Читать книгу "Под крышами Парижа (сборник)"

Подхватив алтарных служек на руки, каноник Шарантон кладет сначала одного, затем второго поперек живота женщины на алтаре. После чего они воют и визжат, а он сует елду им в очко…. После этого мужчина вытирает новые облатки об их задницы и расшвыривает их….

К алтарю подступают женщина и девушка помоложе. Поцеловав сперва хуй каноника, они бросаются на женщину там и держат ее голову у себя между бедер… ее язык мелькает, и она их сосет…. Подходят новые, затем кое-кто из мужчин… Каноник принимается ебать ее, покуда к ней подходят женщины, после чего уступают место другим.

На колесном помосте выкатывают крупный деревянный идол самого Сатаны. Он достоверен в деталях, с крупным, хотя предусмотрительно и не сильно крупным, елдаком и парой громадных яиц. Вокруг него толпятся женщины, простираются перед ним, чтобы поцеловать этот красный хуй… Лезут по телам других, одна пизда льнет к идолу, цепляясь за него руками и ногами….. прижимается своей бонн-буш к огромному херу и ебет его, покуда не отваливается, кончая…. Другая женщина обхватывает его ртом… две пизды играют с третьей девушкой и мужчиной за спиной у этого кумира….

Я чувствую, как к моей ладони прижимается что-то мягкое и волосатое. За шею меня обхватывают руки, и в уши мне шепчет молоденькая девушка, меж тем пальцами лезет мне в ширинку…. Она хочет, чтобы я ее выеб, говорит она, и снова трется голой своей фигой о мою руку…. У нее очень хорошенькая маленькая подружка, которой тоже хочется, чтоб ей ввинтили… Манда у нее вся влажная, а изо рта сладко воняет пиздой. Я толкаю ее на жопу, и она мило мне улыбается… но ее утаскивает мужчина, проходящий мимо с другой сукой под мышкой… она хватает его за хер и отталкивает от него вторую женщину….

В углу я вижу девчонку лет шестнадцати – ее держат две женщины постарше, а небольшая шайка мужчин ее по очереди ебет. Она орет и царапается, но одна женщина – очевидно, ее мать… поэтому тут, наверное, все в порядке. Я вижу, как они в нее ввинчиваются, пока она вдруг не оседает вяло на пол. Явно лишилась чувств, но мужчины продолжают ей ввинчивать…

Среди женщин я отыскиваю несколько таких, кто, всхлипывая, корчится на полу, предоставленные сами себе. Они принимают все позы тех, кого заваливают, и я вижу, как одна кончает с такой свирепостью, что вся содрогается и потом несколько минут от слабости не может шевельнуться. Очевидно, эти воображают, будто одержимы инкубами, а наслажденья их до того убедительны, что мне на них даже смотреть жутковато.

Каноник Шарантон покончил с женщиной, служившей алтарем. Теперь ее поднимают, а живот и груди, все в крови, облизывают дочиста. Затем ее подносят к идолу и, будто таранят, суют на него задницей вперед. Красный хер входит ей в пизду, затем в жопу. Грубо придерживая ее на кумире, с полдюжины мужчин и женщин ебут ее….

Мое внимание привлекает кое-что еще…. Одна женщина взбунтовалась и порочит все это мероприятие, выкрикивает молитвы и призывает молнию испепелить каноника. Ее быстро усмиряют, руки ей связывают, а саму кладут на алтарь, с которого она продолжает выть…. Она воет, пока ее ебут один раз… второй, третий…. Затем ослабевает… сдается… несколько мгновений спустя она уже на коленях, сосет жопу женщине, которая сама лижет пизду третьей……

Голова у меня идет кру́гом. От шума звенит в ушах, а грязный дым так густ, что у меня от него болят легкие. Но безумное представление не кончается…. Почти у моих ног двое мужчин схватились с молодой блондинкой. Одному наконец удается заправить хер ей в очко…. затем второй таранит елдой ей фигу! И пока оба они так ее ебут, она чавкает и сосет крупный кусок красной резины, вылепленный в виде хуя….

