Читать книгу "Прочитай меня"

Под внимательным взглядом врача я хватаю ртом воздух. Между нами с Егором бездна непонимания. Куда уж мне против железной воли джедая! Егор помнит мои привычки, страхи и фантазии. Он продумал отличный план, но пропустил главное: со мной так нельзя.

– Вам ставили диагноз? – Врач сочувственно улыбается, заметив, как я скукожилась под словесным напором Егора.

– Предварительный, но… другого не надо.

Смотрю на Егора с обидой, а он улыбается. Неужели совсем ничего не понимает?

– Дислексия?

Дислексия, дисграфия… это слова. Очередные сложные слова.

Врач наблюдает за мной с интересом. Дождавшись моего кивка, продолжает:

– Что ж, давайте проверим ваше зрение. Вы, дислексики, обычные живые люди, и порой вам нужны очки, как и любому другому человеку.

Да, мы, дислексики, живые люди, и сейчас этому отдельно взятому дислексику очень больно.

– С остальным разберется моя жена, – безмятежно обещает врач.

С остальным.

А что, если я не хочу обсуждать остальное? Если озвучишь свои секреты, они станут реальностью.

Я запинаюсь на сложных словах. Пока разберусь с ними, забываю, о чем предложение. Со временем научилась пропускать непонятное, только так и набрала скорость чтения. Путаю слова, устаю. Буквы мерцают, издеваются. Смотрю на Х и Ж – то вижу палочку в середине, то нет. Б и В тоже полны коварства. Чем больше стараюсь, тем хуже. Буквы сливаются в кучу, кренятся, как пьяные, подмигивают. О таком расскажешь – отправят к психиатру.

А с письмом и того сложнее. В голове целый мир, идеи сияют цветами радуги, и их сотни, не меньше. Рассказать могу так, что заслушаетесь, а на бумагу выливается шиш. Сухой остаток с кучей ошибок. Меняю буквы местами, части слов тоже. Бесконечность идей выливается в ничто. Это как пытаться перелить Каспийское море через воронку в старую дырявую бочку.

Печатать на компьютере хоть и полегче, но тоже не получается. Диктофон не решает проблему. Я наговорю, а печатать некому. Компьютерная программа диктовки многое путает, а мне потом не отредактировать. Сейчас есть аудиокниги, читалки, хотя в них не все загрузишь, а раньше ничего подобного не было. В школе все знали, что я другая. Для кого невнимательная, недобросовестная, наплевательски относящаяся к учебе. Для кого и похуже – дура, тупая овца. Учителя знали, что у меня проблемы, но это витаминами не вылечишь, нужны специалисты, а значит, деньги. Тетя накопила, сводила меня на консультацию. Специалист заключил: «Надо тестировать, адаптироваться, приспосабливаться, существуют разные методы». Адаптироваться и приспосабливаться – на этих глаголах висел невозможный ценник. Тогда бесплатной помощи почти не было, да и учителя толком не понимали, в чем проблема, и терпения не проявляли, только Ирина Семеновна и держала меня на плаву. И Егор с его изобретениями.

Как такое объяснишь?!

Врач заканчивает осмотр. Чего только не вытворял: натягивал ленты с бусинами через весь кабинет, проецировал на стену странные картинки, проверял поля зрения. Игрался, как ребенок.

– Глаза у вас, как я люблю говорить, не дружат, – подводит итог и смеется, довольный очередной шутке. – Один глаз отстает от другого. Как муж и жена после долгого брака: и вместе не могут, и отдельно не хотят. Мы это подкорректируем и вашу близорукость тоже. Но не поймите меня неправильно, это малая часть ваших бед. По поводу дислексии обратитесь к моей жене.

Я ловлю свое отражение в зеркале. На носу металлическая конструкция с набором линз, достойная чудовища Франкенштейна. Хочется сорвать ее, выбежать отсюда и никогда больше не вспоминать ни глазного врача, ни Егора.

– А какие оправы сейчас делают, загляденье! – Врач сует мне под нос собственные очки. – Я недавно новую купил и очень доволен. Современно и с шиком. Вы сможете выбрать что вам по душе.

Мне «по душе» схватить его очки и запихнуть…

Врач прав, Егор прав, они пытаются помочь, но… не могу я больше! Мне надо на воздух.

