Читать книгу "Призраки Сумеречного базара. Книга вторая"

– Тесса!

Джем рядом, его руки у нее на плечах, его твердый и добрый взгляд, его любовь – якорь, который не даст ей сорваться, уплыть. Джем всегда возвращал ее домой, к самой себе.

– Тесса, ты кричала.

Она вздохнула, сосредоточилась. Она была и Розмари, и Тессой, она была самой Переменой, возможностью трансформации, неотвратимостью потока… а потом все милосердно закончилось.

– Я в порядке. Все хорошо.

Даже сейчас, после ста лет Перемен, было так странно слышать себя, говорящую голосом другой женщины, видеть чужое тело и понимать, что оно твое.

– Ты узнала, где он? Где мальчик?

Мой мальчик. Тесса слышала удивление в голосе Розмари, неукротимое удивление, что, оказывается, можно любить вот так… Они его не получат. Я этого не допущу.

Еще был страх, но в основном все-таки гнев. Тесса поняла, что «они» – это не фейри. Они – это Сумеречные охотники. Этот секрет она, пожалуй, оставит пока для себя. Джему незачем знать, что Розмари умерла, как жила: убежденная, что Охотники – враги.

– Дай мне погрузиться глубже, – сказала она. – Знание о нем годами было похоронено в глубине ее души, но оно все еще там, я его чувствую.

Сущность Розмари сражалась сама с собой. Все ее мысли занимал сын, свирепое стремление его защитить. Но в то же время все эти годы она изо всех сил старалась его забыть, изгнать из разума любые мысли о нем – ради его же безопасности.

– Она знала, что величайшая опасность в его жизни – она сама, – прошептала Тесса, с ужасом понимая, какую жертву принесла эта женщина. – Знала, что единственный способ сохранить ему жизнь, это вычеркнуть его из своей.

Она снова погрузилась в чужую память – отодвинув Тессу и целиком отдавшись Розмари, – и сосредоточилась на мальчике, на самых сильных воспоминаниях о нем и о том, что с ним стало, позволила им захватить себя.

Она вспомнила…

– Я не понимаю, – говорит муж, но отчаяние у него в глазах, мертвая хватка рук, как будто он знает, что случится, едва он их отпустит, – все говорит об обратном.

О том, что на самом деле он все понимает. Что это конец, что безопасность их сына сейчас важнее всего. Важнее даже них самих, хотя это их «вместе» Розмари раньше считала самым важным в своей жизни.

До того, как она стала матерью, все было по-другому.

Кристофер здесь. Он и похож на мать, и не похож. И на отца тоже. Их любовь воплотилась в жизнь, их сердца переплелись и породили на свет это тело, это дыхание, эти ангельские щечки и золотые кудри – и носик, чтобы его целовать, и лобик, чтобы гладить, и идеальное тельце, которое никогда не знало ни боли, ни страха – пусть никогда и не узнает. Никогда. Не должно!

– Сейчас дело в нем. Остальное неважно.

– Но мы ведь и так очень осторожны…

Целый год они заставляли себя жить врозь. В маленькой квартирке, в нескольких кварталах от залитой огнями главной улицы Лас-Вегаса – ее сын и ее муж, который сейчас называет себя Элвисом, а раньше был Бартоном, а еще раньше Гилбертом, Престоном, Джеком и Джонатаном, который менял не только имена, но и лицо – снова и снова, и снова, и все это ради нее. И в другой квартирке, еще меньше размером и куда более одинокой, на убогом пустыре сразу за аэропортом – Розмари, с каждым вдохом втягивающая полные легкие пустоты, их отсутствия. Она охотилась за ними, украдкой следила за Кристофером на детской площадке, в зоопарке, в бассейне… никогда не позволяя ему себя увидеть. Ее сын вырастет, не зная мать в лицо.

Каждый месяц она позволяет себе одну встречу с мужем – час поцелуев украдкой и подробностей детства, которое проходит без нее, но даже это эгоистично, теперь-то она понимает. Мало того, что Сумеречные охотники смогли подобраться так близко, теперь еще и фейри выследили ее. Она обвешала квартирку защитами, установила магическую сигнализацию, но знала, что их разведчики уже побывали там. Ее местонахождение раскрыто… Она знает, что случится, если ее найдут. Если его найдут.

