Текст книги "Полное собрание стихотворений"
![](/books_files/covers/thumbs_240/polnoe-sobranie-stihotvoreniy-29786.jpg)
Автор книги: Игорь Северянин
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 64 страниц)
Заалеют клены и залимонеют, будут ало-желты.
Побуреет в бурях море голубое, голубое небо,
Будет в зорях холод, в вечерах – угрозье, в полднях -
хлаже золото.
Хочешь иль не хочешь – сердцем затоскуешь
от немого гнева.
Ах, земле сочувствуй, – осудить опасно: после
жатвы тяжко.
Надо же на отдых: хлеб свой оправдала
труженица-матка.
Всех она кормила: и крестьян, и птичек, травку,
и барашка.
Смертно вы устали: ты, земля и лошадь, рыжая
лохматка,
Отдохните осень, отдохните зиму. Пробудитесь
к марту.
С помощью Господней, помощью надежной, снова
за работу.
Приходи, старуха, в старой желтой кофте!
Вымечи-ка карту
На свою погибель, предсказавши солнцу к маю
позолоту.
1914. Май
Эст– Тойла
ПИСЬМО НА ЮГНаш почтальон, наш друг прилежный,
Которому чего-то жаль,
Принес мне вашу carte-postale
В лиловый, влажный, безмятежный
Июньский вечер. Друг мой нежный,
Он отменил мою печаль -
Открытки вашей тон элежный.
Мы с вами оба у морей,
У парусов, у рыб, у гребли.
Вы в осонетенном Коктэбле,
А я у ревельских камней,
Где, несмотря на знои дней,
Поля вполную не нахлебли,
Но с каждым днем поля сильней.
…Скажи, простятся ль нам измены
Селу любезному? Зачем
Я здесь вот, например? И с кем
Ты там, на юге? Что нам пены
В конце концов?!.. что нам сирень?!..
Я к нам хочу! и вот – я нем
У моря с запахом вервэны…
1914. Июнь
Эст– Тойла
ЭКСТАЗАО, ландышевая сирень! оранжевые облака!
Закатно-лимонное море безвольное!
Несбыточная Мадлэн! О, веровая тоска!
О, сердце, – минувшим, как будущим, полное.
И только. И больше ни чувства, ни слова.
Все живо, как прежде.
Как прежде, все ново.
Как прежде!..
Бессмертные настроения:
Сирень ландышевая…
Облака оранжевые…
В надежде
Да святится мгновение!
1914. Июнь
Эст– Тойла
ВЕРВЭНАКак пахнет морем от Вервэны
И устрицами, и луной!
Все клеточки твои, все вены
Кипят Вервэновой волной.
Целую ли твои я веки,
Смотрюсь ли в зеркала очей,
Я вижу сон чаруйный некий,
В котором море все свежей.
Неистолимою прохладой
Туда, где крапчатый лосось.
Где чайка взреяла Элладой,
Влекусь я в моревую сквозь.
Но только подойду я к морю,
Чтоб тронуть шлюпки бичеву,
Со сном чаруйным впламь заспорю,
К тебе у моря воззову!
Повеет от волны Вервэной,
Твоею блузкой и косой.
И, смутным зовам неизменный,
Я возвращусь к тебе с тоской.
1914. Июнь
Эст-Тойла
ПИСЬМО ХОРОШЕЙ ДЕВУШКИМилый, добрый! пожалейте
Бедную свою пичужку:
Мельницу сломали нашу,
Нашу честную старушку.
Больно. Тяжко. Бестолково.
Все былое рушат, губят.
Люди ничего святого,
Дорогого нам, не любят!
Знали б вы, как я тоскую!..
Потоскуемте же вместе…
Может быть, теперь пивную
Выстроят на этом месте?!..
Пустыне смеют, – я сломаю!
Отомщу за честь старушки!
Добрый, милый! вы поймите:
Няня!.. мельница!.. игрушки!..
1914. Июнь
Эст-Тойла
РОНДЕЛЬ БЕЛОЙ НОЧИСегодня волны не звучат,
И облако – как белолилия.
Вот английская эскадрилия
Плывет из Ревеля в Кронштадт.
Ты на балконе шоколад
Кусаешь, кутаясь в мантилии.
Сегодня волны не звучат,
И облака – как белолилии.
Я у забора. Горный скат.
Ах, ленно сделать мне усилия -
Сбежать к воде: вот если б крылия!
Я странной немотой объят
И жутью: волны не звучат.
