Читать книгу "Под крышами Парижа (сборник)"

Я объясняю, что я здесь с друзьями и мне вскоре надо будет к ним спуститься… и пизда на самом деле, судя по всему, разочарована. Она сует мою елду за щеку и отсасывает еще несколько минут… потом встает и ложится на кровать, раздвинув ноги. Гладит себе мохнатку, словно влюблена в то, что у нее там.

Джон Четверг, похоже, забыл, что у него только что состоялся урок французского. Он воспрянул и готов к свиданию с лопнувшим персиком, чьи половинки лежат меж бедер Роситы. Когда я к ней подхожу, пизда выпрямляет ноги в воздух и помахивает ими, а руки ее – как крабы, помавающие клешнями.

У Роситы пизда большая, когда открывается и растягивается перед тобой… Жалко, у меня нет фонарика, чтобы заглянуть в эту темную дырку. Она похожа на Яму Калькутты…[168]168
  Имеется в виду «Черная яма Калькутты» – вошедшее в историю название маленькой (4,3 на 5,5 м) тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 г. задохнулось много (по некоторым данным – 123 из 146) защищавших город англичан. Они были брошены туда бенгальским навабом Сирадж уд-Даулом, захватившим Калькутту в ответ на ее укрепление англичанами.


[Закрыть] чуть не представляю себе тела всех мужчин, кто когда-либо пытался ее ебать, лежат горою внутри. С такой дырой у нее до самих задних зубов обзор открывается.

Но у меня на эту дыру найдется хер… я хватаю Роситу за дрыгающиеся ноги и пригибаю их, пока коленями она не упирается себе в титьки. С моего конца она вся сплошь жопа и пизда… больше ничего. Я заправляю болт ей под хвост, и он исчезает где-то у нее в мохнатке. Она ими не ерзает? Не успеваю я запустить хуй в действие, как она давай подскакивать так, будто я ей за дверцу топки ведро горячих угольев подбросил. Она дотягивается до своей задницы и дергает меня за яйца так, что я начинаю опасаться, не сорвало бы их с петель… Она кончает, воет она… я сосу ей титьки. У меня в руках извергающийся вулкан.

Я еще и не начал ее ебать, когда взято это первое препятствие. После этого я за нее берусь, приступаю так, будто рассчитываю провести там несколько лет… Уже через три минуты она у меня ловит ртом воздух… через пять просит пощады.

Когда я кончаю – это как лежать на кровати и чувствовать, что вся комната делает пару кувырков. Меня бьет резко под дых. Все искажается, но я слышу, как Росита курлычет… по ней тоже шарахнуло.

Ебанутая она сука… как только я с нее слезаю, она простирается на полу на животе… целует мне ноги и кусает за пальцы… Я должен остаться, говорит она… Я не могу уйти и унести из ее жизни такой чудесный хуй. Она хочет, чтобы я остался на всю ночь… на всю неделю… это ничего не будет стоить. Она смотрит на мою одежду… она купит мне новый костюм… много новых костюмов. Она имеет в виду, что хочет, чтоб я стал ее сутенером… ее последний, рассказывает мне она, месяц назад напился и выпал из окна…

Мля, нет у меня времени работать ничьим сутенером… а кроме того, я терпеть не могу испанский темперамент дольше пары недель. Пытаюсь объяснить, но она не хочет слушать… ее муха укусила, и чем больше я объясняю, тем больше она стоит на своем. Голос ее набирает силу, и она начинает злиться. Я тоже злюсь… У меня была роскошная поебка, но за то, чтоб с кем-то ссориться, я не платил. Я ору на нее в ответ. Наконец принимаюсь одеваться.

Я стою там во всем, кроме одного ботинка… и тут вижу коварный маленький нож у нее в руке. С бюро хватаю щетку для волос и бросаю в нее. Промахиваюсь, она тоже… нож скользом попадает в стену и падает.

В одном ботинке я выпрыгиваю в коридор… Росита снова бежит к ножу. Мы орем друг на друга в открытую дверь, пока я не вижу, что она снова поднимает руку… тогда я захлопываю дверь. Раздается треск, будто ломается кость… это тонкая дверная панель… в ней проглядывает черный кончик ножа. У нее сильная рука, у этой чокнутой бляди… и меткость уж слишком хорошая. Я надеваю другой ботинок и сваливаю оттуда на хуй.