– Вам нужно спрятаться еще глубже, – говорит она мужу. – Придется снова изменить личность, на этот раз так, чтобы даже я не знала. Если они найдут меня… нельзя, чтобы я вывела их на вас.

Он качает головой, говорит нет, нельзя, невозможно, он не может растить Кристофера один, не может отпустить ее, зная, что они никогда больше не увидятся, не может оставить в такой опасности одну, без него, не хочет, не станет, нет…

– У меня есть цапля, – напоминает она ему. – Есть способ позвать на помощь, если она действительно понадобится.

– Ты сможешь позвать – но не меня! – говорит он.

Он ненавидит эту подвеску, всегда ненавидел, даже до того, как ее запятнали Охотничьи чары. Он даже продать ее пытался, не сказав ей ни слова, потому что знал: проклятое наследие принесет одни только муки. Она простила его. Она всегда прощала.

– Что если тебе буду нужен я?

Она знает, что сама идея обратиться за помощью к другому, к незнакомцу, ему ненавистна. Он не понимает, что причина, заставляющая ее действовать именно так, очень проста – жизнь незнакомца для нее ничего не значит. Она весь мир готова спалить, лишь бы Джек и Кристофер оставались в безопасности!

– Больше всего мне нужно, чтобы он был жив.

Весь мир считает Джека (под этим именем она знала его, когда влюбилась в него, и до сих пор так о нем и думает) жуликом. Подлым, продажным, не заслуживающим доверия, неспособным любить. Но Розмари знает… Большинство людей транжирят привязанность и заботу, разбрасываются ими без оглядки, а Джонатан во всем мире любил только двоих: жену и сына.

Она даже иногда жалела, что в этот список он не включил себя самого. Она бы меньше беспокоилась за него, если бы знала, что он сам хоть немного беспокоится о себе.

– Хорошо, но что если мы победим? – спрашивает он.

– О чем ты говоришь?

– Предположим, ты победишь фейри и убедишь Сумеречных охотников, что не нужна им. Что если все наконец перестанут искать вас с Кристофером, и мы сможем опять быть вместе? Как ты нас найдешь?

Она тогда расхохоталась сквозь слезы отчаяния. Ему всегда удавалось рассмешить ее. Правда, на сей раз он не понял, над чем она смеется.

– Такого никогда не будет, – мягко сказала она. – Даже надеяться не стоит.

– Тогда пойдем в Конклав, все втроем! Отдадим себя на их милость, попросим защиты. Ты же знаешь, они ее тебе предоставят!

Ее смех мгновенно смолк. Сумеречные охотники не знают ни жалости, ни милосердия – кому это знать, как не ей? Она сжала руки так, что стало больно. Все-таки она была очень сильной.

– Никогда, – сказала она. – Никогда не забывай, что Охотники представляют для Кристофера такую же угрозу, как и все остальные. Никогда не забывай, что они собирались сделать с одним из моих предков – а ведь он был их собратом! Они не получат Кристофера! Обещай мне!

– Обещаю. Но только если ты тоже поклянешься.

По-другому никак. Он не сделает того, о чем она просит, не исчезнет навек, если между ними не останется хотя бы одной ниточки. Одной искры надежды.

– То место, где ты впервые сказала мне, кто ты на самом деле, – говорит он. – То место, где ты доверилась мне. Если тебе понадобится помощь, ты отправишься туда. И помощь тебя найдет. Я тебя найду.

– Это слишком опасно…

– Ты не будешь знать, где мы. Тебе не нужно будет самой нас искать. Обещаю, я никогда не стану искать тебя, и Кристофер будет в безопасности. Но ты, Розмари… – его голос словно вцепляется в ее имя, как будто знает, что нескоро сможет произнести его снова. – Если я буду нужен тебе… Я тебя найду.

Прощаться они не стали. Какие между ними могут быть прощания? Только поцелуй, который длится вечность. Только закрытая дверь, молчание, пустота. Розмари опускается на пол, обхватывает колени, молится богу, в которого не верит, чтобы ей хватило сил никогда больше не дать себя найти.

– Я знаю, как его отыскать, – выдохнула Тесса, выдернув себя из Перемены.