– Или, если хотите, можете забрать домой эту красоту. – Все еще пытаясь меня развеселить, врач стучит кончиком пальца по конструкции на моем носу.

На самом деле врач мне понравился. Шутит он хоть и по-дурацки, но от доброго сердца – чувствует, как я волнуюсь, вот и пытается помочь. И разговаривает по-человечески, а не свысока, и терминами не сыплет.

– Спасибо за консультацию, – говорю, пересилив себя. Потом заставляю себя улыбнуться Егору, скрывая агонию внутри. Он не виноват в том, что по-своему желает мне добра.

Егор улыбается в ответ, ощутимо расслабляется, хотя не так уж и волновался. Тот факт, что я досидела до конца осмотра и не сбежала, сказал ему, что со мной все в порядке. Что я одумалась и осознала пользу врачебной помощи.

Но это не так.

Я, Аля Гончарова, вернулась в город, чтобы похвастаться перед одноклассниками своим совершенством. Мне почти удалось. К сожалению, нашелся один одноклассник, до сих пор одержимый моими недостатками.

– Если не ошибаюсь, моя жена предложила вам консультацию завтра утром? – спрашивает врач.

– Завтра мы заняты, – отвечает Егор тоном заботливого мужа, ответственного за здоровье недееспособной жены. – Прости, Аль, но у меня важные встречи в регионе…

– Завтра подойдет, – говорю бесцветным тоном, просто потому, что хочется противоречить Егору.

– Ты права, сходи, пока меня не будет. – Он с легкостью соглашается.

Мы прощаемся, Егор выходит в коридор. Я собираюсь идти следом, когда слышу тихий голос врача:

– Знаете, Аля, все мы немного близоруки в том, как смотрим на жизнь. Если ограничивать свой мир и поле зрения, то вблизи все видится простым и ясным. Но этим мы себя обманываем. Мир большой и сложный, и его порой трудно разглядеть и понять. Чтобы это сделать, приходится рисковать и принимать чужую помощь.

Все во мне горит от протеста, от несогласия.

Я ухожу, не говоря ни слова.

Очки заказывать не собираюсь.

Вы осудите меня, скажете, это ерунда, всего лишь очки, но это ненужные мне очки. И специалисты мне тоже ни к чему. В моей жизни больше нет убегающих строк и прыгающих букв. Я такая, как все. Это мой выбор.

Когда я училась на визажиста, мне, конечно же, приходилось читать, но не так много. С лекторами повезло, со слуха я с легкостью восприняла весь курс. Обучение платное, но дело не в деньгах, а в людях. В преподавателях, которые вошли в мое положение, не навешивая ярлыков, и заменили некоторые письменные тесты на устные. А уж с практикой я справилась на ура.

И теперь… Я, Аля Гончарова, не читаю и не пишу, потому что не хочу этого делать. У меня другая жизнь.

– Рада, что пошла? – спрашивает Егор по пути в офис.

В ответ я улыбаюсь одними губами, не в силах выдержать сложный разговор.

Воодушевленный походом к врачу, Егор выглядит очень довольным.

– Скоро мы возьмем под контроль все остальное, и будешь как новенькая. Обещаю!

Безобидные слова врезаются в душу дрелью.

Я не хочу, чтобы меня исправляли и брали под контроль.

Не хочу быть «новенькой». Пусть меня любят и презирают такой, какая родилась. Пусть найдется человек, который полюбит тупую оборвашку, а не ее улучшенную версию. Но пока что мне не везет. Никита клюнул на блестящую обертку, а Егор одержим дефектами внутри.

Не подозревая о вулкане моих мыслей, Егор убегает на заседание. Не иначе как вспомнил, что у него есть и другая должность, кроме как моей няньки. Я пытаюсь сосредоточиться на журнале, но не могу. Опустились руки. Запал исчез, поход к врачу задул меня, как свечу. Когда тебе причиняют зло, обида закономерна. А Егор желает мне добра, но от его попыток помочь в сто крат хуже. Ведь он знает меня, все мои страхи и волнения, но все равно давит, теперь уже безжалостно. Знать человека не значит понимать его.

Я ухожу с работы задолго до возвращения Егора. Он звонит вечером, и, сославшись на головную боль, я желаю ему спокойной ночи.

