говорит она… но у них весьма примечательные елдаки… Приспосабливаемые, в двух, а порой и трех секциях. Существуют, конечно, подлинные свидетельства… есть настоящие свидетельства всем чудесным вещам, о которых говорит Александра.

В обычном виде такая елда состоит по меньшей мере из двух веток, первая – такой длины, что достает до рта женщины, а вторая суется ей в пизду. Третья ветка, если присутствует, судя по всему, протискивается в женское очко, где способна по своему умению менять размер и форму, угрем проскальзывать по всем кишкам, пока ее конец не выныривает изо рта, навстречу первой части.

Но как только этих ребят вызываешь, по словам Александры, управлять ими трудно, и они могут вообще отбиваться от рук. Бывали случаи, говорит она, когда эти восхитительные буки загоняли женщину по многу дней кряду…. пока их не отпугивали заклинаниями, молитвами или обратной магией. Решительно, с этой публикой нельзя быть на короткой ноге….

– Этот Шарантон, конечно, празднует черную мессу? – спрашиваю я.

– Да. Ой, наверное, тебе и правду сказать можно…. чтобы получить эту способность к инкубату, я… вынуждена была позволить им использовать себя как алтарь.

А! Об алтаре Александра уже заговаривала. Голая женщина, конечно… иногда на животе, чтобы пользовались ее ягодицами; чаще – на спине… хотелось бы мне это видеть…

Говорю Александре, что желаю посмотреть это представление. Она сомневается… его устраивают не ради удовлетворения любопытства, как в борделях. Возможность свидетельствовать его дается лишь хорошим католикам – или очень плохим католикам. Тем не менее она поговорит с каноником Шарантоном. Святотатство самого присутствия неверующего может ему понравиться….

Перед самым ее уходом я упоминаю, что она может оказать мне маленькую услугу… рассказываю ей о Росите и о том, что случилось с Эрнестом. Так вот, если она сможет навести какие-нибудь небольшие чары, чтоб избавить меня от этой докуки, я буду очень ей признателен.

– Если спроворишь так, чтоб она пошла и утопилась в Сене, я это оценю, – говорю я.

Александра улыбается… не исключено, что так это и можно сделать, говорит мне она….

Она уходит, ни разу не дав понять ни словом, ни жестом, что хотела под меня улечься. Ее воображаемые дружочки, надо полагать, нынче хорошенько о ней заботятся….

В конторе я натыкаюсь на маленькое известие, от которого у меня чуть зеленый дрищ не открывается. Росита д’Оро, и т. д. и т. п., артистка кабаре, покончила жизнь самоубийством. Последние несколько дней замечали, что она ведет себя странно, а вчера вечером, в конце выступления (несомненно, фламенко наверху), она выскочила на улицу и пропала. (Как, во имя Иисуса, может голая женщина ПРОПАСТЬ?) Несколько часов спустя ее тело выловили в Сене!

Нервирует… не то чтоб я верил в действие Александровой магии, но из-за того, что я так точно все это предсказал. Боже мой, я вовсе не хотел, чтоб девчонка с собой кончала, но раз я об этом заговорил, а она это сделала, я ощущаю свою ответственность.

Со временем я начинаю рассматривать все с другой стороны. Она со мною не развязалась… каждый день, пока она была жива, мне светил немалый шанс оказаться неживым самому. Огромное бремя с плеч: не нужно волноваться из-за ножа в спину…..

* * *

Заходит Эрнест, под мышкой у него какой-то предмет – он уверяет, что это прекрасная керамика двенадцатого века… антикварная вещь, которую он взял чуть ли не за бесценок. Эрнест постоянно подбирает что-нибудь бесценное чуть ли не за бесценок…. и все оно очень похоже на то, что у него нынче с собой. Точь-в-точь биде, но он бережно ставит его у ног, пока рассказывает про этого своего изобретателя, которого упоминал пару вечеров назад…

– Сидим ужинаем, Алф, и я ничего не могу с собой поделать… видел бы ты ее – понял бы, о чем я. Начинаю ее под столом щупать, прямо перед носом у ее прибабахнутого супруга, который мясо режет и прочее! Бля, сам же знаешь, как оно бывает… вскоре она хуй у меня достала и дрочит мне. Вот чем мы и занимались, когда эту сволочь угораздило салфетку уронить!

– И он вас за этим поймал? Что он сделал? – спрашиваю я.

– В том-то и штука, Алф… ничего! А жена его… она даже не дернулась руку убрать у меня с хера. Так и тянула меня дальше за елду, пока он за нами под столом подглядывал! А потом угадай, что он делает… заводит речь о том, как половое возбуждение мешает пищеварению! Христом Богом клянусь, Алф, все как есть тебе выкладываю. Не мог же я сидеть и слушать его, меж тем как эта пизда, женушка его, со мной играет…. Я ее заставил прекратить. Ну, ужин закончился, и он меня спрашивает, не останусь ли я на всю ночь. Говорю тебе, Алф, мерзавец этот совсем трехнутый.

