Читать книгу "Вейн"

Гран-обгер быстро заговорил через переводчицу:

– Меня не интересует, похож или нет. Говори точно: он?

Женщина оставила сумочку и прижала руки к груди. Густо накрашенные глаза округлились.

– Но я же не рассматривала, господин гран-обгер! На что мне мальчишка-то? Ну, жили б они тут подольше, может, запомнила бы, а так? Ошибусь, с меня же и спросите.

Гран-обгер раздраженно отмахнулся, и женщина ушла, мазнув Егора по колену платьем. Он узнал ее по жесту и жалобному голосу: «Ну что я сделаю, если с базы не присылают?» Гарнизонная буфетчица Мрица. Мальчишками она действительно не интересовалась, а те поглядывали на нее тайком. Слухи про Мрицу ходили определенного толка, и нет-нет, да являлась она в таких снах, что наутро и вспомнить стыдно, и забывать не хочется.

– Дальше врать будешь? – спросил гран-обгер.

Равнодушно озвучила вопрос переводчица.

– Я не вру. Меня зовут Сержик Ладанавель. Я не знаю никакого подполковника.

Офицер посмотрел на Геру.

Егора ударили по затылку. Перед глазами вспыхнули черные пятна, и сияющее солнцем окно поплыло вверх.

Юрка выкатил мяч на исходную, разбежался и пнул. Гулко отозвалась школьная стена, и мяч по крутой дуге отлетел в изломанные кусты. Его светлый бок был еле заметен в сумерках.

– Ну и хрен с тобой.

Запрокинул разгоряченное лицо к небу. Над кромкой леса, в той стороне, где узел, проступили бледные звезды. Вот где черти носят Натадинеля? Дома сидит, с мамочкой чаи гоняет? Мерзкая мысль скользнула и ушла. Не такой человек Егор, он бы вернулся.

Юрка побрел к интернату. Ветер подталкивал в мокрую спину, заставляя вздрагивать. Ухнула тоскливо птица.

На крыльце помедлил и оглянулся на дорогу. Пусто.

Нарочито громко топая, Юрка поднялся на второй этаж. В спальне густилась темнота. Серебрилась ветровка, висевшая на спинке кровати. Надел ее, и сразу стало теплее. Помыкался из угла в угол, сел на подоконник. Ветер усиливался. Метались по опушке тени, обманывая – все чудилось, идет кто-то. А если нагрянут зейденцы? Юрка поежился и сунул руки в карманы. В правом неожиданно нащупал плоскую железку. Вытащил. На ладони лежала бирка, с которой никогда не расставался Егор. Буквы теперь читались: «О. В. В. К. У. Натадинель В.». Что за ерунда? Почему он ее оставил, да еще в чужом кармане? Подарок? Выругавшись, Юрка опустил бирку обратно. Не нравятся ему такие подарки. Уж больно на прощальные смахивают.

Спал он урывками. Потрескивало, поскрипывало старое здание, и казалось, что внизу ходят. Под утро Юрка не выдержал, взял фонарик и проверил первый этаж. Руки тряслись – луч метался по стенам. Никого, только скреблась под полом мышь.

Рассвет он встретил, глядя в окно.

Подсыхала роса, поднимаясь еле заметным парком. Блестели осколки стекол перед школой. Толковала кукушка – редко, с расстановкой. Загадывать, сколько ему жить осталось, Юрка не стал, но «ку-ку» отсчитывал. Дойдя до тридцати, решительно слез с подоконника. Все, хватит! Он идет в город.

В гардеробной подобрал штаны и черную футболку со шнуровкой на вороте. Обувь… Пошевелил задумчиво пальцами. Ладно, кроссовки такие грязные, что и не разберешь, чьего производства.

Карту, фонарик, нож и компас с чужими буквами Юрка запихал в вещмешок и унес подальше в кусты. Там же спрятал арбалет и обе куртки, забросав сухими ветками. Но прежде вынул из кармана Егорову бирку и надел, опустив прямоугольную железку под футболку.

Проселок вывел его к пустынному шоссе. Если верить карте, то дальше направо. Пошагал под неумолчный стрекот кузнечиков. Шелестели осинки. Топтались на проводах вороны. Тени от столбов косо перечеркивали дорогу.

