Читать книгу "Вейн"
…Девяносто восемь, девяносто девять, сто. Сто один…
Хрустнула ветка. Егор выбрался на четвереньках, лег рядом и сразу приспособил под руку арбалет. На лбу алели свежие царапины, смотрел Натадинель хмуро. Нет, это не розыгрыш.
– Двое сидели в кустах. Когда Евсей шел мимо, дернули к себе. Тот сопротивлялся. Кровь, думаю, его. Вряд ли монах ножом отбивался. Потом отнесли в дом. Капало. Кровь еще пахнет.
– Врешь!
Егор полоснул взглядом, и Юрка сразу поверил. Спросил растерянно:
– А… он жив?
– Надеюсь.
– Так нужно туда!
– С чем? Два арбалета на полтора стрелка. – За половину, очевидно, посчитали его, Юрку. – Мы не знаем, сколько их там и чем вооружены, – продолжил Натадинель. – Могу поспорить, следят из окон. Скрытно не подберешься. Нужно проверить сначала, но как?
– Давай посвистим, кто-нибудь выскочит.
Егор посмотрел на него, как на недоумка.
– А потом окажется, что их там взвод, и они быстренько прочешут ельник.
– Но надо же что-то делать!
– Подождем.
– Чего? Когда кто-нибудь отлить выйдет?
– Хотя бы, – хладнокровно отозвался Егор, выкладывая рядком болты для арбалета.
Юрка тоже снял свой с плеча и стал смотреть на дом. Дымок стал гуще. Жратву готовят?
– Ты уверен, что там действительно было двое? Может, медведь сидел.
– Ну уж как-нибудь животное от человека отличу.
Слетались комары, спеша воспользоваться моментом. Юрка стянул рукава пониже, поднял ворот. Но злее комаров грызло беспокойство.
Глава 17
В здешних переходах ориентировался не всякий. Даже Йорина плохо знала северную часть, где жили старейшины, и северо-западную, отведенную Воинскому Совету. Дворец был рукотворным лишь наполовину: вызолоченные залы сменялись пещерами со сталактитами и сталагмитами, а потом снова превращались в роскошные покои, на отделку которых пошли драгоценные породы дерева и иноземный шелк. Узкие коридоры, прорубленные в толще камня, вырывались на поверхность горы и лепились ажурными мостиками между скалами. Пройди по такому, толкни стеклянную дверцу – и окажешься в анфиладе, где лепнина окаймляет сверкающие друзы, а рядом с зеркалами в вычурных рамах льется вода. Древние зодчие, как видно, любили водопады и сохранили их во множестве.
Одна из подземных рек бежала по выбеленному известняком руслу и наполняла бассейн. Со дна, через золоченые решетки, били горячие источники, и в выстланной дубом и сандалом пещере всегда было тепло.
Йорина вышла из воды. Одна служанка накинула ей на плечи полотенце, другая начала бережно вытирать ноги. Туфельки, простеганные изнутри мехом, мягко обняли ступни. Йорина безвольно подчинялась ловким рукам девушек. Ее растерли душистым маслом, расчесали волосы, одели. Служанки, живущие при купальне, радостно щебетали. Наконец-то их жрица вернулась! А то что за мытье в бочке? Разве освежит стоячая вода кожу? Прополощет волосы? Йорина им равнодушно улыбалась. Никто, даже Оун, не догадывался, что с недавних пор она ненавидит водопады и шум, под который с детства привыкла засыпать, ее пугает.
– Хватит, – сказала жрица, и девушки поспешно отступили.
В огромном зеркале Йорина увидела свое лицо. Скулы обтянуты, губы стали суше. Зато глаза полыхали, точно янтарь на солнце, и жрица опустила ресницы.
Если бы не водопады… Если бы вода не промыла узкий, впору разве что выдре – ну хорошо, очень толстой выдре! – проход, вор по имени Дан не смог бы проникнуть дальше первого этажа. Резануло болью – Йорина стиснула кулаки, и ногти впились в ладони. Вода предала ее – и предала дважды. Первый, когда пропустила вора. Второй – отказавшись явить, где он спрятал дар. Вспомнив об этом, Йорина зябко повела плечами. Как быстро истончается связь! Понимает ли это Оун? Тирий – да, и потому жрица старается реже встречаться с главой Совета Старейшин.
