Читать книгу "Вейн"

Часы уже показывали четверть третьего, когда за оградой начал нарастать шум. Юрка привстал. Кажется, сгоняли народ. Но помост не было видно, загородили! Он заметался по тропинкам, плюнув, полез через кусты напрямик и выскочил в парковые ворота. Врубился плечом в толпу.

Виселицу оцепили, по углам застыли автоматчики. Через всю площадь к ней оставался широкий проход.

– …не бойся, вчера же обошлось, – услышал Юрка, проталкиваясь ближе.

Глянул мельком: мужчина успокаивал молодую женщину.

– Ну да, а Перешельского-младшего в комендатуру таскали! – Женщина вытерла распаренное лицо уголком косынки. – Проверь, документы на месте?

– Тут.

Зудела бабка, шпыняя угрюмого деда:

– Нашел короткую дорогу, теперь стой!

Дед отмалчивался.

Переговаривались двое парней:

– …чего ему брехать? Сам видел!

– Да кого, пацан! Другого не нашлось?

– Не скажи, тут расчет: кто на мальчишку подумает?

– А, глянь, везут!

Юрка обернулся: в проходе показался небольшой грузовик. Над кабиной виднелся солдат в серой форме, он придерживал на груди автомат. Еще один притулился к заднему борту.

Громкоговоритель смолк, и стало слышно, как гудит человеческий улей.

Машина добралась до помоста, рявкнула клаксоном и начала разворачиваться. Смялась толпа. Юрку притиснуло к соседу, надавили сзади. Показалось, сейчас хрустнут ребра. Закричала женщина. Задыхаясь, Юрка рванулся в сторону и уткнулся в широкую мужицкую спину. Его обругали.

Грузовик вплотную притерся к помосту и заглушил мотор. С лязгом откинулись запоры, упал задний борт. Возле кабины кто-то возился, пытаясь подняться. Юрка встал на цыпочки и запрокинул голову, но все равно не мог разглядеть.

– Куда лезешь? – зашипел стоящий впереди мужик, пихнул локтем.

Солдат наклонился и вздернул пленного за грудки. Юрке захотелось зажмуриться.

Конечно, это был Егор. Он неловко качнулся – мешали связанные за спиной руки, – но удержался на ногах.

– Лорс! – ткнул зейденец дулом автомата.

Натадинеля заставили влезть на табурет и развернуться к толпе. Юрка сжал кулак, прикусил костяшки. Лицо Егору разбили, левый глаз заплыл. На выгоревшей футболке виднелись темные пятна.

Солдат вытянулся, ловя петлю, и со второй попытки смог накинуть ее Егору на шею. Черт возьми, но не повесят же прямо сейчас?!

– Не наваливайся! – снова пихнул мужик.

Взгляд Егора скользил по людям, и Юрка подался вперед. Крикнул беззвучно: «Я здесь!»

Толпа заволновалась, стиснутая оцеплением. От здания с флагами шел в сопровождении свиты какой-то чин в расшитом серебром мундире. Фуражка у него топорщилась высокой тульей.

Пользуясь суматохой, Юрка придвинулся ближе. «Егор! Ну повернись же!»

Простучали по лестнице сапоги. Гулко отозвался помост.

Зейденский офицер говорил негромко. Надрывался переводчик, стараясь, чтобы слышали все.

– …подполковник Пшелесской армии Вцеслав Натадинель готов послать на смерть единственного сына. Вы думаете, он пожалеет ваших детей?

У Егора презрительно дернулась щека, он оглянулся на зейденца и снова посмотрел на толпу. Внимательно, точно желая понять: верят или нет. И вдруг заметил Юрку. Взгляд – глаза в глаза. «Да! Я здесь!» Две секунды, и Егор отвернулся.

– …предлагаем сдаться. В обмен на его жизнь мы отпустим мальчика. На площади, в присутствии свидетелей.

Егор посмотрел на Юрку и перевел взгляд ему за плечо.

Выкрикивал переводчик:

– …осталось девять дней. По истечении отведенного срока Егор Натадинель будет повешен.

Девять! Больше недели! Но ведь они закончатся и… Юрка подавился кислой слюной.

– Мы не хотим причинять вред мирным жителям. Мы не хотим воевать с детьми. Нас вынуждают отвечать ударом на удар.