Вскоре Юрка увидел обожженный остов автобуса. Тот лежал на обочине, выставив закопченное днище. Обошел и заглянул через пустоту на месте лобового стекла. Убитого водителя, про которого рассказывал Егор, конечно, не было, но все равно продрало ознобом. Постоял, засунув кулаки в карманы чужих брюк.

Может, он бы и повернул обратно, но услышал далекий механический гул. Быстро присел, прячась за искореженным автобусом. Со стороны города приближалась колонна. Впереди шел мотоцикл, за рулем сидел военный в серой форме. В люльке – автоматчик. Взбило ветром пыль из-под колес, швырнуло в лицо. Тяжело прокатили крытые брезентом грузовики с деревянными бортами. Совсем как их старенькие «ЗИСы», только крылья угловатые. Замыкающим пристроился еще один мотоцикл.

Юрка облизнул губы с приставшими песчинками и сплюнул. Он не знал, откуда вдруг родилась такая ненависть – из рассказов Егора или из собственного страха, – но решительно поднялся и зашагал в противоположную от узла сторону.

Когда на горизонте показались первые строения, свернул на тропинку, одну из многих, убегающих от шоссе через березовый лесок. Подумал дедовой присказкой: береженого бог бережет. А вдруг на въезде КПП и потребуют удостоверение личности?

Окраина пшелеского города оказалась похожей на Рабочий поселок. Такие же одноэтажные дома со ставнями и печными трубами. Выбоины на дороге засыпаны шлаком. В палисадниках цветут мальва и ноготки. Вон колонка знакомой конструкции, на проволоке болталась вырезанная клином деревяшка – подтолкнуть под железную петлю, чтобы придавить рычаг. Правда, не было видно антенн и сараи чаще покрывал не шифер, а толь. Тишина стояла непривычная – людей не слышно, собаки молчали.

Юрка долго шел пустынной улицей, пока между одноэтажными домами не стали попадаться здания покрупнее: промтоварный магазин с заколоченными окнами, пекарня, какое-то управление. Сразу после него начался высокий забор; по ту сторону слышался грохот, точно роняли листы железа. Пахло техническим маслом. В конце забора обнаружилась остановка. В тени навеса сидела бабка, выставив на перевернутый ящик кружку. Рядом – ведро, прикрытое тряпкой. Увидев Юрку, бабка сказала:

– Бери утрешнее. За три менки до краев налью.

– У меня нету, – ответил, растерявшись.

Хорошо, что вчера говорили с Егором на пшелесском: чужие слова легко соскользнули с языка.

– Давай ихними хельдами, за пятерку. Дешевле, чем на рынке.

Юрка чуть по лбу себя не хлопнул. Ну, конечно! Если верить книгам, в дотелевизионную эпоху основным источником информации служили базарные слухи.

– Скажите, а как на рынок пройти?

– Думаешь, там выгоднее сторгуешь? Вряд ли.

– Да нет, я так…

Бабка махнула:

– До угла Полесской и направо.

Закончился частный сектор, потянулись двух– и трехэтажные дома. Проехал дребезжащий автобус, натужно кашляя на взгорке. Обогнала девушка с пустой корзиной. Может, за покупками? Юрка пристроился следом. Тут стало многолюднее, и девушка не обращала на мальчишку внимания. Шел за ней долго, а потом увидел военных. Они были в черной форме, блестящих сапогах и пилотках с серебристыми кантами. У одного на шее висел автомат. Местные торопливо сворачивали с дороги. Спохватившись, Юрка тоже отступил. Зейденцы прошли, по-хозяйски перегородив тротуар. От них резко пахло одеколоном. Юрка перевел дыхание и огляделся в поисках девушки с корзинкой, но та уже исчезла.

Спрашивать дорогу еще раз боялся – вдруг прицепятся, кто такой, да откуда, – и какое-то время метался наугад. Сменялись кварталы, неотличимые друг от друга – пыльные, жаркие, заросшие акацией. Юрка устал и хотел пить. Он почти решился остановить прохожего, но тут наперерез из арки вышли две женщины. Молодая несла на локте пальто с лисьим воротником. Лицо у нее было расстроенным. Та, что постарше, говорила:

– Ничего, дай срок, еще лучше тебе справим. Что делать, жить как-то надо.

Юрка пошел за ними.