Из купальни вели две двери. Одна инкрустирована костью, серебром и перламутром, другая – невзрачная, скрытая за ковром. Йорина выбрала вторую. Сразу за ней начинались ступени, взбирающиеся почти вертикально. Мешался подол, острый каблук едва не пропорол ткань. С площадки протянулась мужская рука, и жрица позволила охраннику помочь.
Тут пахло снегом с высоких гор и смолистыми пихтами. Закат вливался в открытую дверь, превращая деревянные стены в розовую плоть с прожилками-венами.
– Госпожа, – нерешительно сказал охранник, когда Йорина шагнула к выходу.
Она помедлила, и тяжелый плащ, подбитый мехом, лег на плечи.
На открытой галерее за нее взялся ветер – рвал подол, трепал волосы. Влажные пряди волос мгновенно стали холодными. Жрица нырнула в дверь и вышла на балкон, тянувшийся над залом с витражными окнами. Когда-то Йорина любила прятаться тут, за широкой балюстрадой. Она садилась на пол и с довольной улыбкой наблюдала, как мечется внизу Эрик, безуспешно пытаясь найти сестру. Впрочем, для него время игр прошло слишком быстро. Вспомнив брата, закусила изнутри щеку. Одно хорошо – мама об этом никогда не узнает.
Йорина остановилась в тени, выбрав место в промежутке между светильниками. День за витражами гас, превращая голубое стекло в темно-синее, розовое – в малиновое. От сквозняка шевелились ворсинки мехового воротника. Высыхая, завивались на висках волосы. Жрица ждала, и вот внизу открылась дверь. Йорина судорожно сжала край плаща.
Вор по имени Дан шел свободно, на его плечи не давило ни присутствие стража, ни долгий день в больнице – а ведь сегодня он обмывал трупы и помогал хоронить тех, о ком не могли позаботиться родные. Йорина думала, что вор откажется. Она была в этом уверена! Приготовила слова, которые бросит ему в лицо. Но вейн честно трудился до заката.
След в след за Даном держался Ойри, воин отменной силы, а самое главное – выдержки. Ни ему, ни сменщикам его, Ури и Аруну, не сказали, в чем повинен чужеземец. Но дураков в Воинском Совете не держали, а парни, несмотря на молодость, входили в третий круг. Как же они проклинали вейна! Для Йорины ненависть пахла так же, как болезни желудка, – кислой рвотой и желчью. Даже тут, на высоте, она чуяла ее отголоски. И тонко, еле уловимо, пробивался сквозь нее другой аромат. Йорина подалась вперед и перегнулась через перила.
Вейн поднял голову.
Жрица смотрела на него. Каменные перила холодили ладони, и ознобом пробирало под сердцем, там, где копилась пустота.
…В тот вечер она снова отказала Оуну – в который раз. Глава Воинского Совета явился не просить, а требовать. Он говорил не о любви – о долге перед народом, и у Йорины подрагивала верхняя губа. Она ли не верна долгу? Она ли не лишилась из-за него брата? Но Оун настаивал, и глаза его лихорадочно блестели. Схватил за руку. Вырываться Йорина не стала, лишь посмотрела холодно, и гигант отступил.
Вернувшись к себе, жрица долго металась по спальне, постукивая каблуками по мозаичному полу. Звук гулко отражался от высокого потолка, его не заглушал водопад, пробивающий несколько этажей насквозь. Если бы она знала… Если бы хоть на мгновение успокоилась и прислушалась… Но гнев на Оуна мешал, перекипая, точно забытое на огне варево.
Когда Йорина ложилась, то была уверена, что не уснет и ночь предстоит долгая, полная досады и смятения. Кто прав? Она? Оун? Глава Совета Старейшин, который и желает, и страшится брака между жрицей и главой Воинского Совета?
Веки потяжелели, стоило коснуться головой подушки. Успела удивиться – но не почуять сонные чары, редкие и дорогие.
Просыпалась тяжело, точно всплывала из омута. Еще не открыв глаза, закричала. Так пугается ребенок, внезапно очутившийся в темноте, не понимая своего страха, но захлебываясь в нем. Йорина тоже не поняла в первое мгновение.
Она бежала в храм дворцовыми переходами, босиком, в нижней рубашке. Уже знала, что произошло, и задыхалась от пустоты под сердцем. Кто-то попытался ее остановить, но это оказалось не проще, чем поймать летящую птицу руками. Слышались взволнованные голоса, мелькнуло встревоженное лицо Оуна.
Влетев под купол из сомкнутых ладоней, жрица ничком упала в ручей. Следом ворвался Оун и успел закрыть дверь, отрезая путь служителям и лекарям. В то утро еще никто не переступал порог, паломники только просыпались в своих постелях.