Я ложусь спать, пообещав себе, что утром отменю консультацию. Но после завтрака удивляю себя тем, что еду к специалисту в надежде проиграть эту ситуацию до конца. По странной, непостижимой причине мне хочется узнать, что будет дальше. Что Егор собирается делать со мной, усовершенствованной, но все равно такой неидеальной внутри.

Жена глазного врача – приветливая, интересная женщина средних лет. Она задает множество вопросов, и я теряюсь. После каждого положительного ответа она кивает и глубокомысленно хмыкает.

«Ага, точно, и этот симптом у нее есть, я так и думала. Вот же ходячая проблема!»

Я придумываю эти жестокие мысли и вкладываю в ее голову. Это несправедливо и глупо, но по-другому я не могу.

Вопросы о чтении и письме заканчиваются, начинаются другие:

– Есть ли у вас проблемы с памятью?

– Путаете ли вы право и лево?

– Есть ли у вас проблемы в общении с людьми?

– Замечали ли вы за собой излишнюю эмоциональность?

С каждым «да» внутри раскручивается пружина, на которой держится моя жизнь. А потом она выстреливает, и после этого в ушах только белый шум.

Я выбегаю из кабинета, не прощаясь, выхватив из рук специалиста анкету.

Несколько дней назад я была такой, какой хотела быть, какой придумала себя, чтобы защититься от мира. Я хочу вернуться обратно в то безопасное время.

Через полчаса я приезжаю в офис. Егора сегодня нет, можно не волноваться о нежеланной встрече. Распечатываю материалы, отмечаю красным «конфиденциально» и отдаю Нине Александровне. Я спешу уехать домой – туда, где никто не толкает меня в неведомое, не ранит и не разбирает на части. Где я не нуждаюсь в усовершенствовании и контроле.

Я успеваю собрать вещи, когда звонит Егор.

– Мне оставили сообщение, что ты сбежала из клиники.

Я не задаюсь вопросом, почему звонили ему, а не мне. Вся эта ситуация – одно большое сумасшествие от начала до конца.

– Пожалуйста, скажи, сколько стоили обе консультации.

– Нисколько. Не злись, Аль! Они позвонили мне, потому что думали, что это твой номер, и хотели узнать, вернешься ты или нет.

– Скажи, сколько стоили консультации!

Он неохотно называет сумму.

– Я отправлю тебе деньги.

В ответ раздаются неразборчивые ругательства.

– Что ты сейчас делаешь? Где ты?! – требует Егор.

– Я сдала все материалы Нине Александровне и собираюсь домой. Я закончила свою часть работы, остальное мне не потянуть. Спасибо, это было интересно.

– Ты дома у Татьяны Игнатьевны? Я сейчас приеду. Подожди меня!

– Я уезжаю дневным поездом.

– Прямо так и уедешь?

Слышно неровное, резкое дыхание Егора, он куда-то бежит. Его голос срывается.

– Да, я прямо так и уеду. Тете твоя помощь не понадобится, я нашла другой вариант.

Далеко не самый лучший, но сосед согласился помочь за небольшую плату. Когда не пьет, он вполне надежный человек.

– Аль, что не так? Я слишком сильно надавил? Когда мы ехали к врачу, ты нервничала, но потом успокоилась и согласилась пойти к специалисту. Ты должна о себе позаботиться, а я помогу. Я обозначил свои мысли по этому поводу…

– Мне пора домой.

– Аль, не уезжай, давай поговорим нормально, лицом к лицу! – Егор перекрикивает шум дороги, неровный стук шагов и щелчки гравия. Бежит к машине.

– Извини, но я наговорилась на год вперед. Мне не нужны врачи и специалисты, ничего этого не нужно. Сначала эти дурацкие очки…

– Ты их еще не видела!

– Они мне не нужны, понимаешь? Специалисты, осмотры, вопросы. Они лезут в душу, туда, куда я никого не пускаю. Никого, понимаешь? Я хочу домой. Там я нормальная, там никто не говорит, что я не такая, как все. Я не хочу быть особенной, ни в каких смыслах.

– Ты уже особенная, Аль, и всегда такой будешь. Но ты и представить себе не можешь, насколько это хорошо… замечательно даже! Не уезжай, выслушай специалистов, позволь им помочь!