На алтаре женщина лет тридцати обнаружила мертвую куриную тушку. Оттянув на кровоточащей шее обвисшую кожу, она обнажает сырую костлявую плоть. Хватает тушку так, словно держит елду, дергает кожу в перьях взад и вперед….. потом вдруг сует ее в рот и сосет, покуда все губы не вымараны в крови…..

Девушка, что движется так, словно ее чем-то опоили, ковыляет вверх по ступенькам алтаря. Платье с нее сняли, но она все еще в исподнем, чулках и туфлях. У ног каноника Шарантона сдирает с титек бюстгальтер, разрывает на себе штанишки в клочья, затем лижет ему бедра и обхватывает губами хуй. Вскоре она уже лежит поодаль от других с женщиной, которая ее щупает и раздвигает ей бедра….

Я не видел, чтобы Александра участвовала в каких-нибудь церемониях. Наконец я ее отыскиваю. Она стоит у стены голая, но в одиночестве. Глаза ее блестят в мерцающем свете… На ее лице чуть ли не сатанинский восторг. Титьки у нее набухают с каждым тяжким вздохом, соски напряжены и темны.

Обнаружив ее одежду там, где она ее сбросила, я проталкиваюсь к ней поближе. Поначалу она меня не признает, но я ору ей в ухо, и она вздрагивает и пытается обвить мне шею руками.

– Хочу, чтоб меня выебли, – стонет она. – Я хочу, чтоб ты меня выеб…

У меня такой стояк, что я не могу ходить не прихрамывая, но в этом месте ебать ее я не желаю. Раз она не желает одеваться и даже не хочет сама держать свои тряпки, когда я их ей сую, я беру ком под мышку и тащу ее за собой. Ей не хочется уходить… она царапается и кусает мне руку, пинается и орет, зовя на помощь.

Гам стоит такой… такой вокруг инфернальный визг и мольбы о помощи, что я не понимаю, как ее услышат. Но нас вдруг видит каноник Шарантон. Он сбегает с алтаря, спотыкаясь о полы облачения. Разбрасывая людей налево и направо, устремляется к нам с яростью во взоре. Но поклонники его не пускают… женщины цепляются за его колени, тянут за одежду, очертя голову кидаются ему в объятия. Мы добираемся до двери, и мне как-то удается отыскать дорогу обратно через вестибюли.

Едва оказываемся снаружи, что-то в Александре надламывается. Она ковыляет за мной следом, а я тяну ее через сад к стене. Рука ее вырывается из моей, когда Александра цепляется за что-то, и она встает на колени в мокрой траве, умоляюще тянет ко мне руки.

– Алф! – восклицает она. – Алф! Я хочу домой!

Артуру везет фантастически. Особенно когда видишь удачу в действии… если то поразительное, что с ним происходит, случается у тебя на глазах, никак не сделать скидки на деятельное воображение, как было б, если б ты про это только слышал. Идти гулять с Артуром – это как купить билет в страну эльфов, и если натыкаешься там на колонию людей, живущих под поганками, то в этом не следует видеть ничего необычного. И все равно сам Артур к себе самому никак не привыкнет… оказываясь в этих невозможных ситуациях, он изумляется, как любой другой человек. Когда он о них рассказывает, говорит не так, будто считает, что сам он и жизнь его по сути своей забавны – а у тебя, жалкого тупицы, никогда не бывает никаких приключений, – а, скорее, как иллюзионист, который однажды обнаруживает, что его фокусы показывают себя сами, он же никаких трюков не делает. Он озадачен, как все прочие, пытается описать свои приключения так, чтобы звучало достоверно, принижая их, но если ты знаком с Артуром, понимаешь: то, что он пытается выставить оголтелой ложью, на самом деле – шелуха того, что восстало из работ братьев Гримм.

Случается, что и Эрнесту неплохо удается. Какое-то время у него была настоящая, стопроцентная индейская пизда для забав… Она тут учила студентов в Академии промышленных художеств рисовать свастики… первобытная конская хуйня, и Эрнест говорит, что большинство ее орнаментов – прямиком из рекламы в метро. Я забыл, где Эрнест с нею познакомился, но какое-то время он играл в Великого Вождя Стоячий Елдырь, и он клянется, что однажды вечером напился и снял скальп с ее мохнатки парикмахерскими ножницами. Роскошная пизда, говорил он к тому же, но беда в том, что он никак не мог забыть, что она индеанка, а сам Эрнест – из того штата, где хороший индеец может быть только мертвым или каждый год покупать новый катафалк «бьюик», и он боялся, что однажды ночью она выйдет на тропу войны и его прикончит, поэтому в итоге с нею распрощался.