Опять или показалось? Взгляд в упор, и тут же за спину. Повинуясь безмолвному приказу, Юрка оглянулся. Лица, запрокинутые к помосту – ненавидящие, испуганные, обозленные, равнодушные, любопытные. У девчонки в сером платке подрагивали губы.

Офицер уходил, солдаты раздвигали перед ним людское месиво. Юрку пихнуло под колени, и он уцепился за чужую куртку. Заплакал ребенок.

– Ой, задавят, задавят! – пронесся женский крик.

Егора выдернули из петли. Со стуком, заставившим Юрку вздрогнуть, упал табурет. Грузовик уже тарахтел мотором. Автоматчик прислонился к кабине и ударил кулаком по крыше. Поехали.

Заколыхалась толпа. Юрку развернуло, и он опять увидел девочку в платке. Она отчаянно тянулась, прижав к груди руки. Сбоку на нее напирал бугай с ящиком инструментов, сзади налегала тетка. Девчонка судорожно дернула головой, и платок сбился. Упала на лицо рыжая прядка. Талка! Ну конечно, она! Юрка заработал локтями, пытаясь пробиться к девочке, но его отпихнули. Шум нарастал, послышались резкие команды. Не всем удавалось вырваться с площади – солдаты выхватывали то одного, то другого и загоняли по сходням в крытый грузовик.

Юрку несло прямо на оцепление.

Выпустили старика, женщину с грудным ребенком, а парня, что шел с ней, оттащили в сторону. Еще одному заломили руки. Юрка втянул голову в плечи, сгорбился. Солдат мельком посмотрел на него – и пропустил.

Повинуясь движению людского потока, Юрка свернул в переулок и там метнулся наперерез к стене. Распластался по ней, встав на цыпочки. Талка! Черт, где она?

Мелькнул серый платок.

Толпа редела – растекалась на перекрестках, втягивалась в подъезды, выстраивалась в очередь у магазина. Девочка шла, не глядя по сторонам. Ветер полоскал авоську с одинокой свеколиной на дне.

У «дома с перилами» Юрка окликнул:

– Талка?

Она испуганно оглянулась.

– Постой! Ты – Талина Карага… тьфу, длинная такая фамилия! А я… пришел с Егором.

Лицо у девочки закаменело.

– Я не знаю никакого Егора!

Неужели обознался? Но так похожа, и рыжие волосы… Юрка торопливо полез за пазуху и вытащил бирку. Положил на ладонь надписью вверх.

– А это ты знаешь?

У девочки вспыхнули щеки.

– Нет!

– Думаешь, с Егора силком сняли и мне всучили?

Молчит.

– Мы были в пустом интернате, потом этот псих один сюда поперся. Надеялся, мать из Лучевска вернулась. А бирку оставил в кармане моей ветровки. Я тебя по фотке узнал, в школе видел. Еще Егор рисовал, он классно рисует. Ну как тебе доказать?

– Так вот почему он назвался Сержиком! – перебила Талка. – А я-то все думала… Но ведь его никто не опознал?

Юрка растерянно пожал плечами.

– Пойдем! – сказала девочка.

Узкая тропинка, зажатая между сараем и штабелем ящиков, привела на зады магазина. Через арку попали в следующий двор, зеленый от кустов акации и сирени. Талка свернула в тупик, закрытый от любопытных глаз кирпичной стеной.

– Здесь не услышат. Скажи… – Она скомкала платок у горла. – Нет, я понимаю, что нельзя, но все-таки… Мой отец – у вас?

– У кого – у нас? – опешил Юрка.

– Да ладно, ясно же, откуда вы с Егором пришли. Я так ждала! Если бы ты знал, как я ждала! Все слушала, что в комендатуре говорят. Они меня совсем не сторожатся, подумаешь, соплячка, пшелесская поломойка. А у меня всегда «отлично» по-иностранному было.

Вот черт, с досадой подумал Юрка. Кажется, она принимает их за партизанских разведчиков.

– Дождалась, – всхлипнула Талка и уткнулась в стену. Плечи ее вздрагивали.

– Эй… Ну ты чего?! Слышь, прекрати! Его же не завтра собираются вешать. Что-нибудь придумаем.

– Что? – резко повернулась Талка. – Ты уговоришь подполковника сдаться? Город возьмете с боем? Знаешь, сколько их тут!

Стянула платок, высвободив рыжую косу, и прижала к губам. Юрке самому хотелось завыть.

– Хватит! – прикрикнул он. – Егор пока живой.