Эрнеста внизу нет. Они с его пиздой играют в стукнись-попой, полагаю. У высохшей старой суки в гардеробе забираю свою шляпу. Хорошо ли я провел время, спрашивает она? Я непременно должен еще раз их навестить…….

* * *

Мисс Кэвендиш с нами больше нет. Район здесь, сказала она консьержу, не вполне тот, какой ей бы хотелось… поэтому она сложила вещички и украдкой съехала. Сид говорит, что пару дней назад видел ее на бульваре Сен-Жермен. Заметив его, рассказывал он, она положительно развернулась и побежала в другую сторону, прыгнула в такси и была такова.

Меж тем, за каждым фонарным столбом мне мерещатся испанцы. Я уверен, что эта пизда Росита натравила на меня пару своих дружков… Жду ножа в спину всякий раз, как гуляю по темной улице. Дошло до того, что я огибаю углы по широкой дуге и дергаюсь, когда из парадной выбегает ребенок. Надеюсь, мне удастся сохранить себя в целости и сохранности, пока Росита не найдет, чем еще занять себе время и мозги.

Господи, вот же пёзды! Если они тобой не владеют, им хочется тебя убить, а если не хотят убивать тебя, так желают убить себя. Именно во Франции, и особенно в Париже, начинаешь полностью осознавать всю ужасность женщин; неслучайно французский роман стал олицетворением смятенья и шумихи из-за того, кто кого любил и почему нет. От чего-то в самом воздухе все время сознаешь женские уловки и интриги.

Карлова Лапуся, к примеру. Сейчас отвалила ловить себе богатого американца. Жить с Карлом стало слишком невозможно, рассказывает мне она. Правда же, вероятно, в том, что у Карла заканчиваются деньги… если б она выяснила, что Карл только что завладел несколькими сотнями тысяч, она, воображаю, сочла бы, что жить с ним гораздо легче. В общем, Лапуся нашла себе богатого американца и теперь готовит его для крючка. Рассказывает мне, что, вероятно, выйдет за него замуж. У него в Америке сеть бакалейных магазинов, а ни семьи, ни детей нет. Но прежде чем женить его на себе, она должна вынудить его завалить ее в койку… не выглядя при этом сукой. Он очень нравственный старый мерзавец, рассказывает мне Лапуся… даже не пытался ее пощупать… вот что ее беспокоит.

У Александры нравственные судороги. Письмо от нее, и она вернулась в лоно церкви… не греческой православной России… ятое римское католичество. Трижды в неделю ее навещает священник наставить ее, а детей она отправила в деревню. Письмо ее мистично… мистическое письмо от этой пизды! Я только и могу его дочитать. Похоже, ответа не требует… Александра нашла себе ответ на всё….. хотя бы пока…

* * *

Анна подавлена. Мы с ней встречаемся на улице – она никуда не собирается, да и я тоже, поэтому мы с нею напиваемся. Она хочет сперва поплакать, но несколько порций это поправляют. Поначалу я думаю, она подоткнута, но беда тут не в этом… просто она женщина, говорит она, и без таланта. Если б мужчина так себя чувствовал, он бы побил любовницу или отправился на бокс. А ей беспокойно, дни летят, а она с ними ничего не делает. Если б только она умела рисовать или писать книги! Или если б у нее была работа, куда можно ходить каждый день. Но она не умеет ни рисовать, ни писать, а работа ей не нужна… за неделю она бы устала вставать каждое утро…

Я убежден, что ей требуется хорошая поебка. В голове у женщин что-то происходит, когда они слишком долго лишены этого кулька счастья между ног. Я спрашиваю, когда ее в последний раз заваливали.

В постель ее укладывают довольно часто, говорит Анна, но там все не так хорошо, как надо бы. Сказать правду, она не кончает… человек, который ее содержит, слишком стар, чтоб ебать ее с той частотой, с какой пытается, и с ним одна маета…. Если б только он пытался хорошенько ее разлатывать раз в две недели или даже раз в месяц! Но нет, ему обязательно надо ей показывать, что он за мужчина, и тут ничего хорошего.