– Мне не нужна помощь! – с силой сжимаю телефон. Ненавижу этот разговор, каждую его секунду. – Они делают мне хуже, я чувствую себя совсем неадекватной.

– Не говори глупости!

– Хорошо, я говорю глупости, но это мои глупости, и я имею на них право.

– Аля, ты… должна остаться… обязана… – Слышны шум мотора и гудки машин. Боюсь представить, с какой скоростью несется Егор. – Ты не можешь вот так взять и уехать. Без тебя журнал будет… чужим. Все будет чужим. Останься!

Он не имеет права требовать. И повышать голос тоже. И говорить с таким отчаянием, будто теряет всемирно известного журналиста, лауреата Пулитцеровской премии, а не полуграмотную оборвашку.

И он не должен отвлекаться, когда ведет машину.

– У меня слишком бурная фантазия, и только. Я совершенно не разбираюсь в том, что такое счастье, поэтому найми опытного психолога и обсуди тему счастья, прежде чем всерьез рассматривать ее для журнала. Удачи тебе, Егор!

Он успевает к поезду. Вокзал большой, но я услышала, как он подъехал. Стоянку отделяет от перрона чугунная ограда, и я по визгу шин догадалась, что мне предстоит серьезный спор.

– Ты! – Егор вылетает на перрон. Отдышавшись, немного смягчает голос: – Ты здесь! – С отвращением сдернув галстук, бросает его на асфальт и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Дышит тяжело, вены на шее вздулись, глаза сверкают. Раз он в костюме, значит, новость о моем побеге застала его во время важных встреч.

Он осматривает меня, останавливает взгляд на чемодане. Даже руку протягивает, того гляди перебросит чемодан через ограду к своей машине.

Егор в гневе, никак мною не заслуженном.

– Я сделала все, что обещала.

– Да, сделала, – подтверждает сипло. Откашливается, но больше ничего не говорит. Взгляд полон гнева и осуждения, однако Егор знает, что у него нет никаких оснований жаловаться. – Никогда бы не подумал, что ты трусиха, – говорит через пару минут.

– Я всегда была трусихой, и ты об этом знаешь.

– Была – да, но не теперь.

– Ничего не изменилось.

– Изменилось! – спорит и тут же опускает взгляд, признавая мою правоту.

– Зачем ты со мной так жестоко? – Этот вопрос исходит из самого сердца. Егор подарил мне столько тепла и радости, что я не ожидала удара. Никак.

– Я надеялся, что ты захочешь большего.

– Это не большее, Егор. Ты заставил меня захотеть невозможного, а это жестоко.

– Но это невозможное и есть ты! Ты фантазерка, рассказчица, сказочница…

– У меня хорошая жизнь и работа. Тебе мало того, что я достигла, но это твои проблемы.

– Скажи мне правду, и я отстану. То, чем ты занимаешься, это твое? По-настоящему твое? Дело твоей жизни? Ты предложила выпускать журнал о счастье, а сама-то ты счастлива? Ты притворяешься кем-то другим, стыдишься себя и своих особенностей. Ты совершенная внешне, но сама не своя внутри. А когда придумала тему для журнала, ты загорелась и снова стала собой…

– Прекрати, Егор! Не тебе судить и читать мне нотации. Прекрати!

На нас оглядываются. На перроне нечем заняться, самое то – разглядывать орущую молодежь, того гляди вцепимся друг другу в глотку.

– Аль, скажи правду! Ты приехала в город зажатая, закупоренная, запудренная до умопомрачения. А теперь проснулась, да? Признайся, проснулась же! Стала такой, как раньше. Этот журнал твой, и ты знаешь об этом. Ты ведь наверняка уже представила, как пишешь для него статьи. Я знаю тебя, Аль, ты ведь уже нафантазировала себе журналистскую карьеру. Знаешь почему? Потому что это твое!

– Говорить такое – это не просто бред, это преступный бред! Ты заставляешь меня хотеть невозможного, тычешь носом в мои дефекты… ты делаешь мне больно, Егор. Очень больно!