Это тоже оказалось тяжелее, чем должно было быть: что-то незнакомое пыталось удержать форму Розмари. На самом деле не такое уж и незнакомое… Что-то щекотало в мозгу, какое-то воспоминание ускользало, не позволяя себя схватить. Она потянулась к нему, почти поймала, но оно вырвалось и пропало.

* * *

Невозможно побывать в Лос-Анджелесе и не навестить Эмму Карстерс. Но Джем напомнил себе, что тем самым может привести смертельную опасность прямо к ее порогу, а этого Эмме и без него хватало. Иногда она напоминала Джему его самого: оба сироты, обоих приютил Институт, а потом отдал в приемную семью; оба всегда вынашивали тайные планы снова исчезнуть. Оба обрели спасение в парабатае… Джем надеялся, что Джулиан смог стать для Эммы тем же, чем для него всегда был Уилл – не просто партнером, а убежищем, домом. Но никто на свете, даже парабатай, не может вернуть утраченное. Даже сейчас в сердце Джема зияла дыра, саднила рана – на том самом месте, откуда когда-то вырвали его родителей. Этой потери не возместить. Так было, когда он потерял Уилла. Так будет, если он когда-нибудь потеряет Тессу.

Утрата – неизбежное следствие любви; боль – неизбежная расплата за радость. Каждому рано или поздно придется выучить этот урок. Возможно, это и называется взрослением. Думая об Эмме, он жалел, что ее детство не продлилось хоть немного дольше. И о том, что не был рядом, когда оно кончилось, тоже жалел. Но ему всегда приходилось укрощать желание стать частью ее жизни холодным подсчетом последствий. Когда он был Безмолвным Братом, то искушал Эмму тем, чего у нее не было, – ее единственной оставшейся семьей, которая, тем не менее, семьей ей быть не могла. Теперь, став Джемом Карстерсом, он бы с радостью взял ее под опеку, да вот только Охотником он уже не был, и если бы Эмма его выбрала, ей пришлось бы отказаться от целого мира. Закон был суров, и слишком часто его синонимом становилось «одиночество».

Скоро, продолжал он убеждать себя. Скоро, когда они с Тессой вернут себе положение. Когда он поможет ей отыскать потерянного Эрондейла, эту частицу Уилла, которой мир Уилла лишился. Скоро, когда опасность минует.

Иногда ему казалось, что это очень непрочные оправдания. Он жил уже почти две сотни лет то в одном, то в другом обличье, и кому как не ему было знать: опасность никогда не обходит стороной. Просто иногда медлит, да и то если очень повезет.

– Ты уверена, что это то самое место?

Тесса снова превратилась в Розмари, и он едва мог заставить себя смотреть на нее. Иногда Джем скучал по холодной отстраненности, которой облекало его (пусть и против воли) Безмолвное Братство: никакие, даже самые бурные чувства не могли достучаться до каменного сердца. Жить без чувств все-таки гораздо проще. Правда, это не жизнь, он и сам об этом знал, но так определенно было проще.

– К несчастью, это именно то место.

В каждом большом городе есть Сумеречный базар, и все они в некотором роде – один и тот же Базар, ветви одного дерева. Разумеется, это не помешало каждому Базару приобрести местный колорит. Особенностями Лос-Анджелесского Базара, насколько Джем мог судить, были: загар, здоровый образ жизни и одержимость машинами. Базар находился в фешенебельном уголке Пасадены, и здесь все сияло, в том числе и его обитатели. Вампиры щеголяли выбеленными клыками, фейри-бодибилдеры – мускулатурой, отливавшей золотом на каждой впечатляющей выпуклости; ведьмы с неоново-яркими волосами торговали самопишущимися сценариями, а ифриты – посверкивающими звездными картами, которые, как оказалось при ближайшем рассмотрении, не имели никакого отношения к астрономии: это были регулярно обновляющиеся карты Лос-Анджелеса, на которых крошечными фотографиями Магнуса Бейна были отмечены места, где колдун, пользующийся славой хулигана, учинил какое-нибудь непотребство (Тесса купила три таких).

Они торопливо пробирались сквозь толпу. Джем втайне радовался, что не нужно больше носить одежды Безмолвного Брата – неизменный отличительный знак. На Базаре всегда царила тревожная, как на границе, атмосфера – возникало четкое ощущение, что правила здесь соблюдаются, только пока их есть кому соблюдать. Фейри открыто резвились с чародеями из Нижнего мира; колдуны вели с обычными людьми дела, которых вообще-то не должны были вести. Понятное дело, Сумеречных охотников тут не жаловали.