Рынок начинался со стихийного торжища – товар выставляли в ведрах, выкладывали на ящики, а то и просто на землю, подстелив рогожу. Сидела бабка с мешком тыквенных семечек. Рядом шустрый малый передвигал по дощечке колпачки. Постукивал деревянный шарик. «Наперсточник», – хмыкнул про себя Юрка. За суетливыми руками следили двое мальчишек и парень постарше, этот все трогал заколотый булавкой пиджачный карман. Дальше пристроилась гадалка. Разложив на цветастом платке карты, она толковала что-то девушке в ситцевом платье. Девушка сидела на корточках, собрав у щиколоток подол, и неотрывно смотрела на потертые картинки. Тощий пацан продавал самодельные зажигалки, к ним приценивался мужчина в засаленной кепке.

– Ну-ка, – услышал Юрка и оглянулся.

К наперсточнику подошли трое – в новых сапогах, хороших рубашках. За спинами у них висели винтовки, а повыше локтя белели повязки с молниями.

– Давай, ставлю, – сказал один и положил на ящик помятую красно-синюю купюру. – Чего застыл, крути!

Тот, что помоложе, запустил лапу в мешок с семечками.

– Цыц, бабка! – шикнул лениво.

«Полицаи», – вспомнил из книжек Юрка и торопливо нырнул в толпу.

Людской поток притиснул его к прилавкам. Что тут только не продавалось: поношенная одежда и обувь, овощи, катушки с нитками, деревянные ложки и жестяные подстаканники, свечи явно не заводской отливки. Соль, завязанная в крохотные тряпочки. Мука – по полстакана. Гречка и перловка на вес. Странные темные лепешки поштучно. Торговала ими старуха в мужском жилете поверх платья. Юрка разобрал из ее выкриков, что лепешки из пырея, и удивился – это же трава. Но расходились они бойко, за менку старуха давала пару. Между рядами ходили покупатели, многие с вещами, выменивая их без денег на еду. Юрка напряженно прислушивался, пытаясь перестроиться на чужой язык, и вскоре уже понимал свободно.

– …постирала, он и дал консерву. Чего не взять-то? А Венька мой нос крутит, не буду есть, и все тут!

– …девять пробило, я уж думала…

– Эй, паря, карман береги!

– …новый. Два раза всего надел. Вот, и подклад целый. Ты глянь.

– Свели корову, изверги.

– …аккурат у Седой балки. Генерал ихний ехал, его подчистую разнесло. Одна фурага осталась, на елку ее закинуло.

Юрка остановился и сделал вид, что разглядывает выложенное на ящик барахло: винтики, ржавые гвозди, шарикоподшипники, ключи без замков. Старик, что предлагал это, говорил парню лет восемнадцати:

– Сунулись в лес, а их из пулемета. Вот так.

– Дед Пегаш, а ты не брешешь?

– Тьфу на тебя! Не хочешь, не верь.

Парень придвинулся ближе.

– Да мне ж не просто так, я уйти хочу, понимаешь?

Дед цыкнул на него и посмотрел на Юрку.

– Берешь чего?

Юрка мотнул головой.

Он бродил до вечера, глотая слюну, когда доносились запахи съестного. Много что услышал: про комендантский час, расстрелы в Белом карьере, хамство расквартированных солдат, какую-то Мрицу, которую снова возили в комендатуру, и что «девка догуляется, вернутся наши, ноги-то ей повыдергают». Но про сына подполковника Натадинеля – ни слова.

Из города выбрался уже в сумерках. Как шел обратно, не помнил. Ноги гудели. Подташнивало от голода.

Окна интерната отражали ночное небо, и Юрка плюнул с досады. Он все-таки надеялся, что Егор вернулся. Постоял, прислушиваясь: может, Натадинель внутри, но боится зажигать лампы? Нет, тишина, только лес шелестит. От холодного ветра кожа взялась гусиной шкурой. Юрка переступил и вздрогнул от резкого звука – под кроссовкой хрустнул сучок. Крикнула птица, метнулась тенью над головой.

Заходить в темное здание было страшно.

Юрка обошел строение, держась поближе к опушке. С трудом нашел тайник. Стараясь не шуметь, раскидал ветки и сразу же натянул ветровку, застегнув «молнию» под горло. Теплота начала медленно обволакивать тело. Юрка оглянулся на интернат и решил: переночует здесь.

Поужинал пловом из банки. Сунул мешок под голову, укрылся Егоровым камуфляжем и моментально уснул, как провалился.