– Уйди, – сказала Йорина.
Глянула на воина сквозь мокрые пряди, и Оун отступил. Исчез в боковом проходе.
Журчал ручей, обтекая жрицу. Смотрели со стен целители прошлого и настоящего. Йорина стискивала зубы, боясь шевельнуться: звериный крик, еще страшнее, чем тот, первый, рвался из груди. Он жег горло, и, когда наконец перегорел, жрица села. Зачерпнула из ручья в сомкнутые ладони. Спросила хрипло:
– Кто?
Холодная вода из сердца гор загустела. Йорина выплеснула ее на пол и повела рукой, вылепливая лицо: высокий лоб, нос с горбинкой…
Она вышла в боковой проход спустя полчаса. Нижняя рубашка облепила тело, босые ноги оставляли мокрые следы.
– Найдите мне человека. Мужчина, лет двадцати пяти, худощавый…
Жрица говорила, Оун смотрел на ее губы, не смея опустить взгляд ниже.
– Найди его.
Кощунственные слова не давались, но Йорина так же ровно, как и все прочее, произнесла:
– Он украл дар Двуликого.
Потрясение. Страх. Чувства, которые не может испытывать воин, – но они читались на лице Оуна.
– Иди, – приказала жрица. – И объявите, что храм закрыт. Никого не пускать.
Сама же вернулась в зал – пустой, похожий на чашу колокола без языка. Встала на колени перед ручьем и окунула в него ладони. Она должна знать, кто стоит за вором.
Когда вода явила лицо, знакомое до мельчайших черточек, Йорина не удивилась.
…Жрица выпрямилась и подняла воротник плаща. Влажные пряди упали на шею, заставив вздрогнуть.
– Привет! – махнул Дан. – Не в курсе, что у нас сегодня на ужин?
Ежевечерняя пытка: сидеть за столом напротив вора и сдерживать гнев Оуна, когда самой хочется хлестнуть наотмашь, разбивая пальцы. Надо. Должно. Все, что угодно, лишь бы он вернул дар, но не из страха и не по принуждению.
Егор в который раз посмотрел на часы.
– Сколько уже?
– Семнадцать минут.
А Юрке казалось, прошло не меньше получаса.
– Черт! – раздраженно сказал Натадинель. – Тупик. Они там нас ждут, высовываться не собираются. А мы здесь.
– Ну и что предлагаешь?
– Не знаю!
– Тоже мне, коммандос.
– Кто?
– Неважно.
От солнца остался багровый край над соснами. В это время они обычно сидели дома, принюхиваясь к запахам из горшков.
Юрка до крови расчесал шею. Подобрал листик, плюнул и прилепил его на ранку.
– Не ворочайся, – одернул Егор. Снова глянул на часы. – Тридцать две минуты.
Юрка хотел огрызнуться, но дверь избушки вдруг распахнулась, и выкатился монах, без шапки, в порванной рясе. Заорал, надсаживаясь:
– Беги-и-ите-е-е!
Егор подхватил арбалет, Юрка вскочил на колени… Из домика щелкнул ружейный выстрел. Евсей споткнулся и упал ничком.
Толчок сшиб Юрку на землю.
– Лежи, – прошипел Егор и припечатал сверху локтем.
Юрка дернулся, пытаясь дотянуться до арбалета.
– Тихо!
Из избушки вылезли двое: один высокий, с винтовкой, другой держал в опущенной руке пистолет. Он сунул его под ремень и перевернул монаха. Высокий остановился в нескольких шагах от ельника и прислушался.
У Юрки задергался обожженный уголок глаза.
– Готов, – сказал тот, что наклонился над монахом. – Надо было стрелять по ногам.
– Надо было его заткнуть, – возразил высокий.
Постояли, глядя на тайгу. Дуло винтовки рыскало, точно принюхиваясь к ельнику.
Юрка хотел зажмуриться и не мог. Локоть Егора больно упирался ему между лопаток. Левая рука Натадинеля лежала у Юрки под носом, и он видел, как отсчитывает секунды стрелка на часах. Чуть повыше ремешка присосался комар. Его прозрачное брюшко наполнялось темно-рубиновой кровью.
Ветер шевелил волосы Евсея.
– Вроде тихо, – сказал высокий, опуская винтовку. – Может, не услышали?
– Так, этого – быстро в дом.