Их цель находилась за пределами этого веселого хаоса. Между Базаром и Тенями стояли развалины без окон и вывески. Ничто в их облике не предполагало, что это не просто руины, и уж точно не намекало, что это злачный нижнемирский бар, настоящий «дом вдали от дома» для искателей приключений, для кого даже Сумеречный базар был… недостаточно сумрачным. Джем ни за что не пустил бы сюда Тессу, и уж тем более в облике той, кого Неблагой Двор велел уничтожить. Но с тех самых пор, как они с Тессой познакомились, она никогда ни у кого не спрашивала разрешения.

Она рассказала, что Розмари с мужем заключили договор: если он ей когда-нибудь понадобится, она придет сюда, даст о себе знать, и он появится. Средняя часть плана была, пожалуй, слишком расплывчата, но выхода все равно не было – только вход, как весело сказала Тесса, а потом поцеловала его. Даже в чужом теле, даже чужими губами – это все равно был ее поцелуй.

Они вошли. Тесса первой, Джем – через несколько минут. Они решили, что разумнее сделать это порознь. Бар был не слишком похож на бар. Внутри он оказался такой же развалиной, как снаружи. Крупный вервольф-вышибала на входе потянул носом, буркнул что-то вроде «веди себя прилично», и махнул в сторону стойки. На осыпающихся стенах остались следы пожара, пол был залит пивом и, судя по запаху, ихором. Джем исподтишка просканировал остальных посетителей на предмет возможной опасности: фейри в бикини (танцует сама с собой, несмотря на тишину, отчаянно шатаясь на каблуках высотой с небоскреб), одна штука. Вервольф в потрепанном шелковом плаще (лежит мордой в стол, и, судя по запаху, уже не первый день), один. Джем смотрел на него достаточно долго, чтобы убедиться, что тот еще дышит, потом сел к стойке. Бармен, немолодой лысеющий вампир, выглядевший так, словно прятался от солнца еще задолго до обращения, смерил Джема долгим взглядом, но выпить налил. Стакан оказался грязным, а содержимое – мутно-зеленым. То, что в нем плавало, вполне возможно, когда-то было живым. Джем решил, что трезвость способствует если не долголетию, то хотя бы сохранению жизни.

Через три табурета от него сидела Тесса, сгорбившись над стаканом. Джем сделал вид, что не заметил ее.

Тут между ними втерлась фейри. Ее раздвоенный хвост обмахнул край стакана Джема.

– Что такой парень как ты… и так далее?

– Прости, что?..

– Ну, высокий, темноволосый, симпатичный… – Она бросила взгляд на гостя в углу, храпевшего так, что под ним дрожал стол, и продолжила: – А главное, вертикальный. Ты не похож на тех, кто обычно тут тусуется.

– Ну, знаешь, что говорят про книжки и обложки…

– Стало быть, ты не так одинок, как выглядишь?

Тесса, притворяясь, что не смотрит, попыталась скрыть улыбку. Только тут до Джема дошло, что с ним флиртуют.

– Я, знаешь ли, могла бы тебе с этим помочь, – намекнула фейри.

– Вообще-то я пришел посидеть в одиночестве, – сказал Джем как можно вежливее.

Хвост оставил в покое стакан и занялся его рукой, играя с пальцами. Джем отдернул руку.

– И, кстати, я женат.

– Жаль. – Фейри наклонилась близко, так близко, что губы коснулись уха. – Ну, еще увидимся, нефилимчик.

Она вышла из бара. Джем наконец-то смог сосредоточиться на разговоре, который Тесса завела с барменом.

– Я тебя знаю? – спрашивал тот.

Джем напрягся.

– Понятия не имею. А должен? – отвечала Тесса.

– Выглядишь вроде знакомо. Смахиваешь на девчонку, которая когда-то тут постоянно торчала со своим парнем. Упаси боже был мальчишка, да только она об этом и знать не хотела. По уши втрескалась, как только дети умеют.

Краем глаза Джем заметил легкую улыбку на губах Тессы.

– Ну, для «втрескаться по уши» любой возраст подходит.