Но, мля, все знают, что индейцы существуют, и где ж еще искать настоящих, как не в Париже. Добрая феечка Артура не стала бы занимать его время такими банальностями… если б Артуру выпало приключение с индеанкой, у нее точно было бы две пизды или что-нибудь столь же эзотерическое.

Мы с Артуром идем по рю-де-ль’Эстрапад, любуемся послеполуденной выставкой пёзд и ощущаем перно, которые заложили себе под ремни. Сияет солнце… день как любой другой, и в Артуре ничего не выдает, что на него чары навели. Посреди тротуара лежит дамская сумочка, люди идут мимо и перешагивают ее, чуть ли не наступают, но никто ее не видит. Артур подбирает ее, и мы садимся на бордюр посмотреть, что внутри.

Денег нет. Мойры никогда не искушают Артура. Ему не нужно принимать решение отныне быть хорошим честным мальчиком, чтоб его за это наградила добрая фея. В сумочке ни су, поэтому вопрос о том, чтоб ее опустошить и выбросить в урну, не возникает. С самого начала делать с ней нечего, кроме как вернуть, если кажется, что возвращать стоит.

Носовые платки, заколки для волос, кое-какая краска для ногтей, зеркальце, пилочка, пилюли от женских колик, еще какие-то пилюли – принимать, если колик нет, – фотография, пара писем, пачка спичек… коллекция скучная, видал я такие. Я разочарован, Артур тоже. Хоть бы выпить что-нибудь нам из этого перепало.

Читаем письма. Слишком скучные, даже не дочитать. Фотография немного лучше…. на ней улыбается пизда-блондинка, в общем-то, скорее сочная. Артур все переворачивает снимок, ищет адрес на письмах. Что я насчет этого думаю, желает знать он… это та пизда, чья сумочка? Похожа на такое имя? Не та ли это пизда, какую назовут Шарлотт? Для поебки на вид годится, а?

Адрес – где-то в этом районе… дойти до него можем за несколько минут… и Артур хочет донести сумочку дотуда и посмотреть, не выйдет ли хоть одним глазком глянуть на пизду. Самое малое, говорит, она хоть нам выпить даст, а если шлюха, то, может, и поебаться…. может, и то и другое, говорит Артур, хорошая же сумочка.

– А если она карга? – спрашиваю у него я. – Не настолько мне нужно ебаться, что возьмусь скакать на старой карге только для того, чтобы тебе не было одиноко.

Не карга она, говорит Артур. Даже если она не девушка со снимка, ни у какой карги не будет знакомых девушек, похожих на эту. Пёзды держатся вместе, убежден Артур. Но даже если она карга, всегда есть шанс на выпивку, а ебать ее нам не придется.

– Даже не знаю, Арт…. По-моему, не получится. – Солнышко в аккурат такое теплое, чтобы шевелился алкоголь у меня в голове, и мы сидим на своем славном уютном бордюре и все обмозговываем. – Может, если б из нас был кто-то один, оно и вышло б… но мне кажется, что вдвоем нам тут никого не завалить. Надо монетку подбросить или что-нибудь вроде…

Артур и слышать не желает. Мы вместе нашли сумочку, вместе ее и вернем…. либо так, либо он ее закинет на почту, пусть сами возвращают. Кроме того, а ну как ее вырвали из рук, а потом бросили? Ему тогда потребуется свидетель, или мне он понадобится… доказать, что выхватил сумочку и забрал деньги кто-то другой. Нам как-то удается завязать спор о том, кто взял деньги…..

В итоге идем мы оба. По пути заглядываем в бар и выпиваем еще. Там у нас начинается еще один спор, на сей раз – что будем делать, если пизды не окажется дома или если дверь откроет какой-нибудь мужчина. Наконец решено: если ее дома нет, сумочку мы оставим себе, а потом зайдем еще… если же нас примет мужчина, мы либо его отмутузим, либо отдадим сумочку, смотря насколько крут он окажется на вид и насколько пьяны будем мы, когда туда доберемся.