– Единственная преграда на твоем пути – это то, что ты не веришь в себя, – говорит, чеканя слог. – Но даже если сама не видишь своей красоты, от этого ты не становишься хуже, не теряешь блеска. Я с детства знаю, какая ты внутри. Ты красочная, невероятная. Ты должна жить своими фантазиями и делиться ими. Только тогда ты горишь, а в остальное время – прячешься и впустую тратишь время, пытаясь доказать, что ты такая, как все. А это неправда. Ты потрясающая, сбивающая с толку, неординарная, незабываемая. В лучшем смысле этих слов! Ты не должна прятаться и молчать. Останься, Аль, и тогда журнал твой, совсем твой, полностью. Но тебе придется побороть страх и постоять за себя. Без истерик и без побегов. Придется показать настоящую себя, в очках и пишущую с ошибками. Придется принять чужую помощь. Я буду рядом и не позволю тебе испугаться и свернуть с пути.

– Я не просила тебя об этом! Ты вмешался по собственной воле. Все это игра для тебя, интересный ребус, очередная олимпиада. Ты манипулировал мной с первой встречи…

– Ничего я тебе не делал при первой встрече, я и видеть тебя не хотел! Ни тебя, ни Королева! Но… сейчас уже не важно, как все произошло.

– Я не знаю, кто хуже: Никита, которому наплевать, что у меня внутри, или ты, пытающийся починить меня, как сломанную игрушку.

Выругавшись, Егор хватает меня за плечи. Так надежнее, ведь меня тоже можно перебросить через ограду, как и чемодан. На его лице столько осуждения, что хватит на годы воспоминаний. Пусть осуждает. Мне все равно.

– Аль, не говори глупости! Помнишь, в лифте ты спросила, боюсь ли я высоты? Боюсь, но это не основание не ездить в лифте. Надо побеждать себя, даже если страшно. Ты сказала, что я небрежно одеваюсь и не соблюдаю дресс-код. Я что, сбежал? Закатил истерику? Нет. Я предложил подобрать новый гардероб. Скажи, что еще исправить, и я сделаю.

Неужели он не понимает?! Ничего не надо исправлять, мне нравится в нем все как есть. А ему во мне – нет. И мне горько, что Егор так навязчиво и решительно старается меня починить.

Он прав, я боюсь, поэтому и спряталась от мира. Уехала в город, где родилась, чтобы спрятаться от прошлого. Получила хорошую профессию, работала, жила. Мне понравилось прятаться, мне было хорошо. Будь проклят вечер встречи!

– Продли отпуск, Аль, или лучше уволься! Я буду платить тебе, предоставлю квартиру и все, что захочешь. Занимайся журналом, а я помогу…

– Нет, Егор, я уезжаю.

Какое-то время он смотрит на меня исподлобья, а потом, скрипнув зубами, усмехается:

– Если тебе так проще, то уезжай! Возвращайся в безопасную жизнь, где ты притворяешься Изабеллой. Ты всегда хотела ею быть, я помню. Поздравляю, ты ею стала. Очень красивые платья и туфли тоже. И макияж. Снаружи все идеально, молодец, Аль!

Я даже пошатнулась от боли. Знала, что Егор все видит, всю меня насквозь, но это слишком.

Он прочитал меня, как книгу, но сути не понял.

Мне ли судить, я и сама не ахти какой читатель.

Глава 8
Ворзвзвращение

Две недели спустя

– Это слишком скромно. – Невеста отодвигает палетку пастельных теней и тянется к красному ряду. – Мне нравится с блестками и поярче.

– Тогда начнем сначала. – В который раз достаю из папки фотографии свадебного платья.

Рядом мать невесты листает брошюру о наращивании ресниц.

– Какую длину вы рекомендуете? – Смотрит на ресницы с кукольным эффектом.

– Для первого раза я бы попробовала наращивание с натуральным эффектом. Это сделает ваш взгляд выразительнее и подчеркнет естественную форму глаз.

– Но это же на свадьбу… – Она не сводит взгляда с самых длинных ресниц.

– До свадьбы еще несколько недель. Выберите то, что вам нравится, и посмотрим, как пойдет, – сдаюсь.

– Я попробую натуральный эффект, а перед свадьбой выберу подлиннее. Или, может, сделать окрашивание?

Есть клиенты, работа с которыми доставляет эстетическое наслаждение, а встречаются такие, кому не хочется давать визитку. Эта семья где-то посередине. Уйма идей, каждый раз что-то новое и не факт, что подходящее. Надеюсь, к свадьбе они определятся, чего хотят.