Бармен одобрительно на нее посмотрел.

– Как скажешь. Только это не про ту девчонку сказано. Ненадежная она выросла, а может и вовсе чокнутая. Бросила его с ребенком, так я слышал.

– Жуть какая, – сухо заметила Тесса. – А что мистер Упаси-боже?

– Может, вовсе и не упаси. Верный оказался, до сих пор приходит сюда, даже столько лет спустя. Из тех, на кого можно положиться, если нужно, если ты меня понимаешь.

– И как же его найти его, если понадобится? – спросила Тесса, стараясь говорить как можно небрежнее.

Бармен прочистил горло и принялся рассеянно возить тряпкой по стойке.

– Да вот говорили мне, если женщина правильная, она будет точно знать, как его найти, – проворчал он, не глядя на Тессу. – Потому как он почти та же птица, что был, только чуть больше хапуга, чем раньше.

Он сказал это с особым выражением, и по лицу Тессы Джем догадался, что она его поняла. Сердце у него в груди подпрыгнуло.

Тесса тоже вскочила и бросила на стойку несколько долларов.

– Спасибо.

– Для девушки краше, чем роза, – что угодно. Ну, удачи…

В следующий миг в его лоб вонзился кинжал. Бармен испустил дух, не успев упасть на пол. Джем и Тесса стремительно обернулись. Фаль, Всадник Маннана верхом на бронзовом коне въезжал в двери, как гром и молния, стремительно надвигаясь на них, и его меч уже падал, и тело Джема отреагировало, не дожидаясь, пока подключится разум, превращая каждое мгновение тренировок Сумеречного охотника в вихрь прыжка-удара-битвы – и все это меньше, чем за секунду, и все это – напрасно, потому что меч опустился и Тесса упала на пол – мертвая плоть и кровь, а Всадник Маннана, невредимый, неуязвимый, снова был в дверях, когда Джем только начинал валиться на колени возле неподвижного тела.

– Лучше оставайся мертвой, – посоветовал фейри.

И пропал.

* * *

Как же она была бледна…

Черты ее уже плавились, становились ее собственными. Перемена всегда отпускает, стоит колдуну потерять сознание, но сейчас что-то пошло не так, и это было едва ли не страшнее раны. Она уже почти снова стала Тессой, когда вдруг – словно кто-то отпустил туго натянутую резину – ее лицо мгновенно превратилось обратно в лицо Розмари. А потом обратно и снова, и снова, как будто тело никак не могло решить, каким ему быть. Джем попытался сжать края раны, остановить кровотечение – плевать, как она выглядит, лишь бы тело выбрало жизнь, а не смерть. Фейри в бикини, пронеслось у него в голове. Возможно, Всадники специально подослали ее шпионить, зная, как много это место значит для Розмари и ее семейства, думал он сквозь туман паники. А может, фейри сама узнала женщину с невидимой мишенью на спине – ту, которой давно полагается быть мертвой, – и просто исполнила долг перед своим племенем. Важно лишь то, что Джем проглядел угрозу, а значит, это его вина, и если Тесса не…

Он оборвал эту мысль, не додумав ее до конца. Такая рана давно бы убила обычного человека… возможно, даже Охотника. Но тело Тессы в момент нападения приняло физическую форму Розмари, которая была не просто Охотницей, а еще и наследницей трона фейри – и это тело обладало собственной магией и сейчас использовало ее в стремлении выжить. Возможно, именно поэтому Перемена не желала ее отпускать. Возможно, тело отталкивало смерть, давая себе возможность исцелиться. Тесса застонала. Джем обнимал ее, умоляя держаться.

В Безмолвном Братстве он многое узнал о целительских практиках и сделал все, что мог. Он вспомнил, как она сидела у его смертного одра, и как закончился инь фэн, и адская отрава захватила власть над его телом; вспомнил, как просил ее отпустить его. Вспомнил и то, как сам сидел с умирающим Уиллом… и как разрешил ему уйти. Непонятно, было это проявлением силы или эгоизма, но теперь он категорически отказывался сделать то же для Тессы. Не сейчас, еще рано… Они так долго ждали возможности снова быть вместе. Они же только начали!

– Останься, – молил он ее. – Борись!

Она была такой холодной, такой легкой у него в объятиях… Будто что-то важное уже покинуло ее тело.