Если честно, наконец признается Анна, она не кончала с той неприличной ночи у меня… с тех пор, как испугалась и выбежала вон без одежды. Не то чтоб, конечно, она в такое верила. Но сделанное той ночью… как она себя вела… так ее перепугало, что она приняла решение хранить верность своему почитателю. Он единственный ей вставлял после той ночи, когда она позволила нам троим на себя навалиться… и, как она сказала….

Анна не против дать себя потискать, но ей кажется, играть друг с другом неприлично, когда вокруг столько людей. Тем не менее я сую руку ей под платье и щекочу ей бедра, пока она не начинает ерзать на стуле. С каждой новой порцией становится все веселей, и Анна в итоге передвигает стул так, чтоб запустить пальцы и мне в ширинку.

На заднем сиденье такси, пока нас везут ко мне, все разогревается гораздо сильней. Я задираю на Анне платье и стаскиваю с нее штанишки, а она выволакивает Жана Жёди на вечерний воздух. Она позволяет мне щекотать ей промежность, но я не должен играть с нею в грязный пальчик… таксист унюхает. Мля, если он до сих пор ничего не унюхал, с ним наверняка что-то не так. Я хватаю ее и все равно пытаюсь с нею поиграть. Анна пьяно валится с сиденья и кладет голову мне на колени. Она ЭТО сделает, шепчет она, если я стану сидеть тихо, пока мы не приедем. Я ей позволяю… откидываюсь на сиденье и наблюдаю, как Анна сосет мой хер, пока мы не подъезжаем к моей двери.

Потом наверх – и там сюрприз. Перед дверью свернулась калачиком Лапуся, в стельку пьяная, спит. Когда я ее трясу, она не просыпается… только стонет и подымает шум, поэтому мы с Анной берем ее за пятки и втаскиваем внутрь…. Анна смеется.

Лапуся раскинулась на полу посреди комнаты, раздвинув ноги, платье задралось на живот. На ней штанишки, но волосня торчит у нее между бедер из-под их краев. Анна ее щекочет, и она дрыгает ногами.

У Анны возникает сумасшедшая мысль. Она хочет раздеть Лапусю и считает, что я должен ее выебать, пока она спит! Боже мой, вот женская чистота! А Анна ж еще и пизда нравственная… по крайней мере, нравственность у нее на общем женском уровне. Есть что-то в женском гриме, отчего они, блядь, гораздо сильней интересуются другими женщинами, чем, как можно подумать, им положено. Возьмем двух мужчин и женщину, один мужчина в отключке, и шансы тут девяносто к одному, что с елдой тут станут играть у того, кто устоял на ногах. Определенно: если что-то случится с бухарем, это придумает женщина.

Анна расстегивает на Лапусе платье и аккуратно стаскивает его через голову. Затем садится, подоткнув юбку так, чтоб я видел ее пизду, и принимается щупать Лапусю. Тут скорей любопытство, чем что-то другое… ей хочется посмотреть, как ведет себя пизда, если чувствует на себе чьи-то руки… но выглядит оно до чертиков чудно́. Она и все лучшие места знает, раз сама женщина….

Лапуся сначала не делает ничего. Лежит как камень, пока Анна жмет ей титьки, и щиплет их, и снимает с нее бюстгальтер. Анна щекочет ей живот и промежность… начинает щупать бедра, мять их.

– Чувствую себя прямо какой-то проклятой лесбиянкой, – говорит Анна. И не шутит… пытается рассмеяться, но голос у нее звучит странно.

Я наливаю себе выпить и сажусь смотреть дальше… поверх того, что Анна сосала мне елду в такси, у меня от всего этого не хер становится, а сволочь.

Анна не трогает фигу Лапуси. Она мнет вокруг, стягивает с Лапуси штанишки и чуть совсем их не снимает, сует руку ей между бедер – хорошенько пощупать жопу. Лапуся наполовину просыпается и ерзает… дотягивается до руки Анны и придерживает ее… потом толкает ее себе на кон. Анна хихикает, но краснеет при этом так, что я раньше такого румянца у нее не замечал. Она играет с бонн-буш Лапуси, трогает ее за верхнюю часть щели, но внутрь пальцы не сует.

– Ей снишься ты, – говорит она.

Должно быть, Лапусе и впрямь что-то снится… она сводит ноги вместе и удерживает между ними руку Анны, затем раздвигает их как можно шире.