Следующая клиентка опаздывает, и у меня появляется немного свободного времени. Прихватив стаканчик кофе и планшет, выхожу на улицу. Рядом с салоном небольшой сквер с прудом, даже уточки есть. Самое то в июньский полдень. Потягиваясь, прячу зевок и морщусь от усталости. Каждый день работаю допоздна, а по вечерам разъезжаю по домам частных клиентов. Кому макияж перед банкетом, кому перед свиданием. Недавно в салон вложили деньги, и бизнес процветает.

Сажусь в тени и открываю планшет. Скачала себе уйму книг, и теперь каждую свободную минуту погружаюсь с головой в черно-белую пытку.

Я читаю.

Трудно поверить, но это так. И не сказки читаю, не любовные романы, хотя стоило бы поинтересоваться, что пишут про вечную любовь и как ее найти. Я изучаю пособия по основам журналистики. Истязаю себя. Не позволяю пропускать слова, даже самые длинные.

Я бы и рада не читать, но Егор меня сломал. Заразил неизлечимой чумой, и даже когда сплю, в голове крутятся «заметки оборвашки». Вот и не сдержалась, начала читать всякое. О чем пишут журналисты, как пишут, школа стиля, грамота, риторика, психология потребителя, как завоевать читателя с первой строки…

Я вернулась в мой безопасный мир и обнаружила, что не помещаюсь в него. Мои секреты вывернуты наружу и торчат разноцветной массой, игнорировать их невозможно. Поэтому я читаю. Тайком от всех в сквере у пруда и дома на ночь. Что нашла, купила в аудиоформате. Когда устаю, загружаю книги в читалку, но чаще стараюсь читать сама. Проговаривая слова и шевеля губами, как первоклашка. Сложные слова запоминаю картинками, как научил Егор, фотографирую и откладываю в памяти.

А еще я пишу. Иногда печатаю, иногда диктую в программу голосового набора, хотя получается не очень. Вчера проснулась посреди ночи от жужжания идей, нащупала бумагу и ручку – и писала от руки, как получалось. Почерк у меня хуже врачебного, рука ныла от напряжения, но исписала страницу с двух сторон. Не заморачивалась с грамматикой, просто открыла поток сознания и не успокоилась, пока не высказалась до конца.

Получилась ересь, конечно, одним предложением, выкриком, но искренне, как на духу. Скомкав лист, отбросила его в сторону. Это разминка, блажь. Зато после этого заснула безмятежным сном. Мне снились буквы, жирные, крылатые, порхающие над облаками, но они больше не пугали, а, наоборот, успокаивали.

Я люблю тихую безопасную жизнь и мою работу тоже люблю, но то, какой меня видит Егор, запало в душу. Всколыхнуло до основания, до сладкой тоски и навязчивых снов. Его прощальные слова на вокзале намертво застряли в голове и спутали мои карты. Уже тогда я знала, что однажды эти слова вернутся ко мне, найдут путь. Так и случилось. Сначала обида была черной, злой, мучила по ночам, выходя слезами. А потом исчезла. Егор назвал меня потрясающей. Незабываемой. Эти слова затаились внутри и с каждым днем все больше разбухают, норовя раскрыть меня нараспашку. Как же хочется ему верить!

Я ошиблась, думая, что он зациклился на моих дефектах. Для него они всего лишь досадная мелочь, с которой можно справиться. И он хочет с ними справиться, потому что есть ради чего. Ради всего остального, что он во мне видит. Незабываемого остального.

Вернувшись домой, я обнаружила, что и Егор тоже незабываем. Стараюсь изо всех сил – а не могу выкинуть его из головы. И не в журнале дело, а в нем самом.

Я думаю о нем целыми днями, работаю и думаю. Вот и сегодняшний день не исключение – уставшая, я возвращаюсь с работы затемно и в который раз прокручиваю в голове сцену нашего прощания.

Поднявшись по лестнице, замираю в полушаге.

На ступеньках сидит мужчина, прислонившись к стене и закрыв лицо капюшоном. Спит. С освещением в подъезде плоховато, заметны только широкие плечи и ноги в джинсах.