Ухватили монаха за руки-ноги и потащили с поляны. Закрылась дверь.
– Замри, – прошелестел в ухо Егор.
Оглушительно тикали часы. Прошло три минуты, и локоть убрался со спины.
– Отползаем. Очень тихо. Ты первый.
Юрка сдал назад и с ужасом заметил, как закачались над головой ветки. Замер Егор, нацелив арбалет в сторону скита.
– Возьми левее, – посоветовал свистящим шепотом.
Осторожно, по сантиметру, Юрка выполз из ельника и втиснулся под сосну, в густую тень. Через пару мгновений Натадинель оказался рядом.
– От дерева к дереву, – велел он, пристраиваясь так, чтобы видеть в просвете дом.
Юрка уперся ладонями в землю, приподнялся – и вдруг понял, что забыл свой арбалет! Вспыхнули уши, жаром залило шею.
– Мне нужно вернуться.
– Стоять!
– Я оставил…
– Назад!
Юрка послушался, понимая, что права у него теперь нет – вякать. Забыл оружие! Как последний трус!
Сосны быстро загородили их от скита, но Егор все подгонял и только на поляне с ягодником остановился. Сказал:
– Который с пистолетом – это он привязался ко мне в монастыре.
До Юрки дошло не сразу. Сообразив, вскинулся:
– Но я ничего не знаю про Дана!
– Сообщи им это телеграммой.
Вот черт!
Юрка привалился к сосне и сунул руки в карманы. С неприязнью посмотрел на Егора.
– Я забыл арбалет.
– Вижу.
– Ну давай, скажи, что это позор! Что в военное время за это к стенке!
Натадинель пожал плечами, и Юрка раздраженно сплюнул.
– Когда мы шли с Дорошем через лес, – вспомнил Егор, проверяя болты в колчане, – то встретили зейденцев.
– Ты уже рассказывал о своем геройском подвиге, – перебил Юрка.
– Все так быстро случилось, – спокойно продолжил Егор. – У меня был автомат, а я не стрелял. Растерялся. Потом вообще его в лесу бросил.
– Ничего, зато сегодня отличился. Только Евсея все равно убили.
– Мы не могли ему помочь.
– А мы и не пытались! Конечно, тебе-то что – трупом больше, трупом меньше. Сын полка!
– Слушай, ты!.. – взвился Егор. Глаза у него стали бешеными.
– Не ори! – одернул Юрка.
Натадинель медленно выдохнул.
– Пошли, – скомандовал он.
– Куда?
– Отсюда подальше.
Юрка дождался, когда Егор пересечет поляну, и окликнул:
– Эй, нам правее!
– Почему?
– Узел в той стороне.
Быстро темнело, деревья слились в черную массу. Кричали птицы, точнее, Юрке хотелось думать, что это птицы. Комары не унимались. Застегнул «молнию» под горло и в который раз шумно втянул воздух. В нос ткнулась колючая лапа. Фу ты, черт!
Егор остановился, поджидая.
– Нужно устраиваться на ночлег, – сказал он хмуро.
Юрка почесался.
– Сожрут.
– Там вроде просвет. Выйдем на открытое место, под ветер.
– Ага, и нас быстренько найдут.
– Ночью? В темноте? Тут днем ротой не прочесать.
– Ну пошли.
Просвет между деревьями становился все шире, открывая звездное небо. Спустя час они взобрались на вершину сопки. Тут действительно дуло, и комаров стало поменьше. Зато – холоднее.
– Лапника накидаем, и нормально, – сказал Егор.
От колючей подстилки густо пахло смолой.
Юрка вынул из кармана сверток, мокрый от ягодного сока.
– Ужин. Заодно Евсея помянем. – Голос от злости сорвался.
Давленая морошка закончилась быстро, оставив на языке кисловатый привкус. Есть захотелось еще сильнее.
Легли, повернувшись друг к другу спинами. Долго ерзали, пытаясь закутаться в куртки поплотнее.
«У меня должно получиться», – твердил Юрка, прислушиваясь к комариному звону. Должно! Иначе им крышка. Евсей говорил, что до ближайшей деревни больше пятидесяти километров. И не уточнял, в какую сторону. Вспомнив монаха, Юрка крепко, до огненных кругов под веками, зажмурился. Вот тебе и служение Всевышнему.
– Я все думаю, – негромко сказал Егор. – Как они тут оказались? Ну не мог же Михаил Андреевич выдать!
Юрка рывком сел. Свалилась куртка, которой он только что тщательно укутался.