– Так вот что это значит – быть мужчиной, – говорит Анна. – Мне было интересно… – Она проскальзывает пальцем в абрико-фандю Лапуси и шевелит им там. – Боже мой, что за странное ощущение… Как я рада, что я не мужчина! И волосы эти палец щекочут…

– Хватит залепухи, Анна. Твои собственные волосы тебе много раз твой же палец щекотали.

– Тут иное, – говорит она мне. – А кроме того, я с собой не играла с детства…

Анне хочется, чтоб я забрался на Лапусю и выеб ее. Ну нахуй, говорю я ей… если Лапуся когда-нибудь вернется к жизни, тогда, может, я ей и ввинчу, но совать мясо ей между ног, пока она труп… трата хуя впустую. Когда я заваливаю пизду, мне нравится, чтоб она это чувствовала, знала, что в нее поступает, и орала в нужные моменты.

Анна укладывается головой на бедро Лапуси и ласкает ей живот. Она никогда не тыкалась носом в пизду так близко, сообщает мне… на таком расстоянии запах необычный.

Я там ее оставляю и иду поссать…. Мне нужно что-то сделать, иначе Джон Ч. просто утонет в собственных водах. Когда я возвращаюсь, Анна очень быстро садится… Вытирает рот тылом руки. Она лизала фигу Лапуси, сука! Я могу это определить с одного взгляда, и она знает, что это не тайна… она спихивает с ног туфли и подворачивает пальцы.

– Из-за меня не останавливайся, – говорю я ей.

– Слушай, Алф, – говорит она очень быстро, – ты должен мне поверить… Я никогда в жизни такого не делала! Мне просто интересно… Хотелось узнать, каково это…. По-моему, я… Должно быть, я порядком напилась…

Она порядком напилась. И я ей, конечно, верю. Бля, да нет у меня никаких причин ей не верить… Анна не юная любовница. Но она грязная сука… Не могу представить, что много найдется такого, чего б она не попробовала, распались и напейся как надо.

– Ну и как? – спрашиваю у нее я.

Она не знает. Она, по правде, просто не знает, говорит она. Она только начинала, когда я вернулся. Я ей велю продолжать с того места, где бросила… раз уж начала, бросать теперь не стоит.

– Черт, по-моему, ты б хотел на меня посмотреть, – говорит Анна. – Мне кажется, ты был бы не прочь увидеть, как я лижу пизду этой девушке в довершение всего, что ты и так обо мне знаешь… чего никто не должен знать… чего никогда не должно было случаться.

– Ой, хватит пердеть и займись уже! Ты меня за какого, блядь, исусика держишь? Господи, да если ты не начнешь, я лично подойду и нос твой туда суну, как кошке, насравшей не там, где полагается…

Анна снимает с Лапуси туфли, чулки и штанишки… опускается на живот и заглядывает в эту расколотую фигу, хорошенько так смотрит. Похожа на рот сбоку, говорит она, и курчавая бородка вокруг растет…. Она проводит языком Лапусе по бедру и в мохнатку… облизывает ей шахну сверху и трогает Лапусю за пизду кончиком языка. Он скользит внутрь…

Так неожиданно, что даже я подскакиваю, Лапуся просыпается. Трах….. вот так, без предупреждения. Садится и пялится на Анну, которая не успела отпрянуть. Один взгляд вокруг и тут же на меня, сообразить, где она. Затем хватает Анну за волосы и оттаскивает ее голову от своей фиги.

– Грязная блядища! – орет она. – Неудивительно, что мне такое снилось! Ты на рот свой посмотри! О боже мой, да вытри ты уже себе грязный подбородок!

Она сует свои штанишки в лицо Анне и стирает ими сок. Я начинаю над ними смеяться… выглядят они так глупо, две эти суки: каждая злобно пялится на другую и обе до усрачки друг друга боятся. Я объясняю Лапусе… ошибка вышла и т. д. и т. п., и, когда рассказал свою маленькую историю, она предлагает всем нам выпить по бокалу вина и снова стать друзьями. Чего б еще Лапусе ни можно было предъявить, она закаленнее большинства пёзд…

И все равно, говорит Лапуся, Анне так поступать не стоило. Теперь Лапуся распалилась, а когда она распалена, остыть не может, если ее не ебут, ебут, ебут и ЕБУТ! Они с Анной падают друг другу в объятья, друзья по пьянке. Лапуся хочет, чтоб Анна разделась.