1914. Июнь
Эст-Тойла
ОКТАВАТатьяне Краснопольской
Заволнуется море, если вечер ветреет.
Если вечер ветреет, не слыхать мандолин.
А когда вечер сонен, заходи, – и зареет
И зареет над морем голубой Вандэлин.
Вандэлин околдует, Вандэлин обогреет,
Обогреет живущих у студеных долин.
У студеных долин, где приют голубей,
Замиражится принц бирюзы голубей!
1910. Август
ПОЭМА МЕЖДУ СТРОКМечты мои всегда у моря -
Того, откуда я бежал,
Себя безвольем опозоря,
Боясь любви, как змейных жал…
Я помню: сумерки лиловы…
Да, север, сумерки и май…
Идем втроем, Их две. Как новы!
Как неисчерпанны! – познай!
Олесенное побережье
И повороты, и холмы…
Какая нега! фразы реже…
И нет ли нас? И есть ли мы?
Ах, я не знаю, не узнаю,
Как я не знал тогда, тогда!..
Но к северу, но к морю, к маю!-
Всегда не здесь, всегда туда!
Не от того, что здесь мне плохо:
Мне лучше, мне милее здесь,
Но не сдержать о прошлом вздоха,
И я, – так что ж? – я в прошлом весь…
Стояли в полночь у обрыва
Я, мой Перунчик и жена…
Как Эда Финского залива,
Светила бледная луна…
О той я думал. У рыбачьих
Хибарок, лодок и сетей
Сверкнули глаза два горячих,
Меня зовущих из ветвей…
Я вздрогнул, – я шагнул для спуска!
Смелей с уступа на уступ!
Звала батистовая блузка
И очерк тех, – вервэнных, – губ…
Но тихо мне жена сказала
С неизменившимся лицом:
“Пусть подождет дочь адмирала,
Не торопись, – мы все сойдем”…
Как можно было в силуэте
Среди деревьев, сверху вниз,
Узнать соперницу, – в ответе
Нуждается такой сюрприз…
Дни, лепестковые как розы!..
Вдыхали счастья впопыхах!..
…Елены Яковлевны слезы,
И мой перед слезами страх…
Забуду ли и вас, профессор,
Анатом, сводник и хитрец,
Ползун по скалам и повеса,
Рогатых жен родной отец?…
Забуду ли террасу с пивом,
Ваш разговор с моей женой,
И тут же фразу: “под обрывом”,
Закушенную ветчиной?…
Забуду ли и нашу шлюпку
И бурноволновый волан?
Скидаемую быстро юбку,
На пляже позы “под Дункан”?…
А после звука Берлиоза -
Ее призыв в ночных полях!..
…Елены Яковлевны слезы,
И мой перед слезами страх?…
1914. Август
Мыза Ивановка
ЯБЛОНЯ-СОМНАМБУЛАСпит белая вешняя яблоня.
Ей любо, как девушке, грезить.
Что, в зеркале неба корабль луня,
Восходит тоскующий месяц.
Плывет над землею он алчною,
Во влажном скользит малахите.
Он дышит дыханием яблочным
И сердце ее он похитил.
О грезы! К нему вы зареяли…
Вас месяц приветливо встретил…
Вам знойно, – просите о веере,-
И жар вам овеерит ветер.
1910. Ноябрь
ИЗ ЦИКЛА “СИРИУС”СОНЕТНЫИ ВАРИАНТ
О ты, звезда лазоревого льда,
Ты, Сириус сверкательно-кристальный,
Есть на тебе дворец, – он весь хрустальный!
Вокруг него серебрится вода;
Повсюду снег; но снег тот не печальный:
Лазурно-бел и бархатно-пушист;
Он вид всегда хранит первоначальный
И до сих пор, как в день созданья, чист.
Я покажу тому, чей взор лучист,
Все чудеса открытой мной планеты.
Вы слышите? – поют мои сонеты.
Ледяный стих серебрян и душист.
Лети, корабль, на Сириус, – туда,
В кольцо волшбы лазоревого льда!
1909. Декабрь
ВЕЧЕРОМ ЖАСМИНОВЫМСонным вечером жасминовым, под лимонный плеск
луны,
Повстречалась ты мне, грешница, с белой лилией в
руке…
Я приплыл к очам души твоей по лунящейся реке…
Берега дремали хлебные – золотые галуны.
Распустила косу русую, – проскользнула в рожь коса
И скосила острым волосом звездоликий василек.