После прощания на перроне прошло две недели. С Егором мы не общались, только тетя сказала, что он заходил. Починил кран и велел звонить при любой необходимости.

И вот…

Он приехал. Ко мне. Нашел еще одного специалиста? Или…

Подхожу ближе, вглядываюсь в гостя и осторожно трясу за плечо. Он поворачивается, сонно ругаясь, смотрит на меня, и я чуть не падаю с лестницы.

Никита Королев.

Трет глаза, как ребенок, и смачно зевает.

– Я к тебе, – говорит с такой непосредственностью, будто мы друзья, которые навещают друг друга без предупреждения.

Пару месяцев назад мне было бы стыдно за крохотную квартиру и убогую обстановку, а теперь я гордо открываю дверь и впускаю Никиту внутрь, как в Версальский дворец.

Он осматривается, хмыкает.

– Я сначала подумал, это прихожая, а это вся квартира…

– Боюсь, твое эго сюда не поместится, так что говори, зачем пришел, и уходи.

Пройдясь по комнате, Никита открывает окно и выглядывает наружу:

– Вид так себе, сплошные дома вокруг. Дорога шумная?

– Нормальная. Зачем ты приехал?

– Говорят, ты послала Воронцова. Не угодил тебе золотой мальчик? – Никита сверкает неприятной усмешкой.

– Я никого не посылала, и Егор мне ничего не предлагал… ничего такого.

– Он и не предложит. Забыла, что ли, какой он? Живет по своим правилам и плюет на остальное. Думала, он прогнется под тебя? – Пренебрежительно фыркнув, Никита подходит ближе. Смотрит на меня обиженно, с осуждением. – Воронцов не прогибается. Прет как танк, а на остальных начхать. Ты его послала, а он мне мстит. Злой как черт, лезет куда не просят. Накопали на нас с отцом всяких гадостей, чертовы журналисты. Новости, называется!

– Зачем ты приехал?

– Я приехал к тебе. Егор не прогнется под тебя, а я постараюсь. Мы с тобой неправильно начали. Я не такой идиот, каким кажусь, могу и нормальным быть. Обычно мне все сходит с рук, вот я и не сдерживаюсь. Да и с отцом у нас сложные отношения, ты сама видела. За эти годы у нас с ним по-всякому было – и хорошо, и хуже некуда. А все потому, что ему не сын нужен, а марионетка. А я что ни делаю, все плохо и мало…

Я никогда не видела Никиту таким откровенным без налета игры и притворства, только если в конце благотворительного вечера. Мне неловко от того, что мы стоим так близко друг к другу и что искренность Никиты опоздала на несколько лет.

– Признаюсь, я разозлился на тебя за то, что ты сговорилась с отцом, поэтому и вел себя на вечере как идиот. Но скажу честно, я зауважал тебя, когда ты сбежала. И ничего не взяла у отца, гордая. Ты мне нравишься, Аля. Пусть ты не из моего круга, но выделяешься из толпы. И характер у тебя сильный, это хорошо. Я не дурак и знаю, что отец стареет, да и здоровье у него плохое, поэтому возьмусь за ум. Я постараюсь, вот увидишь. Давай начнем сначала. Помнишь, отец выиграл круиз на аукционе? Давай вместе отправимся, Средиземное море, как никак. Узнаем друг друга получше, хорошо проведем время…

Это предложение разительно отличается от пустого флирта на вечере встречи. Мы с Никитой и вправду неправильно начали, однако начало это было еще в школе, и он до сих пор не извинился за прошлое.

– Вы с Воронцовым видитесь? – Никита хмурится, не дождавшись моих восторгов по поводу круиза.

– Нет.

– Он тебе нравится?

– Егор отличный парень, умный и порядочный.

– Понятно, не нравится. Раз Воронцов тебя не устроил, тогда в чем проблема? Я нравился тебе в школе, и на вечере встречи ты мне обрадовалась.

– Да, обрадовалась.

– Я могу быть другим, не идиотничать. Отцу ты понравилась, и он согласен, чтобы мы с тобой встречались. Об Изабелле не думай, я ее не лю…

– Перестань, Никита! Замолчи!

Отпрянув от неожиданности, он враз теряет дружеский настрой, лицо искажается от негодования и ярости.

– Что, не нравится, когда говорят правду?

– Уходи, Никита!