Глава 24

Хельга смеялась. Прибой бросался к ней, словно пес, встретивший любимого хозяина, тянулся пенным языком к лицу, урчал и скребся у ног. Рубаха и штаны у девушки намокли. Дан поежился, глядя на поморку: вода была ледяной. В здешних краях уже наступила осень, и низкорослые деревца обметало желтым. Низко висящее за спиной солнце почти не грело.

– Твои шуточки? – спросил Дан.

Хельга непонимающе посмотрела на него. Капли дрожали на волосах и ресницах, блестели на коже.

– Ты же хотела море. Нарочно сюда привела?

– Нет, это ты хотел того человека! – рассердилась Хельга.

Вейн глянул вверх, на деревушку, лепившуюся к каменистому берегу. От нее к воде спускалось множество тропок, начинаясь у каждого подворья.

– Пойдем. – Он примирительно обнял Хельгу, но девушка вырвалась и первая легко взбежала по склону.

Поселение было из тех, в котором долгое время жили одной думкой – прокормиться – и не замахивались на большее. Однако в последние годы начали богатеть: дома подновили, кое-где высились новые срубы. Пахло рыбой – свежепойманной, соленой, копченой – и древесиной.

Крепкая молодуха в такой же, как у Хельги, рубахе улыбнулась Дану. Проклюнулись на щеках ямочки, блеснули крупные зубы. На могучем плече девахи лежало коромысло. Ведра плыли над землей, не роняя ни капли.

– Вечер добрый. Не подскажете, где постоялый двор? Или, может, кто переночевать пустит?

– А наверх идите, – певуче ответила молодуха и махнула рукой вдоль улицы. – Дядька Стешен гостей принимает. Крашену вывеску увидите.

– Благодарю.

Хельга фыркнула, когда Дан учтиво наклонил голову.

Улица карабкалась в гору, плавно заворачивая вдоль берега. Было шумно – с полдесятка мужиков разбирали старую избушку. Рядом высился новый дом, на крепком фундаменте, с четырьмя окнами по фасаду. Мужики с любопытством посмотрели на пришлых и громко обменялись мнениями:

– Не купцы.

– А кто, дядька, вейны?

– Ну, особливо баба.

Мужики заржали, и Хельга раздраженно прошипела:

– Вот так и у нас. Братья насмехались, а отец за ремень хватался, дурь из меня выбить. Даже просватать хотел куда подальше. Где не спрознали еще, что дочь у него полоумная.

Вывеска, намалеванная в два цвета – желтый и зеленый, – виднелась издалека. Она заманивала жареной рыбиной и пышно взбитой подушкой.

– Стол и постель, – вслух расшифровал Дан.

Вошли в полутемный зал, переделанный из горницы и спальни – сохранились каменные выступы, бывшие когда-то стенами, и возвышение, на которое поморцы стелют перины. Сейчас помост закрыли плетеными ковриками, а посреди комнаты поставили два стола с длинными лавками. По ту сторону печи кто-то громыхал чугунками.

– Хозяин! – позвал Дан.

Вышла костлявая баба в переднике поверх расшитой рубахи и кивнула на открытый погреб:

– Сейчас вылезет. Ужин? Комнату?

– Пока только ужин, – сказал вейн, опуская мешок на лавку.

В подполе закряхтели и забрякало. Сначала появилось ведро со свеклой, потом выбрался трактирщик. Он близоруко сощурился на гостей.

– Здравствуйте, люди добрые. Млашка, чего стоишь оглоблей? Шевелись, живее!

Сели. Хельгу Дан задвинул в угол, между собой и дверью положил арбалет.

Хозяйка брякнула на стол сковороду – золотистые бока рыбешек едва проглядывали сквозь толстый слой взбитых яиц. Принесла круглый хлеб и, прижимая к груди, отрезала пару ломтей. Выставила миску икряных лепешек, к ним плошку со сметаной. На запахи прибежала кошка, мазнула полосатым боком по ногам. Хельга спустила под лавку рыбью голову, и оттуда послышался хруст.

Дядька Стешен притащил три кружки с пивом, устроился напротив. Аккуратно схлебнул пену.

– Что, гостей у вас много бывает? – начал Дан беседу, сплевывая в ладонь косточки.

– А то! Как позапрошлый год узел нашли, так и пошла торговлишка. Свежую рыбу, только из сетей да на стол – кому не понравится? А коли у мужика деньги завелись, чего их в хорошей компании не потратить? Не смотри, что сейчас никого, по закату соберутся. А из чужих всего один парень, он с Ишкой в море. Любопытно ему, вишь, – трактирщик сказал так, что осталось непонятным: одобряет он или удивляется.