Улыбнулась, лепестковая, и завился мотылек -
Не улыбка ль воплощенная?… Загудело, как оса…
Сердце тихо очаровано… Сердце ранено чуть-чуть…
Захлебнулся ум в забвении… Вдалеке – виолончель…
Сонным вечером жасминовым сядь на лунную качель:
Будет с лилиями грешница и чарующая чудь…
1910. Март
ЭТО ТОЛЬКО В ЖАСМИН…Это только в жасмин… Это только в сирень…
Проклинается город надрывно…
Заночеет бело, – и в простор деревень
Окрыляется сердце порывно…
И не хочется сна… И зачем ты один?…
Кто-то бродит в ничем… Что-то в ком-то…
Это только в сирень… Это только в жасмин…
Это только узоры экспромта…
1912. Весна
И ОНА УМЕРЛА МОЛОДОЙ…Я хочу умереть молодой…
Мирра Лохвицкая
И она умерла молодой,
Как хотела всегда умереть!..
Там, где ива грустит над водой,
Там покоится ныне и впредь.
Как бывало, дыханьем согреть
Не удастся ей сумрак густой,
Молодою ждала умереть,
И она умерла молодой.
От проезжих дорог в стороне
Есть кладбище, на нем – островок,
И в гробу, как в дубовой броне,
Спит царица без слез, без тревог,
Спит и видит сквозь землю – насквозь -
Кто-то светлый склонился с мечтой
Над могилой и шепчет: “Сбылось,-
И она умерла молодой”.
Этот, грезой молящийся, – кто?
Он певал ли с почившей дуэт?
Сколько весен душой прожито?
Он поэт! Он поэт! Он поэт!
Лишь поэту она дорога,
Лишь поэту сияет звездой!
Мирра в старости зрила врага,-
И она умерла молодой.
1909. Май
НЕТ НИЧЕГОМолодость кончилась как-то сразу.
Ночью увяла в саду сирень.
Я не влюбляюсь больше ни разу.
Даже лениться, лениться – лень!
Было когда-то все голубое:
Негодованье, порыв, тоска.
Было когда-то все молодое,
И безразличье – теперь, пока…
Но если “пока” – навек, без срока?
Удастся ль в “опять” претворить его?
Надеюсь безумно! хочу жестоко!
И нет ничего, как нет ничего!..
1914. Сентябрь
Мыэа Ивановка
ЗАГОРНОЙ…В столице Грузии загорной,
Спускающейся по холмам
К реке неряшливо-проворной,
Есть милое моим мечтам.
Но тем странней мое влеченье
В те чуждые душе края,
Что никакого впечатления
От них не взял на север я.
И тем страннее для рассказа
Что не смутила ни на миг
Меня загадочность Кавказа
(Я Лермонтова не постиг)…
Однако в Грузии загорной
Есть милое моим мечтам:
Я вижу женщину, всю черной,
Кому я имени не дам.
Она стройна, мала и нервна,
Лицо бескровно, все – вопрос,
Оно трагически безгневно
И постоянно, как утес.
Уста умершей; уголками
Слегка опущены; сарказм
И чувственность – в извечной драме;
В глазах, – угрозье горлоспазм.
Не встретите на горных шпилях
Ее “с раздумьем на челе”:
Она всегда в автомобилях,
Она всегда навеселе!
Я не пойму – ты явь иль пена
Прибоя грёз моих, но ввек
Ты в памяти запечатленна,
Нечеловечий человек.
1918. Октябрь
СЕГОДНЯ НЕ ПРИДУСегодня не приду; когда приду – не знаю…
Ее телеграмма
“Сегодня не приду; когда приду – не знаю…”
Я радуюсь весне, сирени, солнцу, маю!
Я радуюсь тому, что вновь растет трава!
– Подайте мой мотор. Шоффэр, на Острова!
Пускай меня к тебе влечет неудержимо,
Мне хочется забыть, что я тобой любима,
Чтоб чувствовать острей весенний этот день,
Чтоб слаже тосковать…
– В сирень, шоффэр! в сирень!
Я так тебя люблю, что быть с тобою вместе
Порой мне тяжело: ты мне, своей невесте,
Так много счастья дал, собой меня впитав,
Что отдых от тебя среди цветов и трав…
Пощады мне, молю! Я требую пощады!
Я видеть не могу тебя и мне не надо…
– Нельзя ли по морю, шоффэр?… а на звезду?…
Чтоб только как-нибудь: “Сегодня не приду…”
1914. Июнь
Эст-Тойла
АМУЛЕТЫЗвенели ландыши во мху,
Как серебристый колокольчик,
И белки в шубках на меху,
Сгибали хвостики в колечки.