– Хочу посмотреть, они настоящие или нет, – говорит она, показывая на буфера Анны.

Анна этими титьками своими горда, как голубь…. единственный надежный способ вытряхнуть ее из одежды – восхититься их передним профилем. Она раздевается… и зачем ей снимать туфли, чтобы показать титьки, одному богу известно. Но мне грех жаловаться… Вот я сижу у себя дома, за квартиру уплачено, пьяный, и с двумя шикарного вида и голыми пёздами на руках. Исусе, да я себя чувствую хозяином поместья….

Они швартуются своими жопками, по обе стороны от меня, на тахте. Одной рукой я обхватываю Лапусю, другой Анну и щупаю им титьки. Когда есть нормальная пара буферов для сравнения, у Анны они кажутся крупнее обычного. Она расстегивает мне ширинку и выпрастывает хуй… Лапусе тоже хочется с ним поиграть… обе начинают меня дербанить….

Одно очень неправильно, когда две суки готовы ебаться одновременно. Иметь всего один хуй само по себе скверно, но самая беда в том, что та, кого ебут последней, вполне может рассердиться и никогда от этого не оправиться. Логично будет, конечно, ввинтить Анне… Лапуся у нас нынче охотится на крупную дичь. Но все равно я не вполне предвкушаю слишком испытывать долготерпение Лапуси… одна шайка шпанцев у меня по пятам весь день – мне это и без того уже сейчас не по зубам….

К счастью, есть дружественное решение. Лапусе, судя по всему, и впрямь понравилось, как Анна лижет ей фигу… ей не стоило подымать такой шум, но она испугалась и т. д. И если Анна не прочь так поделать еще немного… самую малость… а потом если я ее поебу… ох, ну тоже совсем чуточку… это ей тоже понравится, а я все равно смогу ебать Анну.

А та в сомненьях. Обычно она таким не занимается, объясняет она… то была просто причуда. Но что ж, она полностью уверена, что Лапуся никому не пикнет… и я, разумеется, нет… В итоге мы устраиваемся так, что я сижу на одном конце тахты, ноги мои – к ее другому концу, Анна же лежит на спине головой мне на колени. Затем на нее забирается Лапуся, упершись коленями снаружи моих ног. Джон Четверг затерялся где-то в волосах у Анны, и лица ее мне не видно, потому что оно под жопой у Лапуси… но слышно, как она сосет… она господа бога выжевывает из фиги Лапуси… Лапуся обхватывает меня руками, толкается буферами мне в щеку и сосет мне язык…….

Анна, похоже, свою роль выполняет, раз ее убедили. Лапуся ерзает и прижимается ртом к моему уху. За ее плечом я вижу, как Анна себя раздразнивает…..

– Она лижет мне задницу, – шепчет мне Лапуся. Смотрит на Анну сверху вниз… – Пожалуйста, прошу тебя, сунь туда язык… внутрь… глубже… сунь… сунь…

Мне не видно, что там происходит, но Лапуся держит меня в курсе. Анна заправила язык Лапусе в очко, и оно такое мягкое и ежится! Ну и пёзды у меня тут! Я хватаю Лапусю за стопу и пальцами общупываю ей всю задницу…..

А Лапуся – какая же сука! Она швыряет свои титьки мне в лицо, дает их мне сосать и кусать, потом достает рукой волосы Анны и мой хер в придачу к ним… Боже, вот так забавы с хуем-то! Если меня через минуту не выебут, я кончу Анне прямо в завивку.

Лапуся к этому тоже готова. Она поднимается, бросает взгляд на лицо Анны, потом разворачивается и подставляет ей жопу, целовать. И та, грязная пизда, ее целует! Облизывает ягодицы… лижет между ними… наконец прижимается ртом к расщелине и целует Лапусю, нормально так взасос.

Я подскакиваю и швыряю обеих пёзд на тахту…. Раздвигаю Лапусе ноги и прижимаю голову Анны к ее мохнатке… Я хочу посмотреть, как она лижет Лапусе фигу…. И смотрю. Она расталкивает Лапусе бедра чуть дальше и будто бы пытается занырнуть туда с головой……

Лапуся тоже начинает сходить с ума…… ей хочется попробовать тет-беш с Анной. Они соединяются и кидаются друг на друга, и Лапуся так же непристойна, как и Анна…. Скрепляются, словно китайская деревянная головоломка, руки вокруг талий друг у друга, головы друг у друга под хвостами, толстые жопы у обеих торчат, а под ними – обе головы…. Лапуся снаружи, и я забираюсь к ней… Мне видно шахну Анны и что Лапуся делает с этим скользким персиком, который покусывает.