Консьерж глух как пень, и Артуру приходится вынуть одно письмо и показать, кого мы ищем, только потом он нас впускает. Потом шугает нас по коридору…. не туда, а назад и на цокольный этаж. Мы стучим, дверь открывается тут же. Чуть ли не из-под ног у нас раздается писклявый голосок.

Артур смотрит на меня в ужасе, затем снова опускает взгляд. Там не ребенок, да и женщиной ее, наверное, назвать нельзя. Это карлица.

Артур что-то лепечет, запинаясь, и протягивает сумочку….. если она не понимает, что он говорит, хотя бы это она узнаёт и понимает, зачем мы пришли. Она приглашает нас зайти. Артур подталкивает меня вперед. У меня такое чувство, что мы заходим в кукольный дом….

Выпить нам предлагают немедля… женщина, похоже, соображает, до чего нам это не повредит. Оставляет нас сидеть на кушетке, а сама выходит принести нам выпивку.

Ни Артур, ни я не можем вымолвить ни слова. Глядим друг на друга и не смеемся, потом осматриваемся. Кое-какая мебель, вроде кушетки, полного размера… а многое другое либо сделано специально, либо урезано.

Кварта шотландского виски, которую она приносит, чуть ли не с нее саму ростом. В четвертый или пятый раз Артур объясняет, как ему случилось найти сумочку… больше ничего для беседы он придумать не может, и всякий раз, как он рассказывает эту историю, нас благодарят и заставляют себя чувствовать все больше идиотами.

В правилах о таких ситуациях ничего нету. О чем, во имя Иисуса, вообще можно разговаривать с карлицей? Очевидно, им наверняка есть что сказать, но карлица же… мля, эти маленькие люди живут в совершенно чуждом мире. Уж лучше б мы и не приходили….

А она еще и хорошенькая. По крайней мере, хорошенькая для карлицы. Да и не выглядит так уж малышово, как большинство…. Скорее – крохотная копия обычной женщины. У нее хорошие ноги, жопку вполне назовешь пикантной, а буфера у нее…. Полагаю, можно было бы сказать, что они для ее габаритов велики. Взгляд на Артура подсказывает, что он тоже все это учел…. Виски неплох, и мне становится лучше. Я принимаю еще стакан.

Десять минут спустя она уже строит нам глазки…. Расспросила нас о себе, чем мы занимаемся и т. д., и нам сообщили, что сейчас она отдыхает между цирковыми гастролями. Всё – этим высоким, тонким, довольно приятным голоском напоминает мне какую-то птичку. Я подаю Артуру знак – нечего тут застревать, – и мы сматываемся как можем быстро, не нарушая приличий. Не будем ли мы любезны как-нибудь зайти еще, говорит она, когда мы уже уходим. Ее зовут Шарлотт…. Шарлотт….

Мы с Артуром шагаем напрямик в ближайшее кафе. Артура распирает от сотни вопросов, даже не знаю, себе или мне он их задает… как бы то ни было, ответов на них нет. А у них волосы, как у обыкновенных женщин, хочется ему знать, а пёзды у них большие, как с ними вообще ебаться? Он потирает руки. Ей-богу, если б ему только хватило наглости вернуться туда и все выяснить…. она ж не прочь была, правда, Алф? Она была готова лечь в койку, правда, Алф?

Мы долго сидим за столиком, блюдечки копятся стопкой. Я все пытаюсь вообразить, какова она в постели, как эти крохотные пальчики играют с твоим болтом и все прочее, и заголовок все плещет и плещет у меня в мозгу струйкой воды. Весь день с эльфом….

* * *

Ко мне заходит повидаться Лапуся, потому что уезжает… покидает Париж, и, быть может, навсегда. Не с кем-нибудь – со своим американцем. Они с Генри достигли некой договоренности…. Я не могу выяснить, женятся они или нет, но, судя по всему, женятся. Будучи личностью весьма практичной, Генри пришел к заключению, что Лапуся под боком – недорогая разновидность страховки против любых неприятностей, какие иначе могут возникнуть из его тяготения к людям вроде Питера. Он везет ее в Лондон, а оттуда, вероятно, в Америку.