– Ну и ты остался?

– Да черта с два. Что б это была за поебка? Господи Исусе, да если заваливаешь чужую жену, тебе ж не захочется, чтоб он просто взял и сам ее тебе выдал, как сигару после ужина… так ты сам будешь глупо выглядеть, а не он, как полагается… Может, сволочуга не такой и тупой балбес, каким смотрится….

Пока Эрнест распространяется, приносят почту. Записка от Александры… она с этим придурком Шарантоном все уладила. Я иду с нею на следующую черную мессу, которую тот проводит.

Александра заезжает за мной на своем авто. Я ее ждал. Вчера доставили записку, где мне сообщалось, что ее драгоценный каноник Шарантон устраивает черную мессу сегодня… место не указано. Поскольку она пренебрегла упомянуть время, я ждал ее часов с восьми. Колокольчик наконец внезапно подымает меня из дремы около половины одиннадцатого.

Александра гораздо оживленней, чем я видел ее последние несколько раз. Когда мы садимся в машину, спрашивает, не против ли я, если она и дальше сама поведет. Она взвинчена до писка, нервничает, как школьница с папиной машиной на жаркой свиданке, и она просто места себе не найдет, если не будет сидеть за рулем. Кроме того, она знает, куда мы едем, а этой крупицей сведений со мной делиться, очевидно, не желает.

Не знаю, как гоблины Александры ее в последнее время обихаживали, но она отнюдь не против, чтоб я, пока мы едем, ее щупал. Смеется, когда я спрашиваю у нее о призраках… напоминает мне эдакого докучливого священника, такие сволочи иногда попадаются в жизни… снимают воротнички и играют с тобой в кости. Александра – объявляет это ее отношение, – как любой другой человек, готова наслаждаться чуточкой развлечений на счет собственной набожности.

Она внедрялась в личности знакомых женщин, сообщает она мне, и упивалась их удовольствиями вместе с ними. Отрывает взгляд от дороги, быстро смотрит на меня и улыбается. Очень приятно провела время на вечеринке Анны, говорит она.

Как, во имя Иисуса, она про это вызнала, мне неизвестно. Я-то пропускаю ее чепуху мимо ушей, но ни Эрнест, ни Артур, ни Сид не могли ей об этом рассказать. А если проболталась сама Анна, то она сука похуже, чем я о ней думаю.

Улица тянется нескончаемо, и я коротаю время, задрав Александре юбку на бедра и играя с нею. Щекочу ей промежность, она не против… вести машину это ей не мешает. Под юбкой на ней ничего нет, и к тому времени, как я забираюсь пальцами ей в абрико-фандю, у нее там все уже промокло.

Уличные фонари отстоят друг от друга все дальше, а мостовая становится хуже – мы подъезжаем к бастионам. Хотя бы подходы к этому алтарю успешны, думаю я….. очень обидно было б, если бы такое мероприятие проводилось на какой-нибудь оживленной улице в сердце города. Мы едем дальше, и я пытаюсь выудить из Александры хоть что-нибудь про то, чего мне там ожидать, но у нее рот на замке. Говорит мне только, что через несколько часов я все узнаю сам……

Вдруг мы сворачиваем на боковую улочку, в некий переулок, а из него – на подъездную дорожку. Машина останавливается под сенью высокой стены. Выходим, я не замечаю ни единого признака жизни или человеческого обитания. Шагая за Александрой, держу руку у нее под платьем на голой заднице, и меня ведут в тяжелые деревянные ворота в стене. Мы следуем по разбитой дорожке к низкому каменному строению, и, когда входим, я понимаю, что мы оказались в тускло освещенном коридоре или вестибюле.

– Это место, – объясняет Александра, пока я иду за нею следом сквозь череду вестибюлей и зал, где пахнет аммиаком, – некогда было часовней монастыря урсулинок. Еще несколько лет назад один фермер устроил тут себе амбар….

Она сметает мою руку со своей жопы, когда мы вступаем в помещение побольше, но освещенное не лучше, тут сидят и шепчутся несколько человек. Покамест, как я могу разобрать, состоит собрание из обычного набора религиозных фанатиков, с тем лишь исключением, что пёзды, быть может, на вид посочнее, а петушки очевиднее. Никто никого ни с кем, конечно, не знакомит…. Александра сажает меня на кушетку и предоставляет самому себе, а сама куда-то уходит. Я пытаюсь завязать беседу с мрачноглазой и очень хорошенькой пиздой, сидящей близко от меня, но она вся ушла в созерцание и не подает ни намека, что меня слышит…. очень жаль, потому что сука выглядит прекрасно. Когда подходит кто-то из сук мужского пола и хочет со мной заговорить, я с ним обхожусь так же, как эта пизда со мной… очевидно, здесь так принято, потому что мгновенье спустя он уходит.