Талка запрокинула голову, удерживая слезы.

– Его допрашивают. Я вчера пол в кабинете мыла, а там кровь.

– Все равно прекрати, – процедил Юрка. – Может, это не Егора.

– Может. Только в Белом карьере уже тридцать человек расстреляли. За укрывательство раненых, за нарушение комендантского часа. А на площади… Сначала повесили тех, кто не успел уйти, ну, из руководства. А потом… – Губы у Талки дрожали. – Родьку Масселя и директора Хрумчика.

– Масселя?.. Их-то за что?!

– За вооруженное сопротивление новой власти.

Юрка потер обожженный висок.

– Егор думал, вас эвакуировали.

– Должны были. Но мы утром на реку сбежали. Никто же не знал… Все уехали, а Хрумчик остался нас ждать. Мама в городе – в гороно документы жгли. Машина обратно уже не вернулась. Мальчишки раненых нашли, спрятали в школе. Я медикаменты принесла, а Стас кричит: «Зейденцы!» Мы бы не успели – лейтенант один еле живой был, – если б не Родька. Он на чердаке засел, оружие еще раньше насобирали, бои же шли. Хрумчик к мотоциклистам вышел, хотел их остановить, но его прикладом. Родька и начал стрелять. Раненым взяли. Через три дня вместе с Хрумчиком повесили. Так избили, что…

Талка замолчала, накручивая платок на руку.

– А ты? Остальные?

– Ушли на старую пасеку. Я вернулась – за маму боялась. А кто-то донес, что папа… Так его нет у вас?

Юрка неопределенно качнул головой, и Талка на пару мгновений отвернулась, пряча лицо.

– В общем, нас забрали. Сначала в комендатуру, а потом всех, ну, семьи комсостава, поселили в одном доме. Утром и вечером отмечаться ходим. Если один не явится, других расстреляют.

– На Егора тоже донесли?

– Не знаю. Но он чужим именем назвался, я слышала.

– Тогда какого хрена его на виселицу приволокли?

Талка смотрела растерянно.

– Я думала, из-за бирки. Там же фамилия. А еще говорят, у самого дома арестовали. Сопротивление оказал.

– Черт!

Юрка привалился к стене и стукнулся затылком о каменную кладку. Значит, осталось девять дней.

– Ты на площадь не суйся, попадешь в облаву. – Талка встряхнула платок и накинула на голову. – Лучше ко мне приходи, будут новости – расскажу. Перевозчиков, двенадцать. Тут недалеко, пойдем, покажу дом. Заодно и комендатуру, где Егора держат.

Цитадель встретила тишиной, как вздохом перед криком. Игорь тронул запястье – браслет на месте. Дан, когда узнал, куда собирается менестрель, постучал себя по лбу. Вполне адекватная реакция. Но что делать, если еще два-три боя, и путь сюда будет заказан? Навсегда.

Игорь нырнул в подземный ход. Тьма – тоже как преддверие, в ней слышно только собственное дыхание. Впереди тусклой звездочкой показался выход. Пора! Кнопка на тыльной стороне браслета, щелкнув, ушла в гнездо.

Свет становился все ярче, и вскоре менестрель вывалился из потемок в жаркий полдень. Посидел, давая глазам привыкнуть. Пока было тихо.

Оскальзываясь на каменных наплывах, Игорь влез в искореженный оконный проем. Раскинул руки, упираясь в края. Справа виднелась подтаявшая башня. Прямо – просевшие остатки стены, за ней простиралась мертвая гладь. Менестрель сглотнул. Он как-то решился отойти на несколько километров от Цитадели и зарекся повторять опыт. Страшнее той тишины никогда ничего не слышал.

– Бросай! Левка, бросай!

Началось.

– Эль-те! Эль! Хей-е!

Игорь спрыгнул на пол. Звучали голоса – один, два, десятки. Менестрель ловил знакомые слова, выбирая известные языки из множества неизвестных. Обожгло запястье. Амулет не подвел, и теперь каждые десять минут он будет кусать холодом, таким свирепым, что покажется пламенем.