Лапуся рассказывает мне это, сидя у меня на кровати, пока я добриваюсь, потому что пришла она довольно рано. Что я об этом думаю, желает знать она? Я пытаюсь сообразить, что́ я об этом думаю, но тут требуется слишком много усилий.

Чуть помолчав, Лапуся просит, слишком уж ненавязчиво, адрес Анны… ей бы хотелось попрощаться. Я делаю вид, будто не знаю его, Анна слишком часто переезжает. Вот же пизда! Если б она взяла и прямо сказала, что хочет поиграть с Анной в голову-к-хвостику, я ей адрес, может, и дал бы.

Лапуся идет со мной завтракать. Сегодня утром обслуживание примечательно лучше…. вот еще дополнительная ценность такой приятной взорам пизды, как Лапуся. Но аппетита у меня нет. Лапуся красивая, и в постель я ее укладывал, а теперь вот она уезжает… ну кто в подобных обстоятельствах сможет спокойно есть? Не помогает и напоминать себе, что в Лапусю я не влюблен, никогда не был и вряд ли смог бы… Я должен быть в нее влюблен, вот что имеет значение, и мне следует себя чувствовать ужасно. Чисто из симпатии к человеку я не, у меня нет аппетита. Может, еще немало времени пройдет, прежде чем такая прелестная пизда, как Лапуся, появится у меня в жизни… или из нее исчезнет.

На улице мы встречаем Карла. Увязавшись за нами, он весьма уныл. Я сегодня должен появиться в конторе, это день получки. У дверей передаю ему Лапусю, думая, что, вероятно, никогда больше ее не увижу, но через полчаса спускаюсь по лестнице, а она ждет меня в фойе. Карла бросила и теперь хочет проводить меня домой.

Она говорит о Париже. Теперь, уезжая отсюда, она считает, что и я должен уехать. В Нью-Йорк, Берлин, быть может. Одно из явлений этого места – в том, что оно вынуждает всех, кто отсюда уезжает, верить, будто все, кто остается, попросту растрачивают понапрасну души и саму суть свою. Общее мнение таково, что в Париже можно добиться успеха, но обналичить этот успех выйдет лишь где-то в другом месте.

Лапуся по-прежнему пытается убедить меня уехать из Парижа, когда мы добираемся до моей фатеры. Но как только мы внутри, дверь за нами заперта и нас ожидает постель, ее песенка забыта. Она со мною поднялась сюда, чтобы я ее завалил, и это отнюдь не шутка. Едва я захлопнул дверь, как она кинулась мне в объятья, стала о меня тереться и нащупывать Джона Четверга. Прямо здесь, не сделав в квартиру и двух шагов, я начинаю ее раздевать.

На ней нет штанишек… Это я обнаруживаю первым делом. Что хотите говорите о спрятанных сластях; мне же нравится, когда всё наружу, всё там, где рукой потрогать можно когда хочется, без всяких шнуровок, ремешков и завязок. Щупая ее, я подымаю на ней платье, пока не оголяется жопа, да и вид спереди не становится до крайности интересным. Затем, хоть она и только что запустила пальцы мне в ширинку, я отстраняюсь – хорошенько к ней приглядеться.

Она стоит, прикованная к месту, задрав платье, показывая мне, из чего сделаны маленькие девочки. Розовая, с волосками, сладко пахнет перед нами, как мы в детстве говорили… Лишь глаза у Лапуси чуть движутся. Она бросает взгляд на свою фигу, затем – на конюшню Джона Ч. Наконец она как-то подтыкает на себе платье и вышагивает по комнате взад-вперед, словно какая-нибудь сучка на конкурсе красоты, какую нигде больше и не увидишь, только в кинохронике. Голая жопка, голая пизда, живописный живот… Да, тут есть на что поглядеть, и она это вдобавок знает. Среди прочего, Лапуся необычайная еще и из-за этого…. ей известно, до чего она роскошная на вид пизда, однако с этой своей мандой между ног не скупится.