О, красота пушистых кольчек!
О, белок шустрые сердечки!
И было красочно везде
В могучий, бравый полдень мая;
И птички трелили в гнезде,
Кричали утки, как китайцы,
И, хворост радостно ломая,
Легко попрыгивали зайцы.
Была весна, был май – сам сон!
Любилось пламенно, но строго…
Был пышнокудр еще Самсон!..
Коляска, тройка и бубенчик…
К тебе знакомая дорога…
О май! о белочка! о птенчик!
1910. Февраль
ВЕСЕННИЙ МАДРИГАЛВ душистом белорозовом горошке
Играют две батистовые крошки.
Постукивают ножки по дорожке.
Показывает бонна детям рожки.
О, фрейлейн! Вы и пара ваших крошек -
Душистый белорозовый горошек.
1911. Май
СЕРДЦУ ДЕВЬЕМУСонке
Она мне принесла гвоздику,
Застенчива и молода.
Люблю лесную землянику
В брильянтовые холода.
Рассказывала о концерте
И о столичном том и сем;
Но видел поле в девьем сердце,
Ручьи меж лилий и овсом.
Я знаю: вечером за книгой,
Она так ласково взгрустнет,
Как векше, сердцу скажет: “прыгай!”
И будет воль, и будет гнет…
С улыбкою, сомкнув ресницы,
Припомнит ольхи и родник,
И впишет четкие страницы
В благоуханный свой дневник.
1913
ЗАКЛИНАНИЕТатиане Краснопольской
На клумбе у меня фиалка
Все больше – больше с каждым днем.
Не опали ее огнем,
Пчела, летучая жужжалка.
Тебе ее да будет жалко,
Как мне тебя: мы все уснем.
1914. Май
Эст-Тойла
ОДНО ИЗ ДВУХТы в жизнь вошла в колье жемчужном
Горда, сверкательна, строга.
Глаза, проникнутые южным,
Омраченные жемчуга.
И встреченному незнакомцу,
Который так безбрежно жил,
Ты поклонилась, точно солнцу,
И встречный близок стал и мил.
Сердца улыбно укачали
И утомились до зерна.
Но жемчугов твоей печали,
Как прежде, матовость черна.
Твой черный жемчуг целомудрен,
Невинна темная душа,
И девственный твой лик окудрен.
Ты отрицаньем хороша.
Ты ждешь со страстностью упорной
Иного встречного, когда
Зарозовеет жемчуг черный,
А нет – погаснет навсегда!
1913. Январь
ПЕСЕНКА ГОРНИЧНОЙПошла бродить я по полю
И прислонилась к тополю…
Смотрю: а рядом перепел
Всю воду в луже перепил…
Смотрю, лягушек дюжина
На солнышке сконфуженно
Присела и не прыгает,
Ногами только дрыгает…
Залюбовалась пчелками
С взлохмаченными челками
И восхитилась осами
С расчесанными косами…
Глазами жадно-прыткими
Любуясь маргаритками,
Я собрала букетики
Себе и другу Петьке…
В лесу, у муравейника,
Связала я три веника
И поспешила вечером
Я на свиданьем с кучером…
1911. Июль
Дылицы
ПОЭЗА ТРЕХ ПРИНЦЕССМоя дежурная адъютантэсса,-
Принцесса Юния де Виантро,-
Вмолнилась в комнату бодрей экспресса,
И доложила мне, смеясь остро:
– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодованьи княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Мне даже некогда пригубить жало,
И взор сиреневый плеснуть в лазорь:
Бегу – мороженое из фиалок
Вам выльдить к празднику Лимонных Зорь…-
И фиолетовая, как черника,
Фигурка Юнии газелит в сад.
Дверь раскрывается, и Вероника
Уже готовится журчать доклад:
– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодовании княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Но-ах! мне некогда к Вам на колени.
“Кальвиль раздорная” среди принцесс:
Варить приходится ликер сирени
Для неисчерпываемых поэз.-
И точно ласточка в окно порхнула,
Слегка вервэною проколыхав…
Виолончелили от меццо-гула
В саду наструненные души трав.
И в этих отгулах рванулись двери,-
И изумительнейший гастроном,
Знаток изысканнейших эксцессерий,
Инстасса въехала на вороном.