Битвы наслаивались одна на другую, и звон клинка, ударившего в щит, сменялся разрывом артиллерийского снаряда. Топот копыт заглушал лязг гусениц. С гулом взлетал самолет, и дрожала тетива, толкнувшая стрелу. Какофония, но если вслушаться, то прорастала сквозь нее жесткая музыка с рваным ритмом. Менестрель отчаянно пытался запомнить хоть несколько аккордов, но руки уже чувствовали тяжесть «АК-74», и солнце взрезало глаза сквозь опухшие веки. Горячий металл. Запах тухлого мяса. Пустая фляжка. Кожа выдублена потом. Гортанные крики: нет, они не предлагали сдаться, они обещали убить быстро, если бросишь оружие. А потом из-за горного пика вынырнул вертолет. Игорь орал вместе со всеми, надрывая пересохшую глотку…

Пульсировал браслет, и в такт ему менестрель вырывался из прошлого. Музыка звучала явственнее, казалось, еще миг – и «схватит» партитуру от начала до конца, но ее перечеркивало свинцовым хлыстом. Подгибались ноги вороного, степь бросалась в лицо. Травяной сок на губах мешался с кровью. А потом Цитадель превзошла себя: Игорь увидел двоих, лежащих неподвижно. Отшатнулся к стене, уверенный, что сейчас коридор затопит сеча и подковы выбьют искры из оплывшего камня. Но нет: лишь тень его скользила следом. Браслет резанул запястье сухим льдом.

Люди были настоящими.

Мужчина упирался затылком в стену, вытянув ноги на середину прохода. Судя по одежде и оружию – воин. Глаза у него закатились, виднелись узкие полоски белков. На губах засохла розовая пена. Менестрель наклонился и ударил его по щеке. Ладонь обожгло холодом. Мертв. Сутки, вряд ли больше.

Игорь переступил через ноги гиганта и выругался. Перед ним лежала девушка. В мужской одежде, с ножом на поясе. Светлые волосы были безжалостно стянуты в тугую косу. Лицо белое, узкое, с тонкими чертами, как у статуи работы диарских мастеров. Вот только у статуй не бывает длинных ресниц, тень от которых падала на скулы, и такого горького излома губ. Без всякой надежды менестрель коснулся виска, ожидая ощутить твердость и холод мрамора. Святые угодники! Схватил за тонкое запястье с проступающей ниткой вен. Редкое, слабое биение пульса. Жива!

Поднял девушку; коса, развернувшись, свесилась до колен. Прошедшие бои стали опасными, точно не закончились до сих пор, – Игорь боялся, забывшись, разжать руки. Читал вслух стихи, подстраивая шаг под их ритм, ругался, пел – свое и чужое. Голос эхом разносился по Цитадели. Кожа под браслетом горела огнем.

Уже охрип, когда перешагнул порог. Пахнуло от узла снегом, смолой и влажной хвоей. Омыло тишиной.

Глава 25

Этот дом он приметил вчера, пока отслеживал маршрут от комендатуры до площади и обратно. Вход в подъезд прикрывали кусты сирени и высокая поленница, а на крыше темнело слуховое оконце. Переулок, через который грузовик срезал путь, должен был хорошо просматриваться оттуда.

Крохотный двор опутывали веревки. Ветер раздувал простыни и пододеяльники. Солнце, растолкав облака, отражалось в лужах. Юрка постоял в кустах, разглядывая окна: по восемь штук в два ряда. Плохо, соседи наверняка знают друг друга в лицо. Ну, была не была! Шмыгнул к двери и потянул рассохшуюся створку. Она отошла со скрипом.

Деревянная лестница круто взбиралась вверх. Широкие перила, уложенные на массивные балясины, поблескивали в сумраке. Ступеньки откликались на каждый шаг, и Юрка крался на цыпочках. На первом этаже пахло жареной капустой. На втором спорили, из-за двери доносились голоса. Тут капитальная лестница заканчивалась, дальше вела стремянка, сбитая из необструганных палок. Она упиралась в люк на потолке. Через замочные дужки была продернута скрученная проволока – руки затекли, пока смог ее расцепить. С натугой приподнял и отвалил крышку.

Мутно светилось в чердачной глубине окно. Пахло влажным железом, котами и птичьим пометом. Между пыльными балками свисала паутина. Громко ворковали голуби. Под ногами хрустел и потрескивал шлак. Юрка ступал осторожно, зная, как отдаются внизу шаги. Добравшись до окна, глянул вниз: все правильно, грузовик проедет здесь.