Неудивительно, что Карл с ума сходил. Тут любой сойдет, коль рядом такая пизда, а ее никогда не можешь выебать. Ему станет лучше, если она уедет… хотя ни он, ни кто-то еще не стал бы слушать подобный довод. Я б точно не стал. Пока я смотрю, как она передо мной расхаживает, вдруг понимаю, до чего ужасно было б одновременно подцепить что-то – и красивую любовницу. Ужас? Да это кошмар…. у меня весь позвоночник леденеет от одной мысли, пока она раздевается и щеголяет этим своим задом с волосами между ягодиц, когда повернулась спиной, сгибается подобрать что-то, и буфера у нее болтаются и немного покачиваются, проводит руками по животу, почесывается… а ты сидишь, и хер у тебя на перевязи, весь забинтованный… Я решаю в дальнейшем быть вдвойне осторожным.

Лапуся отступает от меня, когда я пытаюсь подойти ближе еще раз ее потискать. Нет, никаких финтов она не откалывает, сообщает мне она. Но если я распущу руки, а она распустит свои, если я начну щупать ей задницу и играть с ее титьками… что ж, тогда она уж точно примется играть с Жаном Жёди…. И мы опомниться не успеем, как он окажется у нее под мохнаткой… а мы где тогда окажемся? На полу, конечно, хотя кровать гораздо практичней, не говоря уже – удобнее.

Она падает ниц на кровать и зарывается лицом в подушки и изгиб своего локтя, выставив голую жопу, как задачку, решать которую – мне. Бедра ее раздвинуты… бля, шириной она ярд от колена до колена… с подвязками, что туго их защипывают через шелковые чулки. Волосы распускаются… у подушки вырастает горка заколок. Сзади она выглядит так, что заколки ей бы очень не помешали и между ног… волосня там расправляется веером и по бедрам, как мох, очень длинная и очень курчавая. В уме у меня вспыхивает Анна… Анна с ее мягкой маслянистой бородкой, под которой прячется ее бонн-буш. Затем я вспоминаю, что Анна и Лапуся той чудесно пьяной ночью, когда здесь встретились, очень хорошо друг друга изучили. Лапуся наверняка знает про мягкую бородку Анны столько же, сколько и я…. а Анне про Лапусю известно такое, что я еще подумаю, стоит ли мне узнавать.

У меня на такое очень точная память. Я вполне ясно вижу все так, как оно выглядело, никаких размытых краев, что иногда бывают, если, например, о чем-нибудь грезишь. Еще мгновенье я вспоминаю, затем укладываюсь на кровать и хлопаю Лапусю по заднице, чего она явно ожидает и по этому поводу испускает громкий вой.

Она приподнимается на локте и поворачивается устроить мне дьявольскую взбучку… но видит мой хер – который теперь уже настоящий хер – и тянется к нему той рукой, которой мяла себе жопу. Я даю ей вцепиться в бакенбарды и поискать в них хуй… жопа у нее очень интересная, одна ягодица розовая, другая белая. Медленно проступает отпечаток моих пальцев, словно проявляют фотографическую пластину.

Так делает ее Генри, признается она, в то же время стараясь втиснуть голову Джонни в отверстие, для него слишком маленькое. Слишком уж часто и слишком жестко, считает она. Нет, он не проявлял никакого интереса к тому, чтобы ей ввинтить, быстро добавляет она, не успеваю я задать вопрос. Ни малейшего. Но по заднице ее шлепает, а когда она подскакивает и визжит, он прямо-таки заходится от хохота. Не кажется ли мне, что он может быть садистом? Ох! А если он ее станет бить? Это же кошмар будет, да? И она вздрагивает и вздыхает, когда задумывается о том, какой это будет изумительный кошмар, если он станет пороть ее ремнем или щетку в тиски закручивать.

Господи, механика у женщин совершенно ослиная, как только сообразишь, как она работает… Я говорю Лапусе, поскольку именно это она желает от меня услышать, что Генри все всяких сомнений – современная разновидность Жиля де Рэ. Ах, как же ей это нравится! Возможно, думает она, у него есть друзья, приверженные тем же странным наслаждениям… быть может, он приглашает их на мерзкие оргии боли и похоти….. Ее увлекает воображение… совсем немного погодя она уже рисует себя, доверчивую юную невесту (если б только заодно она могла бы оказаться еще и девственницей!), призываемую развлечь гостей ее супруга. Мля, если я ее не остановлю, она сама поверит в эти свои фантазии, свадьба расстроится – и все мои прекрасные прощания пропадут втуне….