– Вейн?

– Он самый. Да и вы, гляжу, люди расхожие.

Хельга притулилась к стене, ее разморило от тепла и пива. Мягко вскочила на лавку кошка, полезла к девушке на колени.

– Может, комнату приготовить? – спросил хозяин. – Умаялась женка.

– Посидим еще.

Снова вспенилось до краев в кружках. На смену жареной рыбе появилась копченая. Медленно угасало за окном солнце. Дядька Стешен трепался, не умолкая.

Хлопнула дверь.

– Во, Ишкин подельник вернулся, – сказал хозяин. – Сильный парень. Давеча у кума Вареша хряк сбежал: выломал загородку да деру. Мы…

Вейн глянул через плечо – и вскочил.

– Игорь! Ну, Шэтова задница!

Менестрель с размаху влепил ладонь в ладонь Дана.

– Легок на помине! Тебя недавно искали.

– Кто?

– Парнишка, который с тобой до Бреславля шел. Юрка.

Встрепенулась Хельга, сонно моргнула. Пригревшаяся у нее на коленях кошка недовольно дернула хвостом.

– Какое совпадение, – сказал Дан. – Я его тоже ищу.

Куртка отсырела. Юрка двинул локтем, сбрасывая потяжелевшую ткань, и на него обрушился дождь из холодных капель. Роса густо осела на листьях и траве, намочила вещмешок, скопилась в пустой банке из-под ужина. Пронизанный солнцем воздух колыхался от испарений. Побеленные стены интерната отливали розовым, и сейчас, при свете, он вовсе не казался зловещим.

Юрка выволок из кустов мешок и распустил завязки. Так, хлеба всего две булки. Полуфабрикатов три коробки. Подержал контейнер с нарисованным на крышке гуляшом и сунул обратно. Надо поискать в гардеробной куртку или свитер, чтобы сменять на базаре.

Дорога, размеченная ориентирами – поросший соснами холм, сгоревший автобус, – показалась короче. Несколько раз пришлось отсиживаться, пропуская транспорт. Даже телегу, которой правил мужчина в штатском, Юрка на всякий случай переждал в осиннике.

В городе заплутал и на рынок добрался только к полудню, подойдя к нему с другой стороны. Тут торговали битым кирпичом и предлагал услуги печник. На земле лежали лопаты, самодельные грабли, плетеные корзины. Пахло горячим железом от будки лудильщика. Блеяла на привязи коза.

Юрка углубился в ряды, по примеру многих вывесив на локоть свитер. Прилавки тянулись длинными улицами, изредка их прореживали короткие переулки. В одном конце продавали молоко и творог, в другом – шали и валенки к зиме. За хлеб просили дорого, морковка шла пучком по три штуки. Возле запертого управления двое парней били карманника, никто не вмешивался. Пахло помидорами, чесноком и петрушкой. От кружения в толпе у Юрки рябило в глазах, и вскоре начало казаться, что он не уходил отсюда со вчерашнего дня.

– На что меняешь? – Цепкие руки дернули свитер.

– На еду.

– Уж ясно, что не на брильянты! Вот, бери. – Тетка вытащила из кошелки пару серых пирогов, каждый чуть больше Юркиной ладони. – Этот с капустой, тот с яйцом и луком.

– И все?! За свитер?

– А тебе чего надо? – Тетка, ругаясь, сунула пироги обратно. – Ты смотри, нос воротит! Один он на базаре стоит! Да я сейчас три таких сторгую.

– Подождите! Давайте.

Пироги были теплые, Юрка проглотил их махом. Есть захотелось еще сильнее.

Солнце, припекавшее с утра, спряталось за сизыми облаками. Подул холодный ветер. Юрка толкался тут больше четырех часов, и все без толку. Говорили много – тихо, понижая голос, или громко, не стесняясь, – но никто не упоминал Егора Натадинеля. В голове гудело, мешались русские и пшелесские слова, Юрка уже не понимал, на каком языке он думает.

Боясь примелькаться, выбрался из толпы и обогнул рынок по ближайшей улочке. Здесь теснились двухэтажные дома, между которыми прятались дворики, заросшие акацией и тополями. В одном из дворов девушка снимала белье, поглядывая на хмурое небо. В другом пацан лет десяти колол дрова, по-мужицки хекая. В третьем Юрка заметил качели – шину, подвешенную на цепях к тополиной ветке.