Вдруг гаснет свет, и мы во тьме такой черной, что я ничего не вижу. Я толкался хуем в жопу Лапуси, стараясь загнать его внутрь… но его перехватывает Анна и начинает сосать… он выскальзывает у нее изо рта… чокнутая сука… она лижет мне хер и влагает его в пизду Лапуси одновременно! Ну, если ей хочется посмотреть, что там за механика, на здоровье… Я принимаюсь ебать Лапусю, Анна же лижет нас обоих, сосет фигу Лапуси, даже когда мой болт ходит взад-вперед в нее и наружу!

Если пьяный и в темноте, гораздо легче делать такое, что обычно может быть… Анна снова берется за мой хуй, обсасывает его и тычет нос Джона Четверга в очко Лапуси… Я его проталкиваю внутрь, а Анна по-прежнему пытается его лизать….

Однако слишком просто забыть, где ты… Эти пёзды ведут себя так, словно мы на полноразмерной кровати. Меня доталкивают до края тахты, и, когда чувствую, что падаю, я хватаюсь…. все мы оказываемся на полу…. Я нащупываю чью-то торчащую жопу…. Забираюсь сверху и стараюсь пропихнуть Джона Четверга туда же, где был…. Анна вопит и снова меня спихивает… кто-то захватил мой хуй в рот…. Вторая лижет мне задницу и карабкается на меня…. Я унюхиваю пизду, и вот у меня на лице чья-то мохнатка… Не могу определить чья, но все равно всасываюсь в нее… Глаза у меня привыкают к темноте. Я вижу темный силуэт головы, он движется вверх-вниз, пока кто-то из пёзд сосет мне елду…. другая же пытается с ней играть, а палец мой у нее в прямой кишке……

Свет моргает и включается снова. Лапуся на коленях сосет Анне жопу… Это Анна сидит надо мной на корточках, и мой хер у нее под хвостом.

– Погаси свет и еби меня!

Лапуся хватает меня и тянет на тахту. Я ее туда швыряю и раздвигаю ей ляжки…. Но свет не гашу…. Я сейчас ее вижу как есть, а в темноте могу и потерять….

Анна, должно быть, оглоушена…. она сидит на полу и смотрит на нас, тряся головой так, чтобы в ней будто бы прояснилось. Манда Лапуси принимает в себя мой хер весь и сразу… она все еще просит меня выключить свет… пока щекотка под хвостом не отнимает у нее голос….. она вся вспыхивает; …это как муфельную печь обнимать. Я ебу ее, как обезьяна, но ей все мало.

Она обмякает у меня в руках…. она кончила и снова отключилась. Я и дальше ей ввинчиваю, пока Анна не хватает меня за колени… теперь уже хочется ей. Она стаскивает Лапусю с кушетки и прыгает на меня, царапаясь и кусаясь, как тигрица. Мы с ней боремся, пока я не подминаю ее под себя на животе… Не так, пыхтит она… Но Джон Четверг уже втискивает голову ей в очко и елозит там, пока не углубляется по шею… Мля, если она не расколется сейчас, то не расколется уж никогда….. мой хер расклинивает ее, как костыль…. И когда мне удается, ей это нравится… Пока я вгоняю хуй в Анну, мне сверху видно Лапусю, раскинувшуюся на полу, ноги раздвинуты, и я вижу ее выебанную сочную пизду…. она распахивается у меня на глазах… пещерный зев, и у меня создается впечатление, что я стою на краешке курящегося вулкана, заглядываю внутрь, в этот сернистый провал… Падаю в самую сердцевину этой пылающей пасти; мимо проносятся пламенные, яркие искры, и я рушусь в жар, в таинство….

Меня шлепают по лицу. Я отталкиваю руки и сажусь, резко развернувшись. Со мной говорит Анна… должно быть, я как-то притонул. Боже мой, если в первый раз так кончил, должно быть, даже обосрешься, а потом отчикаешь болт себе бритвой своего старика….