– Черт возьми!
– Вот именно.
– Проследили?
– И явились только сейчас?
– Может, поводыря искали, – предположил Юрка и снова лег.
– А как без него выследили?
– Откуда я знаю!
Натянул куртку повыше, загораживаясь от леса.
– Мне еще вот что интересно, – снова заговорил Егор. – Они знают, где обратный узел, или нет?
Уснешь тут!
Если не знают, то могут искать и ошиваться где-то рядом. Если знают, то наверняка сядут в засаду и возьмут их тепленькими. Если пока не знают, но у них опытный вейн, то найдут быстро. Тьфу ты!
– Завтра увидим, – буркнул Юрка.
Егор дышал ровно, но можно было биться об заклад – не спит.
Гулко ухнула птица. С тихим шорохом осыпалась кора – кто-то прыгнул с дерева на дерево. Хрустели ветки. Юрка боялся закрыть глаза. И тогда он стал думать про Зеленцова, раздувая ненависть, как угли из-под пепла.
…«6 мая.
Виктор пропал. Уже вторые сутки пошли, как обещал позвонить и не позвонил.
Вчера ездила на квартиру. Открыла дверь своим ключом. Рубашка на кресле лежала, его любимая, в клетку. Нюхала ее, гладила. Просидела до позднего вечера, он не появился.
Сегодня ходила на Обводную. Смотрела. Шли машины, сплошным потоком. Если Виктор и вернется, то ближе к ночи.
Конечно, он предупреждал, что может задержаться. Но мне все равно очень страшно. Если с ним что-нибудь случилось, я не смогу помочь. Я просто туда не попаду. И никогда ничего не узнаю. Не хочу об этом думать!
Сейчас лягу и буду представлять, что уже утро и он позвонил».
«8 мая.
Вернулся! Родной мой, любимый!
Позвонил рано, все спали. Я взяла трубку.
– Алло? Ты меня еще не забыла?
Так и треснула бы ему по лбу за такие шуточки!
– Приезжай, Дашка! Слышишь? Сейчас, немедленно! Я буду тебя ждать возле остановки.
…
Это я отложила ручку. Почему-то страшно написать, словно пересеку какую-то черту, и обратной дороги уже не будет. Перейду из одного мира в другой. Вот только что я папина-мамина дочка, и вдруг… Я – невеста!
У меня на пальце кольцо. Смотрю на руку, будто на чужую. Не моя, а какая-то женская. Словно вся я – как была девчонкой, так и осталась, а она… Ну почему я вечно пишу всякую ерунду!
Как странно звучит: Дарья Зеленцова. Неужели я когда-нибудь произнесу это так же легко, как свою теперешнюю фамилию, ту, с которой родилась и живу почти двадцать лет?
Ужас, как я пойду с таким кольцом в институт! Оно с изумрудом, ужасно дорогое. А Виктор смеется:
– Разрешите представиться, вейн по особым поручениям.
Говорит:
– Это тут я нищий студент, а там у меня вполне солидный счет в банке. Знаешь, я раньше думал, что для спасателя главное – оказаться в нужное время в нужном месте. Вытащил, а там уже набегут-помогут, и все устроится само собой. А вот и нет. Деньги решают многое. Видишь, какой я циничный тип? Не страшно?
– Мне за тебя страшно, – сказала я.
– Ничего, раньше смерти не помрем! Дашка ты, Дашка! Ничего, если я буду бегать за хлебом на Середину? И за красной икрой. Или леди предпочитает черную?
Я спросила:
– Ты хотел бы жить там? Всегда?
Он отшутился:
– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь!
Я понимаю. Там он – герой, спасатель. Мужчина, который может обеспечить семью. Даже икрой, хотя это, наверное, смешно, при чем тут икра?
А здесь? Институт, который ему, если честно, не нужен. Стипендия – за квартиру заплатить и месяц прожить в режиме жесткой экономии. Родных нет. Ничего нет.
Только я».
…Часы внизу, в зале, пробили четырежды. Горела лампа. Юрка лежал щекой на открытой тетради. Сел, тряхнул тяжелой головой. Ну вот, заснул и не заметил.