– Мы, изучавшие Торкватто Тассо
По поведению, по твоему,-
Все перессорились… Но я, Инстасса,
Всех оправдаю я и всё пойму.
Утишу бешенство и шум базарный,
Всех жен разрозненных объединя,
Лишь ты, мечтанный мой, мой светозарный,
Впусти не в очередь к себе меня!
1915. Январь
ПИСЬМО-РОНДОС курьерским, в пять, я радостно приеду
К тебе, Олег, и будешь ты опять
Встречать меня. Везу тебе победу
С курьерским, в пять.
Что хочешь, делай все со мной. Распять
Ты, может быть, свою захочешь Эду
За годы те, что нам пришлось страдать.
Простишь ли, нет – неважно мне. Но “Леду”
Изволь к пяти на станцию прислать:
Имей в виду, что буду я к обеду,
С курьерским, в пять.
1915. Январь
МЕТЁЛКА-САМОМЁЛКАС утра ушел Ермолка
К елани по грибы.
Метелка-самомелка
В углу его избы.
Ермолкина светелка
Углами не красна.
Метелка-самомелка,
Изба тебе тесна!
Вдруг ощетинясь колко,-
Без цели, без пути,-
Метелка-самомелка
Пошла себе мести!
Окурок и иголку,
Опорки, самовар
Метелка-самомелка
Гребет, войдя в ковар.
Сгребает все без толка
В Ермолкиной избе
Метелка-самомелка
Смеется, знай себе.
Айда на двор! глядь, елка!
А там и целый лес…
Метелка-самомелка
Сильна, как Геркулес.
Как будто богомолка
В мужском монастыре,
Метелка-самомелка
Ширеет на дворе.
Глядь, мельня-мукомолка,-
И тотчас же мука
Метелкой-самомелкой
Взвита под облака.
Сметает рощи, волка,
Деревни, города.
Метелка-самомелка
Метением горда.
Такая уж весёлка:
На нивы, хоть мала,
Метелка-самомелка
Все реки намела!
Всё в кучу: слон и кролка!
Америка, Китай!
Метелка-самомелка
Мети себе, катай!
…Метелка-самомелка,
Где, бывшее Землей?…
Живи в веках, Ермолка,
Прославленный метлой!
1914. Июль
Мыза Ивановка
ПОЭЗА ДЕТСТВА МОЕГО И ОТРОЧЕСТВАКогда еще мне было девять,
Как Кантэнак – стакана, строф
Искала крыльчатая лебедь,
Душа, вдыхая Петергоф.
У нас была большая дача,
В саду игрушечный котэдж,
Где я, всех взрослых озадача,
От неги вешней мог истечь.
Очарен Балтикою девной,
Оласкан шелестами дюн,
Уже я грезил королевной
И звоном скандинавских струн.
Я с первых весен был отрансен!
Я с первых весен был грезэр!
И золотом тисненный Гранстрэм -
Мечты галантный кавалер.
По волнам шли седые деды -
Не паруса ли каравелл? -
И отчего-то из “Рогнеды”
Мне чей-то девий голос пел…
И в шторм высокий тенор скальда
Его глушил – возвестник слав…
Шел на могильный холм Руальда
Но брынским дебрям Изяслав.
Мечты о детстве! вы счастливы!
Вы хаотичны, как восторг!
Вы упояете, как сливы,
Лисицы, зайчики без норк!
Но все-таки мне девять было,
И был игрушечный котэдж,
В котором – правда, это мило?-
От грез ребенок мог истечь…
В котэдже грезил я о Варе,
О смуглой сверстнице, о том,
Как раз у мамы в будуаре
Я повенчался с ней тайком.
Ну да, наш брак был озаконен,
Иначе в девять лет нельзя:
Коробкой тортной окоронен,
Поцеловал невесту я.
Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,
И золотым осенним днем
Случилось как-то мне скитаться
По кладбищу. Цвело кругом.
Пестрело. У Комиссаржевской
Благоухала тишина.
Вдруг крест с дощечкой, полной блеска
И еле слышимого плеска:
Варюша С. – Моя жена!
Я улыбнулся. Что же боле
Я сделать мог? Ушла – и пусть.
Смешно бы говорить о боли,
А грусть… всегда со мною грусть!
И все еще мне девять. Дача -
В столице дач. Сырой покров.
Туман, конечно. Это значит -
Опять все тот же Петергоф.
Сижу в котэдже. Ряд плетеных
Миньонных стульев. Я – в себе,
А предо мною два влюбленных
Наивных глаза. То – Бэбэ.