– Останься со мной, любой ценой! Ты нужна мне, Тесса. Ты всегда была мне нужна.

* * *

Она не была мертва. Прошел целый день, а она все еще не была мертва. Правда в себя тоже не пришла и не перестала превращаться из Тессы в Розмари и обратно. Иногда на несколько минут задерживалась в одном облике, один раз даже на целый час. Иногда Перемена швыряла ее туда-сюда так стремительно, что казалось, у нее больше вообще нет никакой формы. Кожа была мокрой от пота и ледяной, но только поначалу. Потом началась лихорадка, и теперь Тесса горела. Ей уже дали лекарства, чтобы восполнить кровопотерю, поддержать силы – лекарства, которые Джем, не будучи больше Безмолвным Братом, не имел права использовать. Как только ему удалось переместить ее в безопасное место, он сразу же вызвал помощь.

Вернее, поскольку они с Тессой не принадлежали ни к Конклаву, ни к Безмолвному Братству, и, следовательно, не обладали властью кого бы то ни было вызывать, он позвал на помощь. Попросил о ней. Сейчас рядом был Брат Енох – смешивал снадобья, исполнял сложные тайные ритуалы, которые Джем когда-то мог совершать сам. Никогда раньше Джем не жалел, что оставил Братство и вернулся в страну смертных, к их смертным мукам, но сейчас, чтобы спасти Тессу, он бы с радостью обменял остаток вечности на монашеское одеяние и сердце из камня. Но сейчас он мог только беспомощно стоять рядом с Енохом. Иногда тот даже выставлял его за дверь.

Джем его понимал. Он и сам так делал и не раз, оставаясь один с пациентом, не впуская в голову ни единой мысли о том, как страдают его близкие там, за стеной. В первой своей жизни Джем и сам был пациентом, а Тесса, Шарлотта и Уилл в тревоге кружили у его постели, читали ему, бормотали что-то утешительное, пока он дрейфовал между тьмой и пробуждением, ждали, когда ему станет лучше, а лучше все не становилось.

Изгнанный в коридор маленькой квартирки, которую нашел им Магнус через свою постоянно расширяющуюся сеть очень странных «друзей», Джем привалился к стене и сполз по ней на пол. Прости меня, Уилл, – подумал он. – Я не знал. Я не был к этому готов.

Смотреть, как любимый человек борется за каждый вдох. Смотреть, как он уходит, не имея сил остаться. Видеть любимое лицо, искаженное болью, тело, ради которого ты бы умер, – дрожащее, корчащееся, сломленное… Все это не было для Джема внове. Просто раньше между ним и грубым ужасом небытия всегда стояло что-то. Когда Джем был юным Охотником, он рос с мыслью, что умереть ему придется молодым. Он просто знал, что, скорее всего, погибнет гораздо раньше Уилла и Тессы, и даже когда эти двое бросались навстречу опасности (а такое случалось нередко), какая-то часть Джема сознавала, что ему не придется слишком долго жить в мире, где их больше не будет. Да и в Безмолвном Братстве бывало, что он стоял возле Уилла или Тессы, не зная, будут они жить или умрут… Но тогда терпеть боль помогала все та же холодная отстраненность, которая помогала выносить и все остальное. А сейчас на пути у боли не стояло больше ничего. Ничто не отвлекало его от ужасной правды. Тесса может умереть, и ему придется жить без нее. И сделать ничего нельзя, остается только смотреть и ждать. На это уходили все силы, какие еще оставались у Джема.

Уилл никогда не прятался от его страданий, не бежал от них – он был рядом, терпел его боль снова и снова, сколько потребуется. Он сидел у постели Джема, держал за руку, был рядом в самые темные часы. Ты был самым сильным человеком, какого я только встречал, – безмолвно сказал Джем своему мертвому другу. – Я и половины всего этого не знал.

Дверь заскрипела, отворилась, и появился Брат Енох. Джем удивился, какими чужими, чуждыми казались ему Безмолвные Братья теперь, когда он больше не был одним из них. Ему пришлось некоторое время привыкать к тишине у себя в голове, к тому, что хор, который он слышал десятилетиями, вдруг умолк. Сейчас он даже вообразить его себе не мог – все равно, что вспоминать сон.

– Что? Как?