В дневнике оставалось еще много исписанных страниц. Пролистнул полтора десятка – летняя сессия, Даша уговорила обменять кольцо с изумрудом на другое, попроще, и похвасталась в институте, каникулы, Виктора принимают в доме как будущего зятя, Виктор приходит и уходит, вот уже месяц как его нет, а они же договаривались идти подавать заявление, и скоро начнутся занятия. А потом тетрадь распалась, открыв бахрому от вырванных листов. На последнем из уцелевших буквы заваливались и скользили вниз со строчек:
«…не хочу верить в это письмо, но оно есть. Перечитываю раз за разом – и ничего не меняется. Все то же, все так же. Я не понимаю.
Нет, то есть я понимаю зачем. Но почему – так? Почему – сейчас?! Именно сейчас!»
Какое еще письмо? Юрка пошарил взглядом по столу. Был вроде конверт. Рассыпал содержимое папки. Веером легли фотографии – цветные и черно-белые. Мама серьезная, мама улыбается, мама, совсем не похожая на маму – с двумя косичками. Вот он. Несколько иностранных марок, адрес написан латиницей, обратного нет. Внутри плотный шершавый лист.
«Даша!
Я знаю, ты ждешь, но это зря. Я не вернусь. К сожалению, мне слишком рано пришлось выбирать.
Не мучай себя, забудь. Прости, но так правильнее.
Ты молодая, красивая, замечательная. Вскоре встретишь человека, который тебя полюбит, и ты полюбишь его.
У тебя все будет хорошо, я в это верю.
Прощай.
В. З.».
Вот сволочь! У Юрки скривились губы, он отбросил письмо, и листок, упав со стола, скользнул под книжные полки.
В который раз за эту беспокойную ночь открыл глаза и с облегчением увидел, что силуэты сосен проступили из темноты. Юрка вытянул шею, пытаясь разглядеть циферблат на руке Натадинеля.
– Начало шестого, – сказал Егор, поворачивая запястье. – Встаем?
– Угу, – Юрка задрал штанину и поскреб щиколотку. – Не комары, а бешеные собаки. Интересно, что они жрали, пока нас сюда не занесло?
Натадинель промолчал, занимаясь арбалетом. Сосредоточенно перетягивал тетиву, точно на зачете у наставника.
– Жрать охота, – сказал ему в спину Юрка. – Желудок в кукишку свернулся.
Опять не ответил. Ну и ладно. Юрка выудил из-под футболки амулет и сжал в кулаке. Голова была пустая, звонкая с недосыпа. Ни одной умной мысли, кроме – нужно на закат, чуть-чуть, на несколько градусов, отклонившись к северу. Подскочил с лапника, поторопив Егора:
– Готов?
– Да.
Сказал, как одолжение сделал!
– Блин, ну чего за морда чайником? Думаешь, я узел не найду?
Егор посмотрел на него и тут же скользнул взглядом в сторону. Произнес равнодушно:
– Почему? Найдешь.
Юрка сплюнул.
– Спасибо за доверие!
Натадинель держался на два шага позади, не выпуская арбалет из рук. Но сейчас это Юрку не раздражало. Важно одно – чтобы далекие отголоски запаха не обманули. Теперь он понимал, почему дрожит и поскуливает охотничья собака, встав на след.
Солнце медленно поднималось, выдираясь из цепкой хватки сосен. Звенели комары. Мошка подлетала бесшумно, кусала больнее. Сухой мох сменился влажным, на нем оставались отчетливые следы. Запах становился все гуще, и вдруг точно брызнули в лицо из баллончика. Юрка остановился в паре шагов от огромной муравьиной кучи. Рыжие твари тут же полезли на ноги, и пришлось отступить.
– Здесь.
Егор шарил взглядом по деревьям.
– Успокойся, – бросил через плечо Юрка. – Была б засада, нас бы уже повязали.
Снова жадно втянул аромат дедовой трубки. Казалось, еще чуть-чуть, и услышит его голос, заскрипят ступеньки, ведущие с чердака… Сдавило горло. Юрка откашлялся и торжествующе сказал Егору:
– Ну вот, а ты не верил!
Тот, совсем как Ичин, вздернул плечо.
– Поздравляю. Ладно, я пошел. Пока!
– А? Ты куда?
– Пару дней обожду и вернусь в скит. Не вечно же они там сидеть будут.
– На фиг? Ты чего, головой об елку стукнулся?
– В лесу я смогу продержаться, – спокойно пояснил Егор. – А деревню искать бессмысленно.
До Юрки наконец дошло.
– Ну и свинья ты, Натадинель! – в сердцах сказал он. – Прям уверен, что я тебя здесь кину.
– А что еще остается? К Михаилу Андреевичу только зайди. Пусть Грин поторопится.