Промелькнул велосипедист, рассекая лужи; к раме была примотана тяпка. Прошла женщина с пацаненком. Пробежал кудлатый пес. Старик прощупал дорогу палкой. Прошагал неторопливо мужчина в мятом пиджаке. Юрка беззвучно чертыхнулся: этого типа он уже видел. В двух кварталах отсюда, на перекрестке. Тогда мужчина стоял в зарослях акации, вертел в пальцах незажженную папиросу. Мельком посмотрел на Юрку и вдруг заступил дорогу:

– Парень, спичек нет?

А сам так и впился взглядом в лицо. Юрка мотнул головой, хотел проскочить мимо, но мужчина ухватил за плечо:

– Точно?

– Да! – Юрка вывернулся, перебежал на другую сторону улицы.

Мужчина за ним не погнался, а теперь внимательно рассматривал верхние этажи. Юрка непроизвольно присел. А когда снова решился взглянуть, мужчина стоял возле дома и подносил к зажатой в зубах папиросе зажигалку. Вот гад! Докурив, бросил под ноги бычок и медленно пошел в сторону комендатуры.

Гулко топтались на крыше голуби. Накалялось железо, пари́ло. Юрка часто облизывал соленые губы.

И вдруг – зашумело! Машина взревела на горке, застучал с перебоями мотор. Юрка подался вперед, хрустнула пустая рама под пальцами. Заблестело солнце на лобовом стекле и вызолотило канты зейденской пилотки. Сощурился автоматчик, прислонившийся к кабине. Наконец грузовик поравнялся с домом, и Юрка увидел Егора. Тот сидел, подтянув колени к груди. Руки ему выкрутили за спину, обмотав веревкой от запястий к локтям. Колеса то и дело проваливались в выбоины, машину трясло, и Егор с трудом удерживал равновесие. У заднего борта стоял еще один охранник.

Грузовик качнуло на повороте. Уехали.

Юрка прижался затылком к пыльной стене. А если повесят – сегодня?! Вот сейчас, через несколько минут. Мало ли что обещали! Передумали!.. Ноги ослабли. Съехал на пол, обдирая лопатки о занозистое дерево.

Если не сегодня, то могут завтра. Послезавтра. Через неделю – точно! Вот так же провезут и… Юрка тихонько зарычал сквозь зубы – от бессилия, ненависти, злости на самого себя. Ну, допустим, притащит сюда арбалет. Убьет одного охранника – если сможет! – а второй даст по окну автоматной очередью, и конец. Да и куда бежать? От комендатуры до площади всего ничего. Услышат стрельбу, сразу примчатся. Затаиться на чердаке или в сарае? Собаки у них наверняка натасканные. Что делать? Что?!

…Топали голуби, скребли лапами по железу.

Юрка сидел, уткнувшись лбом в колени. Прошедшая ночь измотала его. То снилось, как пули срезают листву над головой, то рыскало дуло винтовки, упираясь в ельник. Умирал Евсей. Вбивалось острие болта в спекшийся камень. Пахло в пустом доме сушеной ромашкой и валокордином. Накидывали петлю на шею Егора. Юрка рвался к нему через площадь, но люди стояли слишком плотно. Спины как у ватных кукол, хоть бейся в них, хоть кричи. От напряжения саднило в горле, Юрка задыхался – и вскидывался на постели. Судорожными толчками колотилось сердце. Воздух царапал пересохшую гортань. Он испуганно прислушивался – шуршали ветки, скребли по стеклу – и снова падал затылком в горячую подушку. На потолке колыхались тени, похожие на сломанные руки. Юрка ждал, когда они наконец выцветут, и все перебирал: что же делать? Уйти в леса искать партизан? Угу, зейденцы не нашли, а он сможет. Да и права Талка, чем помогут? Не регулярная армия – города брать. Вернуться на базу Разведки? А то Васька с приятелями наркоторговцев тайком усмирял, до сих пор боится, что прознают. Они Егору даже оружия не дали. Права, видите ли, не имеют! Тогда… устроить побег? Это только в книжках красиво: часового финкой в шею, снял ключи с пояса и на свободу. Юрка крутился на липком от пота матрасе, то укрываясь камуфляжной курткой, то сбрасывая ее на пол. Забылся, как в омут канул, уже под утро. Разбудил шелест, негромкое теньканье по железу. Срываясь с козырька, стучали по подоконнику капли. На стекле извивались ручьи. Лес затянуло серой хмарью. И такая взяла тоска, хоть затылком об спинку кровати…

Машина! Возвращается! Теперь она шла по солнцу, и было видно, что в кабине сидят двое. Егор лежал, уткнувшись лицом в доски. Голова его моталась при каждом толчке. Зейденец, что стоял у заднего борта, окинул взглядом улицу. Юрка отшатнулся.