Сел, легонько оттолкнулся носком. Шумели над головой листья. Один, пожелтевший с краю, медленно спланировал на колено. Юрка стряхнул его и вбил пяткой в землю.

Это нереально – найти Егора. Бессмысленно вот так мотаться по городу.

Закрыл глаза и прислонился виском к холодному железу. Поскрипывал сук. Пахло стружкой и мокрым деревом. Воздух перед дождем загустел так, что стало трудно дышать.

– Мальчики не плачут, – услышал Юрка. Моргнул мокрыми ресницами.

В нескольких метрах от него сидел на корточках малыш в зеленом комбинезоне.

– Я не плачу, – откашлявшись, сказал Юрка.

– Тогда поиграй со мной.

– Не сейчас. Мне нужно идти.

Вот только – куда?!

Неохотно, помаленьку начинался дождь, то рассыпаясь пригоршнями, то затихая. Половина прилавков уже опустела. В поредевшей толпе на Юрку поглядывали с подозрением и придерживали карманы. Он дошел до телеги, на которой перебирали капусту две женщины. Чистенькие кочаны укладывались в корзины; грязные, поломанные листья падали в мешок.

– Помочь?

Тут было бойкое место, на выходе.

– А и помоги, – откликнулась хозяйка. – Только вилок не получишь, а этих, – она показала на листья, – этих дам.

Юрка встал с левой стороны, так, чтобы люди проходили за спиной. Придвинул к себе пустую корзину. Мокрые кочаны скользили в ладонях.

Женщины, сначала понизившие голоса, теперь говорили громче:

– Золовка к тетке Даре шла, жакет перешить, и как раз на площади оказалась. Клянется, был у подполковника мальчишка, жена после привезла. А он или нет…

Юрка настороженно прислушался.

– Станут разбираться, им бы только вздернуть!

– Не скажи. Зачем тогда десять дней ждут? – Женщина обтерла о фартук грязные руки и прикрикнула: – Эй, парень, ты хорошие-то листья не дери! Я еще погляжу, как за работу платить!

Юрка вздрогнул, чуть не выронив кочан.

– Извините.

– Ве-е-ежливый, – с насмешкой протянула хозяйка и снова повернулась к подруге: – Я чего боюсь, мой бы завтра на площадь не утек. Зацапают дурака. Давеча сунулась за штанами, в стирку, а в кармане патроны. В лесу, говорит, нашел! Велела дома сидеть, да разве послушает. Что мне его, полторы недели под замком держать? Придумали тоже: мальчишку на погляд таскать, лишние муки. Скорее бы… Ох, что я говорю, прости, Господи! Повесят же парнишку. Хотя столько дней смерти дожидаться…

Юрка швырнул кочан в телегу и бросился к выходу. Закричала за спиной женщина.

Малыш в зеленом комбинезоне не ушел. Он занял место на качелях и, изогнувшись, точно червяк, пытался дотянуться до земли. Увидев Юрку, обрадовался:

– Теперь ты со мной поиграешь?

– Не могу! Слушай, где у вас площадь?

– Какая? Возле парка?

– Наверное, не знаю. А парк далеко?

– Не-а. Вон туда, где дом с перилами. И бочка с квасом. А на площади воздушные шарики. Не каждый день. А в парке сахарная вата и карусель. Мама говорит: потом пойдем. И все потом и потом.

– Спасибо!

«Домом с перилами» оказался двухэтажный магазин с широким крыльцом, огороженным кованой решеткой. Пробежав мимо, Юрка углядел в переулке желтую бочку, вместо одного колеса у нее были подложены кирпичи. Свернул и через арку попал на проспект. Дома по обе стороны стояли высокие, с лепниной на фасадах. Слышалась бравурная музыка. Юрка пошел на звук и вскоре очутился на площади. Марш бил из громкоговорителя, подвешенного на столбе. Слева высилось серое здание, расцвеченное зейденскими флагами. Перед крыльцом стояла черная машина.

Площадь упиралась в парковую решетку, и деревянный помост приладили прямо к ограде. С поперечной балки свисала петля.