– Да пошел ты! – перебил Юрка.
Егор коротко усмехнулся:
– Вот именно. Счастливо!
– Да стой ты, придурок!
Натадинель вдруг разозлился.
– Зачем? Чего еще тебе от меня надо? Проводил, и хватит. Ты же не поводырь!
– Я думаю, что я не поводырь, – поправил Юрка. – Но пока не попробую, не узнаю.
Егор замер. Пальцы, сжимавшие приклад арбалета, побелели от напряжения.
Юрка привалился к сосне. Сорвал тоненькую иголочку, пожевал. Рот затопило горечью, и сильнее захотелось есть.
– Тьфу, гадость! Значит, так, у меня шесть ориентиров. Ну, пять – точно, но один из них не считается. Остаются Цитадель, Бреславль, монастырь и то болото. Цитадель и болото нам, пожалуй, не в дугу.
– А без ориентиров? Можешь?
– Жить захочешь, и не так раскорячишься. Черт, что ж они так жрут!
На ладони остался раздавленный комар, Юрка вытер руку о штаны и потянул через голову шнурок с амулетом.
– Надевай.
– Зачем?
– Блин, Натадинель! Ты можешь просто взять и сделать? Если не врут, тащить тебя легче будет.
Каменный полумесяц повис рядом с железной биркой. Юрка машинально провел по груди – стало пусто, хоть забирай обратно.
– Ручку давай, изобразим первоклашек.
Ладонь у Егора – шершавая и твердая.
Юрка шагнул к узлу, выдирая из тайников памяти ориентиры. Ну же! Бреславль. Проплешина, огороженная резными столбиками. Белая от пыли дорога, ведущая к городу… Мертво, пусто – не шумит, не пахнет. Может, мешает Егор? Тяжестью ломит плечо, словно они каторжники и скованы цепью с ядром-грузом.
Деревянный причал, мокрый от прибоя. Колокола на звоннице. Трава вдоль монастырской стены… У него должно получиться!
Шаг, даже не шаг – полшага, чтобы не проскочить узел насквозь. Скомкалось перед лицом пространство. Болью прострелило руку от кисти до шеи, и Юрка едва не разжал пальцы. Прошипел:
– Не отпускай!
Егор стиснул сильнее.
Смола и табак с ромом – не то! Шум сосен – убрать! К черту отсюда!
Похолодело в животе, точно перед прыжком с обрыва в реку. Выход был, Юрка чувствовал. Знал. Если бы нащупать ориентиры! Если бы не цеплялся за руку Егор!
…белым-бело до горизонта, запах талого снега и мазута. Нарастающий шум. Поезд? Каркнула ворона… Есть! Открыто! Но не выйти. Привязан к Натадинелю, натягивает цепь тяжеленное ядро, и кости трещат от усилий. Вырваться из хватки, качнуться вперед…
Юрка отшатнулся.
– Черт! Не получается!
Егор не ответил. Он одной рукой держал арбалет, готовый спустить тетиву. Юрка обернулся. В нескольких шагах от них стоял тот, кто убил Евсея. Дуло винтовки глянуло Юрке в лицо.
Солнце показало краешек, и перешеек запестрел бликами – точно огромная рыбина выметнула сотни икринок, и тут же вылупились золотистые мальки. Пошла вода рябью от мельтешения плавничков и хвостиков. «Так вот откуда берутся волшебные рыбки», – подумала Хельга. Дождись, когда подрастут, поймай и загадывай три желания.
Заговорила звонница, собирая на молитву. Лоцман убрал в карман пустую трубку и, кряхтя, поднялся. Со штанов посыпалась сухая чешуя. Хельга осталась сидеть, раздумывая: а какие у нее три желания? Разгладила подол рубахи, обвела ногтем вышитого краба, спинку ему почесала. В голову ничего не приходило.
Как все просто было раньше! Разглядывала карту с узелковой плотностью, решая: может, сюда податься? Крупный город, красивый, богатый. Или обосноваться на побережье? Чуть дальше к северу от родной деревни, там для вейна работы больше. А то, забросив книги, гадала на суженого, и обдавало жаром предчувствие встречи. Казалось, только выйдет за ворота – и вот он! Чайкам завидовала, но без горечи – сама полетит.
А теперь сидит на старой лодке и с места тронуться боится. Хорошо мечтать, когда отъезд из монастыря кажется чем-то далеким, ведь на Хельгиной памяти никто не уходил. Пока разом не исчезли Егор и Юрка.