Шум мотора, неровный из-за ухабистой дороги, постепенно затих.

Юрка спустился с чердака, опустив за собой крышку люка. Во дворе все так же полоскало ветром белье. Поднырнул под веревки.

На углу остановился, рассеянно снимая с волос клочья паутины. Ну и куда дальше? В интернат? А зачем: с ума сходить, на стенки лезть? Очень полезное занятие. Выругался, сплюнув под ноги.

– Юра, – произнес мужской голос.

Закаменела спина – тут никто не мог назвать его по имени! Обернулся.

Тот, в мятом пиджаке!

– Не убегай, – мужчина схватил его за футболку. – Ты меня не узнаёшь?

Сдернул кепку, и на лоб упали темные, с проседью, волосы. Лицо незнакомое, но голос…

– Я тебя по ожогу признал, – мужчина коснулся своего виска. – Бреславль, «Хрустальный колокольчик». Ты заболел, и Дан попросил отправить к отцу Михаилу…

Юрка скорее угадал, чем вспомнил:

– Грин!

Человек, стоявший перед ним, мало походил на того старика, что кутался в плед и грел руки о чашку с чаем. Зато сразу стало понятно, с кого рисовал портрет Егор.

– Ох, не будет с тебя толку! – говорила мать, взбивая тесто. Вытирала локтем пот со лба и снова горбилась над кадушкой.

По воскресеньям всегда пекли рыбник – огромный, чтобы хватило отцу с матерью, и старой беззубой бабке, которая могла есть только начинку, и хромой тетке-приживалке, и Хельге, и Хельгиным трем братьям, и еще осталось: вдруг зайдет четвертый брат с женой и детишками. Перед тем как достать пирог из печи, стол долго скоблили ножом. Стлали на чистые доски полотенце, расшитое волнами и лодочками. Сверху водружали глиняное блюдо, на дне которого таращила глаза нарисованная рыбина. На материном парадном фартуке тоже были рыбы и лодки, волны и рыбы.

Как-то Хельга вышила у себя на подоле двух осьминогов, сплетающих щупальца. Мать посмотрела с недоумением и сказала: «Испортила хорошую вещь. Садись теперь, распарывай».

– Вон братья у тебя какие, а ты?

Хельга угрюмо молчала, наматывая на палец вылезшую из рукава нитку. Старший уже отделился, и у него был свой дом, своя лодка и сети. Средние тоже обзавелись плоскодонками, но улов пока несли в родительскую семью. Младший ходил с отцом. Сыновьями мать гордилась, и бабка тоже, и тетка-приживалка, но та притворялась, потому что не любила мужчин, никаких, ни детей, ни стариков.

– Чего сидишь? Рыбу достань, пересолится!

Хельга могла с закрытыми глазами найти корзину, где под лопухами лежал разделанный омбыль.

– Неладная девка, – проскрипела тетка. – Ишь, зыркает! Что, ушицы захотела?

Лет семь Хельге сравнялось, едва ли больше, когда она сказала: «Мам, ну его, этот пирог. Давай так сварим и лепешек напечем». Крик поднялся! Как же, испокон веку, еще прабабкина бабка, да по семейному рецепту, каждое воскресенье, в голод и в зиму лютую, а ты не ценишь, все на сторону смотришь, ох, не будет толку, и в кого только уродилась… С тех пор тетка и припоминала.

Хельга поскребла ногтем запорошенный мукой стол, выводя букву «В». Грамоте ее учить, конечно, не собирались, она сама к деду Ремезу бегала. Сначала уберет, сготовит, а потом садится с ним за книгу.

– Нет, ты глянь, опять застыла! Хельга! Оглохла?! Марш за рыбой!

– О женихах небось мечтает, – ехидно прошамкала бабка.

– Если бы! – Мать вбила кулаки в тесто. – Другие, вон, боятся, чтоб девка в подоле не принесла, а моя сама всех парней распугала. Втемяшила дурь в башку. Вейна, ишь! Не было у нас сроду таких и не будет. Все Ремез, сам на голову скорбный и девку задурил. Повез на ярмарку – кто его просил? – узел показать. А мне теперь расхлебывай.