Я задираю платье ей на голову, но, когда наполовину его уже снял, руки у нее запутаны, а лицо закрыто, я скручиваю его сзади и пленяю ее. Она корчится… восхитительно! Но говорит совсем не это… она требует, умоляет ее освободить… в горле у нее эта мягкая нота, которая ее и выдает. Я щупаю ее, щиплю за титьки, проверяю твердость ее ляжек… наконец в самых дотошных подробностях исследую ее конийон. Она шевелит пальцами на ногах, пинается – но не слишком рьяно – и стонет от удовольствия. Подмышки ее выглядят особенно нагими и беззащитными по какой-то непонятной причине….

Когда я даю ей свободу, она оскорблена. Так – ничего общего со мной она теперь иметь не желает. Но в то же время сбрасывает туфли. Я такой сильный, вздыхает она. Что чистейшая чепуха. Сомневаюсь, что нынче смог бы даже разок на турнике подтянуться… могу только перенести сравнительно упитанную фемину со своей тахты в спальню.

Что я намерен делать, спрашивает она, пока я ерзаю, пытаясь снять штаны, не вставая. Есть три вещи, которые я могу совершить, говорит мне она, после чего приступает к перечислению… Чем была бы пизда, что суки бы делали без слов, которые можно шептать, кричать или петь. Я б мог ей ввинтить… или заставить сосать мой хуй… или заправить ей в очко, уведомляют меня, когда я наконец обнажаюсь. Что я собираюсь делать? Она хочет, чтоб я ей сперва рассказал, предоставил нечто вроде краткого обзора. Ах, Лапуся, ну какая же ты сука…. Я обману и тебя, и себя, если позволю тебе выйти из моей жизни, все это с тобой не сделав еще хотя бы по разу! Да, я тебе ввинчу… в жопу, рот и пизду… пока ты навсегда не останешься мечена побывавшим в тебе моим елдаком… Я суну хер тебе в волосы, в уши, дам тебе себя надрочить, чтоб кончить, пока конец моего хуя будет туго прижат к твоим ноздрям… Я набью тебе все тело еблей, и ум твой еблей, и душу твою еблей… Волосы твои навсегда поредеют там, где мой хуй протрет в них плеши. Я выебу тебя так, что тебе трудно будет держать в себе это величие, ввинчу так, что оно превзойдет и твою жизнь, и весь твой опыт… войдет в тебя, наполнит выше краев, прольется в твоих детей и правнуков твоих детей… на десять поколений от нынешнего дня твои потомки будут просыпаться, вздрагивая от шока этого сна, что будет вечно жить в клетках и волокнах того потомства, что произойдет из твоего спелого лона.

Я хватаю Лапусю поперек туловища и кладу голову ей на бедра. Она цапает меня за хуй и в экстазе целует его, пока я кусаю ее мякоть и трусь носом о ее живот. Мягкая вонь ее абрико-фандю сладка, как аромат винограда, гниющего на солнце…. Лапуся лижет мне яйца, и язык ее заплетается у меня в кусте… рот у нее влажен и вял….

Зубами я начинаю срывать с ее бедер тонкие шелковые чулки. Я рву их в клочья, глодаю легкие подвязки, пока не перекусываю пополам. Вскоре остается лишь клочок, словно плохо сделанный носок, на одной лодыжке.

Лапуся распахивает бедра настежь снова и снова. Ох, она этого хочет, она готова умереть, если я только сунусь языком ей в щель, проведу им ей под хвостом и вылижу ее! Но не только это невтерпеж… елду мою она берет обеими руками, сдавливает ее, пока Джон Ч. весь не багровеет лицом дочерна… затем одной рукой она подлезает мне под яйца, держит их на раскрытой пятерне и выгибает голову книзу, насаживаясь ртом мне на хер.