Рана больше не представляет смертельной опасности. Судя по всему, Тессу спас ее особый иалант к изменениям.

Джем едва не потерял сознание от облегчения.

– Можно к ней? Она очнулась?

Иссеченное рунами лицо было неподвижно, глаза и рот закрыты и зашиты, и все же Джем чувствовал за ними тревогу.

– В чем дело? Чего ты мне не говоришь?

Рана уже заживает. Перемена спасла ее. Но, боюсь, сейчас наибольшую опасность представляет сама Перемена. Тело и разум Тессы захвачены превращением. Она, кажется, не в состоянии найти дорогу назад, к себе. Перемена не отпускает ее. И Тесса как будто отпустила то, что делало ее Тессой Грей.

– Как мы можем ей помочь?

Вместо ответа он услышал настоящее безмолвие.

– Нет! – Джем не мог принять этого. – Всегда есть какой-то запасной выход. Ты владеешь знаниями, накопленными за тысячи лет! Что-то должно быть!

За все эти годы на свете не было никого, похожего на Тессу. Она сильная женщина, и могущественная. Остается только верить, что она найдет дорогу домой. Ты должен верить.

– А если нет? Что если она останется вот так навеки?

Перемена требует жертв, Джеймс. На любое превращение нужна энергия, и ни один организм не в состоянии бесконечно выдерживать подобное напряжение. Даже она.

Голос в голове у Джема был такой холодный, размеренный – можно было поверить, что ему совершенно все равно. Но Джем знал… Просто у Безмолвных Братьев забота принимает иные формы. Это он еще помнил – когда между тобой и жизнью словно пролегает толща льда. Нечеловеческое спокойствие, с которым обрабатывается весь внешний опыт. У слов вроде «забота», «потребность», «страх», «любовь» все еще оставался смысл, – но он был не доступен никому из тех, кто мог есть, спать, говорить, жить жизнью, полной животных страстей. Он вспомнил, как его переполняла благодарность за каждое мгновение неподдельных эмоций – и, конечно, это почти всегда случалось, когда рядом была Тесса. Как он жаждал пламени человеческой страсти, привилегии снова чувствовать – пусть даже страх, пусть даже муку.

Но сейчас он почти завидовал этому льду. Страх, мука, горе – их было слишком тяжело выносить.

– И сколько ей еще…

Иди к ней. Оставайся рядом, пока…

Пока все не кончится. Так или иначе.

* * *

Тесса знает, что это сон, и не знает.

Джем жив, значит, это сон, и мертвое тело у нее на руках, тело с лицом Джема – тоже сон. Он гниет, распадается в ее объятиях, кожа отслаивается от плоти, плоть – от костей, кости рассыпаются в прах. Он принадлежал ей так недолго, и теперь он – прах, и она снова одна.

Он холоден, мертв, он – просто плоть. Ее Джем – пища для червей, и они кишат в его плоти, и она почему-то слышит, как они бормочут и жадно чавкают, миллионы ртов гложут ничто. Она кричит, зовет его по имени, но ее некому услышать, вокруг только извивающиеся черви, и она знает, что это невозможно, что так не бывает, но она слышит, слышит, как они хохочут над ней.

Джем жив, его глаза брызжут смехом, скрипка – под подбородком, и эта музыка… музыка, которую он написал для нее, песнь ее души, и стрела, что плывет к нему, точно в цель, острая, быстрая и покрытая ядом, и когда она пронзает его сердце, музыка обрывается. Скрипка ломается. Теперь тишина будет вечной.

Он кидается наперерез, между ней и демоном-мантидом, и она спасена, зато его раскроило надвое, и к тому времени, когда она успевает набрать воздуха и закричать, его уже давно нет.

Демон-дракон выдыхает облако пламени, и огонь пожирает его – слепящие синие и белые языки, выжигающие тело изнутри, и она видит, как огонь хлещет у Джема изо рта, и глаза плавятся от жара и стекают по обугленным щекам, а кожа трещит, как бекон на сковородке, пока свет милосердно не становится слишком ярким, всепоглощающим, и она отворачивается – всего мгновение слабости, – а когда поворачивается обратно, от тела осталась только кучка пепла, и всего, что было Джемом, больше нет.

Вспышка меча, и его больше нет.