Хельга обычно молчала, но тогда как бес под ребро толкнул. Крутанулась на пятках, только коса по воздуху хлестнула.

– А вот и стану вейной, слышите?!

Метнулась за дверь.

– Куда? А ну стой! Стой, тебе говорят! Ох, только вернись…

«Не вернусь», – ожесточенно думала Хельга, топая босиком по холодной грязи. Она нарочно не пошла к воротам, а побежала через огород, узкой тропкой между оттаявших грядок. Но с берега поднимался брат и успел перехватить. Сжал запястье так, что брызнули слезы.

– Опять дуришь? Пошли в дом!

– Пусти!

От такого вырвись попробуй. Потащил, только ноги по мокрой земле заскользили. Хельга наклонилась и вцепилась зубами в просоленную морем руку.

– Ах ты, малявка!

От оплеухи загорелась щека.

– Иди, – толкнул брат на крыльцо.

Вечером Хельга, подоткнув подол, стояла коленями на горохе и слушала, не решаясь обернуться. Говорил отец:

– …лодку дают и сети новые.

– Уж больно далеко, – вздохнула мать.

– То-то и оно.

Слова отец ронял тяжело, точно не говорил, а работал.

– Добре, что подальше. У нас-то болтают: чудит девка.

Хельга все-таки глянула через плечо. Бабка сидела, скорбно поджав губы. Мать нерешительно комкала передник. Братовья серьезно внимали отцу, и только младший не мог сдержать улыбки. Наверное, представлял себя в собственной лодке.

– Совсем еще девчонка, – сказала мать.

– Ничего. Просватать и сейчас можно. Обженить годика через два. А лучше на ту осень, пока про ее дурь не выведали.

Хельга сморгнула слезинку. Ну уж нет! Вскочила, расправила длинную рубаху.

– Вот что, отец…

Неизвестно, чем закончился бы ее бунт, виданое ли дело – родителям перечить, но в дверь постучали. Ввалилась толпа. Первым шел староста, где-то за спинами кряхтел дед Ремез. Лица у всех были удивленно-недоверчивыми. Незнакомый монашек улыбнулся Хельге и перекрестился на красный угол, не обращая внимания на прибитый ниже, под иконами, деревянный лик Моряна-покровителя.

– Случилось что? – поднялся отец из-за стола.

– Да вот, – староста протянул пакет с ярко-красным сургучом на бечевке. Печать уже взломали. – Про девку вашу пишут. За ней приехали.

– В монастырь убогую! – ахнула хромоногая тетка. – Убогонькую нашу!

– Ну, школа при монастыре, то верно, – сказал монашек. – А захочет постриг принять или нет, как сама решит.

– Школа? – переспросил недоуменно отец.

А младший брат глянул на Хельгу злобно, видно, чуял уже, что лодка от него уплыла.

– Вейнов обучают, все, как в уставе прописано.

…Хельга со вздохом села на кровати и посмотрела в окно. Стелился туман, заволакивал улицу, и моря за ним не было видно. Как она радовалась, когда вырвалась из деревни. Шалая ходила. А теперь застряла в этой дыре и ждет, ждет – своя воля хуже родительской вяжет.

Под утро приснилось: Дан рядом. Пахнет им, теплом веет. Руку протянула – обнять, почувствовать под ладонью тугую кожу, натянутую на твердые мышцы. Жарко стало там, где и говорить стыдно. Горло задрожало – выдохнуть-застонать от мучительного счастья… Ан нет, ушел. Закусила подушку и завыла, точно псица в зимнюю ночь.

Хельга решительно спустила босые ноги на пол. Хватит, так и с Моряном перевидаться недолго – бултых с обрыва вниз головой. Лучше она в Бреславль пойдет! Что за вейна такая – мира не видела? Погуляет, к вечеру вернется. Вот Дан напугается, если объявится раньше. Представив, Хельга засмеялась от удовольствия. А если не объявится, расхрабрилась она, то подождет еще немного и сама за ним отправится.

Вытащила из тайника мешочек, вытряхнула на стол монеты. Купит себе в Бреславле… Платье? Провела ладонью по расшитому подолу рубахи. Ой, лукав Морян! Как яростно отказывалась дома от рыб и лодок, так же яростно носит теперь поморские одежды. Украшения? Их пускай мужчина дарит. Тогда что же?.. Амулеты! Точно! Как у настоящей вейны!

Пока умывалась и завтракала, туман рассеялся и отступил на зады деревни. Громко кудахтали куры, не поделив распаренное зерно.