Через несколько минут возвращается Александра. В тусклом свете мне не видно, что она вся рдеет, но, коснувшись ее, я понимаю, что у нее горят щеки. Дышит она довольно часто, а глаза горят.

– Я разговаривала с каноником, – говорит она мне.

Пизда с нами рядом мечет в нее взгляд, как кинжал.

Тут так воняет, что я едва не задыхаюсь. Курильницы изрыгают тучи чумазого дыма. Я спрашиваю про него Александру.

– Мирра, дурман, листья белены и сушеный паслен, – говорит она, принюхиваясь так, будто вонь эта ей и впрямь нравится.

Тут в комнате воцаряется молчание, и кое-кто становится на колени перед своими стульями. Входит каноник, перед ним – два пухлых хориста, он в обычном жертвенном облачении с некими дополнениями и исправлениями. На голове у себя он утвердил кармазинную шапочку с парой обшитых бархатом рожек, торчащих на верхушке. Он озирается, глаза его останавливаются на мне. Кивает и торжественно отворачивается. Затем, без дальнейших промедлений, опускается на колени перед алтарем, восходит по ступеням и начинает читать мессу. Хористы тихонько пускаются раздавать кадила и глубокие медные тарелки, наполненные этим вонючим, удушающим месивом горящей дряни.

Церемония жертвоприношения продолжается…. большинство женщин горбятся над тлеющими тарелками, вдыхая поднимающуюся от них копоть…. Каноник преклоняет колена и бубнит по-латыни… одна женщина безмолвно принимается сдирать с себя платье… вдруг она бросается вверх по ступенькам, срывает с подсвечников две черные свечи и швыряет себя на алтарь, голая. Поскуливая, лежит, в каждой простертой руке по свече, они шипят и плюются воском ей на белые запястья, а каноник Шарантон возлагает руки ей на живот и водит ими по ней.

Один хорист вносит черного как смоль петуха и отдает его канонику вместе с маленьким ножом… Держа птицу высоко над головой, мужчина перерезает ей глотку, держит ее там немного, пока кровь каплет и брызжет на вздымающиеся титьки женщины, после чего бросает петуха ей на живот, где тот бессмысленно возится кармазинной кляксой. Кровь собирается в лоне женщины, стекает струйкой ей в мохнатку и пизду…. Когда обезглавленный петух плюхается на пол, каноник сам кидается ей меж расставленных коленей и сосет кровь у нее из пизды…..

Долгая, мерзкая и бесстрастная молитва силам зла началась. И что б ни думал о ее намерении или вероятных шансах на успех, неизбежно восхитишься владению языком, какое каноник в этой молитве проявляет. Я ловлю себя на том, что внутренне аплодирую ему… прекрасная молитва из всех мною слышанных, хотя не могу сказать, что сам прямо разделяю мнения, каноником выражаемые…… Она заканчивается, и хористы тренькают своими колокольчиками….

Это сигнал к тому, чтобы все здесь поистине превратилось в дурдом. Верные принимаются раздеваться сами и раздевать друг друга…. начинаются стоны, болтовня и экстатический вой. Каноник задирает на себе облачение, и я вижу, что под ним на нем ничего нет… он перевязывает одежды шнурком, и женщина с алтаря тянется к его елде… Не успевает она ее коснуться, каноник подтягивает к себе поближе хористов, и оба эти хорошенькие мудачка падают на колени и начинают играть с ним и друг с другом. Они целуют ему яйца и позволяют заталкивать хуй себе в рот, а женщина за спиной роняет свечи и кричит что-то неразборчивое. Вдруг я замечаю, что один из этих детей – не петушок, а юная девочка….

Александра обезумела так же, как вся остальная паства каноника. Задрала на себе платье и показывает свою мохнатку мне, а также всем желающим на нее посмотреть, а свободной рукой лезет мне в штаны. Я ее отталкиваю, и ее хватает кто-то другой. Пока ее всю ощупывают, она вынимает у него хер и поигрывает им.

Каноник готовится к причастию. Он ссыт в потир с освященным вином, затем – в рот алтарных служек, и те сплевывают в чашу. Он бормочет фразы, берет с подноса одну облатку и вытирает ее о пизду женщины…. швыряет ее в воющую паству, и те устраивают из-за нее потасовку… потир с испакощенным вином разливают по маленьким серебряным стаканчикам. И некоторые суки действительно пьют эту мерзость! Однако по большей части ее выплескивают в направлении алтаря после предварительной церемонии, когда стаканчик подносят к губам или пизде.