Завывающая тварь пикирует с небес, когти касаются бледной кожи, и его больше нет.

И его больше нет.

Она жива и одна, а его больше нет.

* * *

Когда она больше не может этого выносить, когда любовь умирает у нее на глазах десять, сто раз подряд, и ее сердце умирает вместе с ним, когда не остается ничего, кроме океана крови и пламени, сжигающего все, все – только не адскую боль потери и снова потери, и снова, она бежит, спасается в единственное оставшееся у нее убежище от этого ужаса, в последнюю тихую гавань.

Она спасается в Розмари.

* * *

Ночной воздух густ и сладок от аромата джакаранды. Горячий ветер по имени Санта-Ана похож на струю воздуха из фена, направленного прямо в лицо. Руки все в крови и царапинах от шипов, но Розмари едва замечает это. Она спрыгивает со шпалеры; возбуждение вскипает внутри, стоит только ногам коснуться цемента. У нее получилось. Дом жемчужно сияет в лунном свете – громадный монумент привилегиям и частной жизни. Внутри, под защитой сигнализации и охранников, ее родители крепко спят… ну, или настолько крепко, насколько могут спать два законченных параноика. А она, Розмари, – свободна. На целую ночь.

В одном квартале оттуда угольно-черный «Корвет» притаился на обочине, водитель прячется в тени. Она прыгает внутрь и награждает его долгим, глубоким поцелуем.

– Когда это ты успел обзавестись «Корветом»?

– Как только увидал этого малыша за клубом. Он молил о новом хозяине, как потерявшийся щенок! Я не смог ему отказать, просто не смог, – улыбается Джек.

Он бьет по газам, и машина мчится прочь, визжа шинами в респектабельной тишине Беверли-Хиллз.

Скорее всего, насчет машины он врет. Он вообще много врет, ее Джек Кроу, – даже про свое имя, наверняка. Но ей все равно. Ей шестнадцать, ей не нужны заморочки, она просто хочет посмотреть мир – настоящий мир, Нижний, от которого ее родители с отвратительным высокомерием решили оберегать свое дитя, а он, Джек, будет только счастлив показать. Он всего на год старше (во всяком случае, он так говорит), но опыта у него на двадцать жизней.

Они познакомились на пляже. Она прогуливала школу – она всегда прогуливала школу – и искала неприятностей, даже не понимая, что на самом деле ищет его. Он ткнул пальцем в прогуливающуюся парочку – сплошь золотые кудри и ослепительный загар, оба будто сошли с рекламы лос-анджелесского образа жизни – велел ей спросить дорогу, отвлечь их, а сам подрезал у них бумажник. Нет, он не сказал, что у него такой план – он вообще ничего ей заранее не говорил, только «доверься мне», – так что она подождала, пока они не остались одни с буррито, купленным на краденую мелочь, и тогда спросила, не боится ли он воровать у фейри. Ему, конечно, и в голову не пришло, что у нее может быть Видение, что она различает правду под покровом гламора. А ты что думал, сказала она, что я просто еще одна скучающая малолетняя богачка? Ну, да, вообще-то так он и думал. Она сказала, да, она и правда еще одна скучающая малолетняя богачка. Скучающая потому, что видела, насколько интереснее может быть мир. Он сказал, а ты что думала, что я просто еще один симпатичный плохой парень, которого можно использовать, чтобы насолить мамочке с папочкой? Если бы мамочка с папочкой знали, они бы тебя убили, ответила она. И никто не говорил, что ты симпатичный. Одна правда плюс одна ложь: на самом деле он очень симпатичный. Грива темных волос над карими глазами, тяжелые веки, всезнающая улыбка (приберег лично для нее), лицо как из камня, острое во всех нужных местах. Чистая правда: если бы родители о нем узнали, они бы захотели, чтобы его не было. Обычно этого оказывалось достаточно. В тот первый день он повел ее в нижнемирское кафе в калифорнийской Венеции. У нее всегда было Видение, и у мамы, конечно, тоже, но родители изо всех сил держали ее подальше от Нижнего мира, не давали познать его ужасы и блаженства. И вот он, первый новый вкус – в буквальном смысле слова, – мороженое с фруктами, и чем бы фейри его ни напичкали, он был как летнее солнце. А когда она поцеловала Джека, его губы оказались на вкус как шоколадная помадка.