Бэбэ! Но надо же представить:
Моя соседка; молода,
Как я, но чуточку лукавит.
Однако, это не беда.
Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.
Она блондинка. Голос чист.
И на лице лазурнооком -
Улыбка, точно аметист.
Бэбэ печальна, но улыбит
Свое лицо, а глазы вниз.
Она молчит, а чай наш выпит,
И вскоре нас принудит мисс,
Подъехав в английской коляске,
С собою ехать в Монплезир,
Где франтам будет делать глазки,
А дети в неисходной ласке
Шептать: “но это ж… votre plaisire?…”
Череповец! пять лет я прожил
В твоем огрязненном снегу,
Где каждый реалист острожил,
Где было пьянство и разгул.
Что ни учитель – Передонов,
Что ни судеец – Хлестаков.
О, сколько муки, сколько стонов,
Наивно-жалобных листков!
Давно из памяти ты вытек,
Ничтожный город на Шексне,
И мой литературный выдвиг
Замедлен по твоей вине…
Тебя забвею. Вечно мокро
В твоих обельменных глазах,
Пускай грядущий мой биограф
Тебя разносит в пух и прах!
О, Суда! голубая Суда!
Ты, внучка Волги! дочь Шексны!
Как я хочу к тебе отсюда
В твои одебренные сны!
Осеверив свои стремленья,
Тебя с собой перекрылив
К тебе, река моя, – оленья
За твой стремительный извив.
Твой правый берег весь олесен,
На берегу лиловый дом,
Где возжигала столько песен
Певунья в тускло-золотом.
Я вновь желаю вас оперлить,
Река и дева, две сестры.
Ведь каждая из вас, как стерлядь:
Прозрачно-струйны и остры.
Теките в свет, душой поэта,
Вы, русла моего пера,
Сестра-мечта Елисавета
И Суда, греза и сестра!
Петербург
Декабрь. 1912
КОЛЬЕ РОНДОАлександру Толмачеву
В мимозах льна, под западные блики,
Окаменела нежно влюблена,
Ты над рекой, босая и в тунике,
В мимозах льна.
Ты от мечтаний чувственных больна.
И что-то есть младенческое в лике,
Но ты, ребенок, слабостью сильна
Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике
Такая страстность! Плоть закалена
В твоей мечте. Придет ли твой великий
В мимозы льна?
Окаменела, нежно влюблена
И вот стоишь, безмолвна, как Фенелла,
И над тобой взошедшая луна
Окаменела.
Твое лицо в луненьи побледнело
В томлении чарующего сна,
И стало все вокруг голубо-бело.
Возникнуть может в каждый миг страна,
Где чувственна душа, как наше тело.
Но что ж теперь в душе твоей? Она
Окаменела.
Ты над рекой, босая и в тунике,
И деешь чары с тихою тоской.
Но слышишь ли его призыво-крики
Ты над рекой?
Должно быть, нет: в лице твоем покой,
И лишь глаза восторженны и дики,
Твои глаза; колдунья под луной!
Воздвиг камыш свои из речки пики.
С какою страстью бешеной, с какой
Безумною мольбою к грёзомыке -
Ты над рекой!
В мимозах льна олуненные глазы
Призывят тщетно друга, и одна
Ты жжешь свои бесстыжие экстазы
В мимозах льна.
И облака в реке – то вид слона,
То кролика приемлют. Ухо фразы
Готово различить. Но – тишина.
И ткет луна сафировые газы,
Твоим призывом сладко пленена,
И в дущу льнут ее лучи-пролазы
В мимозах льна.
Ты от мечтаний чувственных больна,
От шорохов, намеков и касаний.
Лицо как бы увяло, и грустна
Ты от мечтаний.
Есть что-то мудро-лживое в тумане:
Как будто тот, но всмотришься – сосна
Чернеет на офлеренной поляне.
И снова ждешь. Душе твоей видна
Вселенная. Уже безгранны грани:
Но это ложь! И стала вдруг темна
Ты от мечтаний!
И что-то есть младенческое в лике,
В его очах расширенных. Чья весть
Застыла в них? И разум в знойном сдвиге
И что-то есть.
Что это? смерть? издевка? чья-то месть?
Невидимые тягостны вериги…
Куда-то мчаться, плыть, лететь и лезть!
К чему же жизнь, любовь, цветы и книги,
Раз некому вручить девичью честь,
Раз душу переехали квадриги
И что-то есть.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.