Сгорбившись, обхватила колени руками. Прохладный воздух забрался под воротник и растекся по спине, трогая позвонки. Звонница замолчала. Обойди сейчас берег, никого не найдешь, все в церкви. У всех радость: снова отец Михаил служит, поднялся с постели.
Хельга, перегнувшись, запустила пальцы в гальку и нашарила плоский камешек – серый, с обточенными краями. Поперек шла белая полоса, как дорога, перекинувшаяся от края до края. Приметившись, Хельга пустила «блинчик». В этой забаве ей трудно было сыскать равных, но сейчас рука дрогнула, и камешек канул в воду после второго прыжка. Вспомнилось – в который раз! – как стояла в прохладном сумраке оврага, решая: показалось, нет? В ту, штормовую ночь точно крюком подцепило ребра, а сейчас лишь царапнуло. Отмахнулась бы – очень не хотелось признаваться Михаилу Андреевичу, что не сняла маячок! – но Юрка с Егором в классе не появились, и потом найти их не смогла. Вот и отправилась…
…Дверь в кабинет настоятеля оказалась запертой. Хельга настороженно обернулась – ей почудилось за спиной какой-то движение, – но никого не заметила. Постучала, сначала робко, потом, разозлившись на себя, решительнее. Нет ответа. Странно, обычно в это время отец Михаил у себя. Снова тронула костяшками дерево, и вдруг услышала голос – чужой, сочившийся насмешкой, непочтительный. Кто это там?
– Отец Михаил! – крикнула погромче. – Вы мне нужны! Откройте, пожалуйста!
За дверью замолчали.
Хельга прикусила губу. Как бы ни был занят настоятель, он бы все равно откликнулся.
– Я же знаю, что вы там, отец Михаил! Я слышу!
Вдруг сдавило шею, и пол мягко просел под ногами, глаза заволокло чернотой.
– Открывай, – прошелестело. – Это я.
Хельгу втолкнули в кабинет – обостренное чутье вейны угадало запах чернил, бумаги и лампадного масла.
– Чуть весь монастырь не подняла, тварь-девка.
Хватку немного ослабили, и муть в глазах начала проясняться. Хельга увидела у себя под носом чужое волосатое запястье. Не раздумывая, вцепилась в него зубами.
– Дрянь!
Тяжелый кулак ударил по голове.
– Прекратите! – прогремел голос отца Михаила.
Хельгу усадили в кресло, больно придержав за плечи.
– Не ори.
Она проглотила готовый вырваться крик.
В кабинете распоряжались трое чужаков. Тот, который поймал ее в коридоре, держался за спиной, и Хельга не могла его рассмотреть. Еще один, с длинными светлыми волосами, стоял у запертой двери, ведущей к узлу. Самым страшным был третий – он держал нож у горла Михаила Андреевича.
– Значит, сбежал?
– Да. К моему сожалению, такое случается. Не все дети готовы принять ту участь…
– Хватит! – перебил «страшный». – Ключ.
Лезвие плотнее прижалось к шее настоятеля. Морян-покровитель!.. Вдруг плеснула ряса, точно крыло. Вскрикнул чужак, упав на колени. Михаил Андреевич оказался возле кресла – сквозняком пахнуло, – и за спиной никого не стало. Мимо пролетело что-то тяжелое, ударило священника по голове. Брызнуло, крупные капли упали Хельге на лицо, и она завизжала.
Очнулась, лежа на полу. К щеке подтекала черная лужа, и Хельга чуть снова не заорала, но ее стукнули между лопаток:
– Молчи!
– По горлу ее, и все.
Ой, мамочка!
– Не надо. – Кажется, это сказал светловолосый. – Я сделаю все намного быстрее, если меня не будут отвлекать… трупы.
– Я думал, лекари к мертвякам привычные.
– Не к таким.
Дверь в комнату с узлом была распахнута. Светловолосый стоял там и водил по воздуху ладонями, словно пытался что-то нащупать. Хельга осторожно повернула голову в другую сторону. Черная лужа подтекла ближе и странно пахла. В ней валялась чернильница, и девушка сообразила: это не кровь. Выдохнула с облегчением. Подбородок скользнул по крашеному дереву, еще чуть-чуть, и она увидела настоятеля. Михаил Андреевич лежал ничком. Седые волосы на три пальца выше виска слиплись красными прядями, с них капало на пол, растворяясь в чернильной луже. Хельга зажмурилась и торопливо прочитала молитву.