От музыки заложило уши. Беззвучно отлепилась от крыльца машина, пересекла площадь и выкатила на проспект. Мелькнул профиль, увенчанный фуражкой с высокой тульей. Неслышно давя каблуками брусчатку, прошагал патруль. У овчарки свешивался язык. Она настороженно шевельнула ушами, глядя на мальчишку. Солдаты не обратили на него внимания. Юрка тряхнул головой, и звуки вернулись: застучали сапоги, послышалась гортанная речь. Громко протарахтел мотоцикл.

Юрка снова посмотрел на виселицу и повернулся к ней спиной. Он придет сюда завтра.

Город долго не выпускал, путая в лабиринте улиц и переулков. Шли мимо люди, лица почти у всех были тусклыми. Несколько раз встречались патрули. Юрка стискивал кулаки до боли в костяшках, провожая их взглядами.

Если правда все, что пишут в книгах про войну… Если Егора арестовали и допрашивают…

По дороге к интернату накрыл дождь. Его шум заглушал все окрест, и пришлось сойти на обочину, в заросли борщевика. Юрка на ходу пропускал толстые стебли между пальцами и, обжигая ладонь, срывал белые зонтики. Тяжелые капли молотили по спине. Скользила под ногами земля, липла на кроссовки.

Ну почему, почему Егор ушел один?!

– Скотина! – выругался Юрка.

Взмахнул рукой, удерживая равновесие, но не устоял и упал коленями в грязь.

– Достало уже!

Сколько можно хоронить? Маму, деда, бабушку…

– Не хочу! – крикнул, задрав голову к небу, Юрка. – Хватит!

Дождь слепил глаза и затекал в рот. С волос капало за шиворот.

Юрка поднялся, вытер лицо грязной ладонью. Бирка холодила тело под футболкой.

Тучу гнало к городу, и чем ближе становилась свертка на проселочную дорогу, тем тише делался ливень. После поворота вовсе иссяк, лишь вдалеке слышался шум. Вскоре под ноги легла сухая земля. Юрка, зябко вздрагивая в мокрой одежде, прибавил шагу. Уже виднелся интернат, когда невнятный шум за спиной стал громче и превратился в мотоциклетный треск.

Сначала метнулся к дому, опомнившись, бросился в кусты. Запутался в ногах мяч, подсекая, и Юрка грохнулся на колючие ветки. Перекатился на живот, распластался, вжимаясь в прелые листья.

Один мотоцикл тормознул возле интернатского крыльца, другой, оставляя в воздухе сизый след, объехал двор кругом. Зейденец, сидящий в люльке, вскинул автомат и выпустил очередь по школьным окнам. Загремело что-то внутри. Юрка уткнулся лицом в землю. Закололо под лопаткой, там, где у Егора бугрился след от пули.

Тишина – заглушили моторы. Чужая речь, не разобрать слов. Юрка осторожно приподнял голову. Трое солдат входили в интернат, четвертый остался сидеть на мотоцикле, свесив ноги на одну сторону. Курил, поглядывая на лес. Автомат лежал рядом.

У Юрки занемело неловко вывернутое плечо, и снова, как тогда, в ельнике, задергался уголок обожженного глаза. Почесать хотелось – невыносимо!

Наконец вышли те трое. Они загрузили в люльку узлы и направились к школьному зданию. Протопали так близко, что у Юрки сперло дыхание.

Вернулись зейденцы быстро, без добычи. Водитель выкинул окурок и оседлал мотоцикл, готовясь газануть. Сказал что-то, показывая на серое небо. Юрка обмяк и уткнулся лбом в согнутую руку. Пересохшие губы касались мертвых листьев.

– Шехен!

– Пассен их!

Закричали, затопали. Юрка вскинулся – и застыл, упираясь в землю растопыренными пальцами. Солдаты нашли мяч. Один ловко вел его по поляне, не давая перехватить. Двое других нападали с боков, третий мельтешил спереди. Юрка осторожно лег и втянулся подальше в заросли. Мяч крутился между ногами. Удар – шлепнулся об угол школы, срикошетил и с треском влетел в кусты. Послышались досадливые возгласы. Мелькнули – руку протяни, дотронешься! – грязные сапоги. У Юрки свело судорогой икры. Бежать?.. Нет, замереть, слиться с землей!.. Носок пошевелил ветки, зашуршали над головой листья.

Что-то крикнули со двора, кажется, торопили. Тот, что шарил в кустах, огрызнулся и нехотя вылез. Рыкнул мотоцикл, присоединился второй. Гул наполнил воздух и стал удаляться.