– Значит, все-таки Воронцов, да? – скалится, склоняясь ближе. Заводится с пол-оборота, будто заранее готовился получить отказ. – Егор притворился чистоплюем, и ты поверила? Он так же, как и я, сидит у отца в кармане. Но его отец тебя не примет, он всю семью в кулаке держит и чужих не пускает. А моему отцу ты понравилась, он и ко мне смягчился после встречи с мэром. Тебя возьмут в «Афродиту», будешь вращаться в обществе, шмотки, украшения, все твое. Не отказывайся, Аля, это выгодное предложение, да и я тебе нравлюсь. А ты для меня как якорь, чтобы держать себя в руках. Без якоря я не справлюсь, а ты на меня хорошо влияешь. Что бы Воронцов тебе ни предложил, он врет, а я говорю правду, хотя и не всегда приятную.

Соперничество между Егором и Никитой вызывает у меня изжогу. Золотые мальчики дерутся папенькиными кошельками, а я застряла посередине.

– Мне неинтересна твоя правда. Уже поздно, тебе пора уходить.

Закатив глаза, Никита усмехается:

– Да уйду я, уйду, не волнуйся! – Но не уходит, а с интересом рассматривает мою комнату, касается стола, планшета. Он даже в музее не проявлял такого любопытства. – Не веришь мне? Предпочитаешь красивую ложь? Слышал я про ваши с Воронцовым забавы, он тебя консультантом нанял. «Красота и дом», да? Типа ты визажист, все про красоту знаешь? Егор раскатал красный ковер, пытался тебя впечатлить и так и сяк, а ты все равно сбежала. И правильно, что сбежала, он наврал тебе. Воронцовы еще в марте решили избавиться от журнала, бумаги давно подписаны, а редактор ищет работу. Официально об этом не объявили, потому что Воронцовы закроют сразу несколько подразделений и собираются все сделать одновременно. Они объявят об этом в июле. Так что никакие консультанты Егору не нужны, и твои советы ему по фиг. Он играл с тобой, чтобы меня позлить. Надеюсь, ты ему не дала. – Никита насмешливо приподнимает бровь и осматривает меня с ног до головы. – Воронцов еще в школе бесился, когда ты за мной бегала, и у него до сих пор пунктик. Увидел нас с тобой на благотворительном вечере, вот и приспичило. Чуть мне скальп не снял, урод! А тебе наврал про журнал, чтобы раздвинула ноги. Правильно сделала, что сбежала. Не верь ему!

Я молчу. Отнюдь не потому, что жажду и дальше слушать откровения Короля. В горле словно перекрыли воздух, и я прилагаю все усилия, чтобы не выдать мое отчаяние.

– Подумай о моем предложении, Аля. У нас с отцом есть пара магазинов в области, так что я буду наведываться. Звони, когда надумаешь!

«Когда», а не «если».

– Удачи тебе, Никита! – удается сказать мне.

– Не предложишь остаться? – Он подходит ближе, направляя на меня все свое немалое обаяние. Улыбку Короля.

Даже недовольный и усталый, Никита все равно самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала. В юности его улыбка расплавила бы мое сердце. Хорошо, что я наконец выросла.

– Нет, не предложу.

– Хоть водички попить можно?

– Только если перед уходом.

Кто бы подумал, что Никита Королев приедет в такую даль ко мне, Але Гончаровой. И что я отправлю его обратно ни с чем.

А потом буду лежать без сна и думать о совсем другом мужчине. И о его большой и красивой лжи.

Не хочется верить Никите, но он знает слишком многое о журнале, включая то, чего не знаю я. И о моих отношениях с Егором он осведомлен слишком хорошо.

Я провожу полночи в расстроенных чувствах. Начав жизнь оборвашкой, очень трудно изменить привычный ход мыслей и поверить в себя. А вот в то, что Егор играл со мной, чтобы досадить старому недругу, верится слишком легко. Каким бы искренним он ни казался, стоит вспомнить, как он злился на благотворительном вечере и как вспыхивал каждый раз при упоминании Никиты.

Их отцы враждуют. Они тоже.

Я не верю Никите, но Егор… он далеко. Я думаю о нем слишком часто. Хочу снова увидеть себя его глазами, поверить в себя так, как верит он. И увидеть его тоже хочу.