Анна говорит, что хочет еще раз завалиться… но сперва нужно разобраться с одним дельцем в ванной… Она ковыляет с глаз прочь, и я сажусь на тахте, глядя сверху на Лапусю. Исусе, видел был сейчас Карл свою роскошную пизду, он бы себе весь язык отжевал…

Анну я обнаруживаю в ванной – она уснула. Сидит на сральнике, посапывает мирно, как младенец. Я б ее тут оставил, но она, вероятно, свалится… поэтому я переношу ее в спальню и подтыкаю одеялко. Пока щупаю ее напоследок перед тем, как укрыть, из другой комнаты меня зовет Лапуся. Заходит в спальню и рушится поперек Анны….. Та совершенно пропала… даже не шевельнется, когда Лапуся оплетает ее ногами себе шею и ртом трется об ее фигу.

Лапуся хочет поиграть со мной в голову-к-хвостику. Бля, она та пизда, которую я могу лизать всю ночь… Смотрю, как она моет мне бороду, а когда елда моя у нее во рту, я запрыгиваю ей в шахну… Лижу ей бедра и живот и не успеваю добраться до пизды, как она уже так раскалилась, что утробу пытается наизнанку вывернуть.

Суки эти – о таких мечтал, когда тебе было пятнадцать… не дожидаются, пока у тебя отвердеет и ты их попросишь соснуть… берут, пока мягкий, и калечат во рту, пока у тебя не возникнет эрекция. Елда моя походила на увядшую свечку, когда Лапуся взялась ее сосать… но она ее выпрямила, разглаживает морщинки и убирает складки….

В комнате душно от вони пиздового сока. Я им пахну, им пахнет постель… он проник здесь во все щели и уголки, и мне интересно, не собрались ли под окнами выть все окрестные кошаки.

В такие времена я ни о чем лучше думать не могу… В руках у тебя толстая жопа, есть пизда, где можно спрятать нос, и жаркая сука пытается языком своим вырвать тебе хуй с корнем…. мужчина ничего и не может больше просить ни у этого мира, ни у какого другого. Я слизываю соки пизды с ляжек Лапуси… если хер свой я упихну глубже ей в рот, он у нее из прямой кишки выдавится, мимо моего носа, как толстая красная говеха.

Она кончает, и я заполняю ей рот молофьей… Но достается ей не все… что-то проливается на постель. Эта сука мне простыни пачкает! Я заставляю ее все слизать, а затем не могу придумать ничего лучше, только вытереть хуй о ее волосы….

Обе пизды спят у меня на кровати, и мне не остается другого места, кроме тахты. Но я не уверен, что хочу присутствовать, когда они проснутся, головой к хвосту, и примутся размышлять о своих грехах… поэтому забираю зубную щетку и иду в гостиницу. Они свернулись, как котята, когда я их оставляю, и Анна тычется носом в мохнатку Лапуси….

* * *

Я не хочу умирать. Сегодня отнес полдюжины своих книг переплетчикам… две ремонту уже не подлежат, придется их выбросить. Я не заметил, что они гибнут, бумага стала слишком хрупка и ниток не держит… но им конец, а я купил их лишь на прошлой неделе или позапрошлой…. когда был в Америке, конечно. Где еще, как не в Америке, можно купить книгу настолько некачественную, что ее хоть на свалку еще раньше того, кто ее купил? Но время идет.

Эти мудаки, что говорят тебе, дескать, через пять или пятьдесят лет они будут готовы отпустить призрака… как, во имя Христа, вообще человек такое может утверждать? Слишком много нужно увидеть, слишком много сделать, и коль скоро ты жив, невозможно будет устать от обладания этой крохотной искоркой сознания….

Коль скоро жив! Но мы живем в краю призраков. Мир полумертв, еще не родившись. Люди садятся верхом на свои жизни с одной ногой в могиле, а другая еще застряла во чреве… они так никогда и не вырастают, а старики они с первой секунды, едва исторгают из себя свой первый вяк возмущения или же сообразив, что они теперь сами по себе……

После обмена записками меня навещает Александра. Она по самые уши в католичестве и еще дальше… Ее влечет сатанизм. Она говорит о магии, черной и белой, о розенкрейцерах, суккубах и инкубах, о черной мессе…. О, знает она все это назубок, ей известны все слова, и держится она при этом так серьезно, что я готов поверить, что она повредилась в уме.