Волоски ползут по животу Лапуси, как тонкая вуаль. Я следую языком за ними через ее пупок к долгой, спелой фиге. Волоски бегут тонкой шаткой линией по плоти, что на вкус как солоноватое молоко… Я дразню и терзаю ее, вновь и вновь делая вид, будто вот-вот суну язык ей под хвост, а затем вместо этого лижу ей бедра. Она уже спятила от неутоленности… она пускает слюни и фыркает мне на хуй, пока голова, как мне кажется, не оторвется совсем. Когда она меньше всего этого ожидает, я забиваю ей пизду своим ртом, и мой язык вворачивается в скользкую массу влажных волос и выворачивается из нее….

Она уезжает… вероятно, меня больше не увидит… поэтому Лапуся, которая сперва была Карла, а теперь поистине чья угодно, так непристойна и стервозна, как будто совершенно и безответственно напилась. Позднее, не тогда, а когда она соберется покинуть меня под предлогом какой-то встречи, мне приходит в голову, что она, вполне вероятно, навещает так всех своих друзей, давая им попробовать – черт, да отхлебнуть сполна – полнейшей и грязнейшей блядовости.

Она умоляет меня кончить! Так же безнадежно, как женщины молят им ввинтить, Лапуся упрашивает меня дать елдаку взорваться у нее во рту. Она хочет, чтоб я кончил ей в рот в первый раз, когда во мне еще полно молофьи… когда она гуще всего и полнее вкусом моего хуя.

Джон Четверг так же расположен выдать ей эдаким манером, как и я… Борода его, вообще-то, уже как бы трясется… затем бедра Лапуси напрягаются, и пахом своим я чувствую, как горло ее сокращается, когда она глотает молофью….

Сама она не кончила… Я продолжаю сосать и лизать ей кон, а Лапуся и дальше сосет и тянет мне хуй так жестко, что у меня яйца ноют. Если желаю сохранить его целым и невредимым, придется его у нее отнять… и, когда я так и поступаю, она разражается потоком такого цветистого языка, что в лучшие мгновенья случается у Тани. Она признается почти во всей своей эротической истории (откуда у женщин эта тяга к исповеди?), начиная со своей первой и заканчивая последней неудачей с соблазном. И я узнаю, к полному своему изумлению, что однажды она дала себе ввинтить китаезе. Так и сказала… китаезе. А поскольку у Лапуси хорошее ощущение ценности слов, я понимаю, что она не о китайском студентике коллежа говорит, а, скорее, о каком-нибудь работнике прачечной, с костлявыми ляжками… о китаезе.

Почему не кто-то на всем белом свете, а именно китаеза, я и вообразить не могу. Я никогда не знал ни одной женщины, кого завалил бы китаец, даже не слыхал, чтобы кто-нибудь выражал желание лечь под китайца. Они мелкие, ноги у них колесом, а грудь впалая. Я совершенно не способен представить себе никакую женщину, которая бы удовольствовалась хорошей поебкой или славным, сочным восторгом межвидового скрещивания от такого переживания.

Лапуся лижет мне яйца, пробегает кончиком языка за ними и вниз мне по бедрам… Она целует мне обе ягодицы, затем облизывает их, будто только что собралась с мужеством, прижимается поцелуйно губами к моей дырке в жопе и сосет ее! От этого, похоже, у нее наступает окончательный восторг, которого она ждала, сука… Она проталкивает свой язык мне в прямую кишку и, пока он скользит внутрь, кончает… Сок хлещет из нее, словно вдруг сразу открутили сотню маленьких вентилей….

Ее интерес к моей жопе тут же угасает. Но этим она снова меня раззадорила, и у меня опять красуется эрекция. Я не готов позволять ей все прекратить. Опять пригибаю ей голову себе между бедер, пока она не принимается снова сосать мне очко, и я удерживаю ее за этим занятием, пока хер мой не приходит в форму для нового ввинта….

Возможно, ее интерес к моей жопе пробуждает во мне такой и к ее. Это прекрасный, женственный зад, много мяса и много волос. И то место, та темная напученная душа его, выглядит весьма способным для того применения, что я запланировал. Я раздвигаю ей ягодицы и смотрю внутрь. Как будто никогда не видел раньше… Лапуся надо мной хихикает….

Эта чертова штука шевелится. Она живая, она ерзает и, похоже, дышит. Сраки, могу себе представить, очень интересно изучать. В ней, возможно, тайну вселенной и не обнаружишь, но, блядь, это будет гораздо интересней, чем созерцать собственный пуп.