Юрка перевернулся на спину, уставился невидящими глазами в небо за перекрестьем веток. Подрагивали пальцы. В горле сухо хрипело, дыхание прерывалось кашлем.

Даже тут, в центре деревни, слышался голос моря и чувствовался его запах. Или просто воняла рыба, развешенная под стрехой?

Солнце било в крохотное оконце, очерчивая силуэт Хельги.

– Я же сказал, вернусь за тобой, – сердился Дан, натягивая штаны.

Он не выспался и чувствовал себя выжатым, точно провел через узел минимум троих.

– Обманешь!

У Хельги распухли губы и залегли под глазами густые тени. Спутанные волосы падали на лицо.

– Тьфу ты! Ну нельзя со мной дальше!

– Я возьму твой след!

Дан некстати подумал, что в ярости поморка так же хороша, как и в страсти. Крякнул, затягивая пояс.

– Детка, у меня есть дело, которое нужно закончить. Ты будешь мешать.

– Я не детка!

Вейн наклонился поцеловать, но Хельга увернулась.

– Будь умницей. Я вернусь.

– Ты обманешь, – тоскливо повторила девушка.

– А хоть бы и так, велика потеря! Присмотришь рыбачка посимпатичней, окрутишь…

Сказал – и представилась нахальная, просоленная и выдубленная ветрами рожа, об которую захотелось почесать кулаки. Закончил едко:

– Вон, целая деревня, только выбирай.

Шэт! Хельгина рука взметнулась так быстро, что Дан со своей хваленой реакцией не успел перехватить. Ногти полоснули по щеке.

– Проваливай! – крикнула Хельга. – Но помни, ты обещал!

Вот и пойми этих девок!

– Деньги, – на кровать упал тяжелый мешочек. – Здесь останешься, так на пару месяцев хватит. Нет, спусти на обновки и возвращайся в монастырь, я туда приду.

Он думал, Хельга швырнет кошель ему в морду. Но девушка по-хозяйски взвесила мешочек в руке.

– Мало на обновки-то. Тут подожду.

Поцеловал ее крепко, до боли в губах. С трудом отлепил пальцы от горячей кожи.

– Что же ты со мной делаешь, ведьма морская!

Выходя, оглянулся. Хельга потерянно смотрела ему вслед, и вейн торопливо переступил порог.

Игорь ждал в обеденном зале. Сидел за столом, подперев кулаком голову, и сверлил мрачным взглядом тарелку. Уха в ней остыла, подернувшись пленкой.

– Горячо простились, – заметил менестрель.

Дан тронул щеку. Царапины пощипывало.

– Ну, идем? Или ты прирос к этой лавке?

Игорь с тяжким вздохом поднялся.

– Ох, мне б еще с полгодика Ядвиге на глаза не попадаться!

…Спустя час с небольшим Дан хохотал, едва не вываливаясь из кресла. Удивленно смотрела красивая темноволосая девочка. Вопросительно заломила бровь страшная тетка, похожая на бабку Яшду из мариужских сказок. Игорь покрутил пальцем у виска.

Дан пытался объяснить, но не мог выговорить ни слова. Шэт все-таки подшутил над ним, да еще как! Вейн Иванцов – единственный, кто знал дорогу, – смылся через периодический узел, и вскорости его обратно не ждали. В крепость соваться опасно – если оттуда ушел Вцеслав, ее наверняка заняли другие. Дану оставался единственный путь: через лес, мимо замаскированного командного пункта.

Облупившаяся скамейка пряталась в кустах. Справа торчал каменный гном ростом чуть выше метра, на его шляпе лежали сухие стручки акации. Слева сквозь ветки и ажурную решетку ограды виднелись кусочек площади и здание с флагами. На фасаде поблескивали часы, стрелкам оставалось немного, чтобы сойтись на двенадцати. Солдаты на ступеньках казались манекенами. Под ногами того, что справа, высыхала лужа, возле левого бродил голубь. Флаги обвисли в густом, насыщенном испарениями воздухе.

Юрка потер лицо руками. Сидел тут уже второй час.

Сменились часовые. Короткие тени прижимались к их сапогам.

Громкоговоритель передал сводку с фронта – сначала на незнакомом языке, потом в переводе. Победоносная армия Зейдена продолжала наступление. Пшелес нес сокрушительные потери в живой силе и технике. Сводка закончилась торжественным маршем.