Теперь она решила, что ей нужно разузнать что-то о некоем канонике-расстриге, который якобы собрал вокруг себя группу дьяволопоклонников и здесь, в Париже, празднует черную мессу. От него, слыхала она, женщины вроде бы получают способность к инкубату! А было б так чарующе ложиться спать – и тут тебя навещает, скажем, Байрон или какой-нибудь мужчина, кто, из соображений приличий и т. д. и т. п., иначе неприступен.

И она в эту ахинею верит! Она прочла тонны книг на эти темы, говорит она мне, и ее исповедник на нее очень сердит. Знаю ли я, к примеру, интересуется она, что по всему свету разбросано больше двадцати семи известных обществ, члены которых посвятили себя поклонению Антихристу? Она говорит о чарах и заклинаниях, о лихорадках и разных недугах, что передаются гипнозом и ду́хами. Черт, ее послушаешь, так можно подумать, она каждую ночь якшается с привиденьями и гоблинами. Речь заходит даже об алхимии… у нее в голове выстроены целые списки великих факиров всех времен, и мне сообщают, что в одной только Франции по ночам горят печи двадцати семи преобразователей свинца в золото.

Женщину в таком состоянии ебать невозможно. Я б лучше завалил какую-нибудь пизду из психушки. По правде говоря, я рад от нее избавиться, и, когда она уходит, меня не покидает озноб, что она по себе оставила. Меня беспокоят не бесы и не лярвы.

Свою лепту в мою неделю вносит Лапуся. Она и Питер! Богатый американец, которого Лапуся пыталась захомутать, выражает пожелание познакомиться с какими-нибудь любыми другими американцами, живущими в Париже… он скучает по дому и подвержен тому заболеванию, от которого туристы чувствуют, будто человек, побывавший где-нибудь не дальше двух тысяч миль от их родного дома, им брат и, значит, его следует доставать и засирать своей экспансивностью и доверием. Вот Лапуся его и приводит.

Он не такой геморрой, какого я ожидал… возможно, потому, что и он, и пизда его в приподнятом настроении…. они совершили гран-тур по окрестным барам. Да и не такой он старый… почему не завалил Лапусю раньше, не очень понятно….. она уже в отчаянии…. Сидит у него на коленях и ерзает ради него жопой, прямо у меня на глазах, но лучшее, что он может ей уделить, – щипок, а потом болтает себе дальше.

Похоже, Лапуся настроилась: либо сегодня, либо никогда… она так давно пыталась его заполучить, сделала почти все, что в ее силах, разве только не попросила его впрямую ввинтить ей. Она принимается дразниться… вскоре уже трется о его плечо своими буферами, о его колено ляжкой… Боже, я вижу все, что ей есть предъявить, и, пока ее «Генри» там сидит и рассуждает о том, как Париж, должно быть, выглядел в Средневековье, у меня такой хер, что хоть на выставке показывай.

На еблю она нарывается так же открыто, как телка весной… и, по мне, так ей хотелось ебаться ради самой ебли, не только чтобы привязать к себе Генри. О, сука она знатная, тут никаких сомнений быть не может… ни разу не беспокоит ее то, что происходило здесь давеча ночью… позвонила назавтра, спросила, как я себя чувствую! А вот Анна… эта уползает и прячется на день или пару недель и только потом вылезает снова хвост свой показать….

Затем звенит мой колокольчик, и это Питер. Он приехал из деревни с фермером, и у него письмо от Тани, которое она не могла отправить почтой, потому что за ней там, куда их упрятала Александра, плотно следили. Я не могу взять письмо и прогнать Питера просто так… раз уж он в такую даль приехал. Он заходит… и как же загораются глаза у Генри, когда он упирает взгляд в этого хорошенького мудачка! Бля, да он бы свалил Лапусю жопой прямо на пол… он уже даже не притворяется, будто слушает, что она говорит.

Питер тут же подхватывает мысль. Садится и давай кокетничать… ему только кружевного платочка недостает, обмахиваться. Вот же маленький хуесос! Богатый американец Лапуси околдован… Дает ему бокал вина и машет крылышками с первой искрой жизни за весь вечер. Затем они с Питером садятся и просто пялятся друг на друга.