Стучали топоры – торопились отстроиться.

Хельга шла, раскланиваясь с новыми знакомыми. В лицо улыбались, а спиной чуяла: шепчутся. Мол, брешет девка или нет, может, впрямь – вейна? Полюбовник-то бросил, вот каково с расхожим жить, добра с ним много не увидишь.

Показался сложенный «в лапу» сруб, хозяйские сыновья заканчивали последний венец. Все парни как на подбор – рослые, плечистые, белобрысые. Поскидывали рубахи, работают-красуются.

– Хельга! – окликнул один, Мнишек. Выпрямился, поигрывая мускулами. Тяжеленный топор легко держит, точно былинку. – Вечером у Дашутки посиделки. Придешь?

А глаза-то масленые. Конечно, к своей, деревенской, запросто не подкатишь, быстро маменьке с папенькой донесут. То ли дело пришлая, с мужиком в одной комнате жила, а женка ему или нет, кто знает?

– Некогда мне.

– Истинно так, – подхватил другой брат. – Это же великая забота, у окошка сидеть!

Добавил что-то потише, и остальные загоготали.

Хельга пошла быстрее.

– Брось, – кричал вслед Мнишек. – Я ждать буду, слышь?

Возле узла уже стояли подростки с корзинами, полными утреннего улова. Поглядывали искоса на конкурентов, задирались и хвастались. Когда Хельга спустилась по крутой тропинке, дружно уставились на нее.

– Медяк на то, что вейна, – отчаянно выпалил паренек в дорогой рубахе.

Загомонили, заспорили.

Хельга остановилась в сердце узла и втянула ноздрями запах – мокрой древесины, ладана. Оглянулась:

– Малой, ты выиграл!

И шагнула на крохотную площадь Бреславля.

Яркое солнце заливало каменный пятачок. Дома стиснулись боками, словно им пришлось поджиматься, уступая место узлу. Сияла жестяная репа, прибитая над лавкой зеленщика, отливал медью колокольчик на двери гостиницы. Вспыхивали капельки воды на лепестках петунии – на балкончике второго этажа девица в ночном чепце поливала цветы. Сонно щурилась, поводила молочно-белыми плечами и делала вид, что не замечает подмастерья, глазеющего на нее с другой стороны площади.

– Эй! – крикнула Хельга, напугав девицу и пригревшихся на солнце голубей. – Пожалей парня!

Девица конфузливо захихикала и скрылась в комнате. Подмастерье разочарованно сплюнул.

Хельга оправила расшитую рубаху, перекинула косу за спину и шагнула через низенькую ограду узла. Сначала она найдет кафе, где продают мороженое. Потом покатается на том смешном пароходе с колесами. И погуляет по набережной. Затем – на торги. Или амулеты лучше покупать в лавке? В лавке, наверное, дороже. Зато на базаре точно надурят. Хельга досадливо двинула бровью. Вейна! А сама настоящий амулет от поддельного отличить не сможет. В монастыре такому, понятное дело, не учили.

Деревянные каблуки звонко цокали по булыжникам. Редкие прохожие не обращали на поморку внимания, торопясь по своим делам.

– Дядька, свободен? – обрадовалась Хельга, увидев пролетку.

Бородатый извозчик покосился на нее с высоты козел, мол, что за деревенщина тут разоряется? Хельга надменно подняла подбородок.

– Мне в кафе, чтобы там мороженое подавали. На набережной, – добавила она, сообразив, что с этого мужика станется завезти ее на Шэтовы выселки.

– Кафе-е-е? – протянул извозчик. – А деньги-то у тебя есть?

– Не беспокойся, найдутся, – отрезала Хельга.

– Ну, поехали.

Не обманул дядька, доставил, куда просила. Была река, по которой, фыркая и брызгаясь, тащился колесный пароходик. Были столики на гранитных ступенях. Хельга, как настоящая барышня, сидела под полосатым зонтом и крохотной ложкой черпала подтаявшую белую массу.

Почему-то без Дана это оказалось не столь интересным.

Третью порцию Хельга едва попробовала и отодвинула. Подперев голову рукой, стала смотреть на реку. Кататься на пароходике расхотелось. Чего, спрашивается, занимательного – плывешь и плывешь. Направо посмотришь – берег, налево – тоже берег. А по обоим бортам круги спасательные развешены. Смехота!