Текст книги "Птица счастья с опаленными крыльями"

Марина Петровна поднялась. Колено болело. Сапоги до самого верха и весь бок шубы были в грязи. Какая ерунда! Главное, она может идти своими ногами. Домой, где каждая мелочь дорога ее сердцу.

Грех

Баба Маня третий день не поднималась с постели. Ее тело под старым ватным одеялом не чувствовало холода нетопленной избы. Оно будто умерло уже. Только слабенькое сердце еще трепыхалось в груди, да бледная морщинистая щека чувствовала тепло, когда апрельское солнце после полудня заглянуло в оконце вросшей в землю деревенской избенки.

Кошка Нюська прыгнула на кровать, потерлась шелковой шерсткой о руку хозяйки и замурлыкала. Потом спрыгнула на пол и цапнула когтистой лапой мышь. В последние дни бабу Маню только и поднимала с кровати забота о любимице Нюське. Кое-как выползала во двор, приносила дрова и топила печь, наполняла едой кошачью миску. Сама-то старушка едва выпивала полстакана чаю да надламывала кусочек хлеба. А тут силы вовсе оставили ее. Поди не останется Нюська голодной, подстережет мышей в чуланке. И правда, кошка не только сама была сыта, но и хозяйке добычу принесла. Кошачья душа умела ценить добро: всю свою короткую жизнь она в этом доме видела только тепло и заботу да полную миску молока. Нюська снова забралась на кровать и лизнула шершавым языком щеку бабы Мани. От такой любви единственной родной души на земле покатилась слеза извилистой дорожкой между глубокими морщинами: «Умру, и некому будет горевать обо мне. Только Нюська и поревет по-своему, по-кошачьи». Давно бы пора бабе Мане убраться на тот свет, да боялась предстать перед Господом с непрощенным грехом.

«Умру, и некому будет горевать обо мне.

Только Нюська и поревет по-своему, по-кошачьи».

Скрипнула дверь. Зашла соседка Антонина, в полумраке избы не сразу разглядела старушку на постели.

– Баба Маня, ты жива ли?

– Жива еще.

– Я смотрю, третий день дыма над трубой нет. Дай, думаю, проведаю.

Антонина подошла к кровати и чуть не наступила на мышь.

– Вот зараза! Нюська, ты зачем эту падаль в избу принесла? – заругалась женщина на кошку, которая спрыгнула с кровати и помчалась к спасительной дырке в подпол – ей одной известной дороге на свободу.

– Не ругай ее, Нюська свой обед мне принесла. Умру, забери ее себе, Тоня, вишь, какая кошка ловливая.

– Верно, ты голодная совсем. А помирать погоди пока. Давай-ка, я печь затоплю да молочка тебе принесу.

Антонина сходила во двор, принесла охапку дров. Высушенная за печкой береста быстро занялась, а следом загорелись в топке дрова.

– Скоро тепло станет. Ты лежи, я быстро.

Антонина принесла молоко в литровой банке и пироги.

– Поешь. Сегодня утром пекла. С картошкой.

Антонина налила в кружку молоко. Поднесла к иссохшим губам бабы Мани. Только чтобы не обидеть добросердечную соседку, старушка глотнула. Этот глоток, как живая вода, придал ей силы.

– Тоня, ты Нюську покорми.

– Да хватит молока и Нюське твоей.

Соседка отломила кусок пирога и положила в кошачью миску, плеснула туда молока. Потом помешала дрова в печке, они затрещали веселее. Снова подошла к постели и уговорила старушку попить молочка:

– Не хватало еще, чтоб ты с голоду померла.

– Моих-то одногодков никого в деревне не осталось. Одна я зажилась, видно, грех не пускает. Ты сядь, послушай.

Меланья появилась в деревне незадолго до войны. Вдвоем скитаться в городе по комнатушкам было еще куда ни шло. А как родился сын, муж Василий решил: «Поехали в деревню. Там сытнее». На родине его почти забыли. Во время гражданской смуты мальчишкой укатил с отрядом красных, потом устроился на завод. Только один раз и появился в деревне, когда мать умерла. Похоронил ее, поставил крест на могиле, заколотил окна в доме и снова уехал. А теперь вот вернулся с семьей. Зиму кое-как пережили в худой избе, а весной начал ставить новый дом. В колхозе Василия ценили: и в механике разбирался – любую технику отремонтировать мог, и плотник был хороший. Работал день и ночь. Меланья жила за ним, как за каменной стеной. Муж любил ее, ласково называл Меланьюшкой. Как Коленька подрос, пошла работать в поле с бабами. Молчаливая была, слова лишнего не вытянешь. Бывало, смотрит своими большими глазами да улыбается, слушая, как зубоскалят острые на язык деревенские бабы, перемалывая косточки начальству да своим мужикам.

– Ну, что, Маня, притомилась? – спрашивали они городскую товарку, когда вечером она с трудом разгибала спину.

– Да ничего, привыкну.

На фронт Василия забрали через два месяца, как началась война. На станцию из деревни провожали последних мужиков. Бабы и плясали, и разухабистые частушки пели, и ревели – все разом. Меланьюшка смотрела на мужа испуганными глазами. Коля обхватил отца за шею. Василий на одной руке держал сына, другой обнимал жену.

– Дров вам хватит зимы на две. А огород уж как-нибудь сама уберешь.

Паровоз дал гудок, раздалась команда «По вагонам!». Василий передал ребенка жене, прижался щетинистой щекой к лицу своей Меланьюшки. Последнее, что она видела, это его сгорбившуюся спину с вещмешком за плечами. А потом толпа мужиков скрыла его. Меланья еще вглядывалась в открытые двери вагона. Вот, кажется, мелькнуло родное лицо. А поезд уже тронулся, и все бабы враз заголосили. Обратно ехали молча. Лошаденки брели уныло, в тишине было слышно, как постукивают колеса по ухабам проселочной дороги.

Письмо пришло через полтора месяца. Василий писал, что воевать еще не приходилось, они готовятся к обороне Москвы. Первый раз он видел столицу, красивая, хотя и тревожно сейчас там. А потом вместо треугольничка пришла похоронка – оттуда же, из Подмосковья. И все, что осталось у Меланьи от мужа, – одно письмо еще не повоевавшего солдата. Бабы молча слушали, как зашлась Маня в крике, открыв конверт, который сунула ей почтальонка прямо тут, в овощехранилище, где перебирали картошку. А кому было утешать-то вдову? Почитай, чуть не каждую неделю в деревню приходили похоронки, и уже не одна баба повязывала темный платок.

Пока был жив муж, Меланья не хотела думать, как она будет жить, когда народится младенец, которого она ждала. Думала, переможется, а там и Вася вернется – ее опора. Вот и не стало ее Васи, сгинул в чужой стороне, так и не узнав, что оставил жену беременной.

К зиме стало голодно. На трудодень в колхозе хлеба почти не дали, зерно все подчистую вывезли – хлебушек солдатам на фронте был нужен. Картошка уродилась мелкая – летом жара стояла. А осенью пошли дожди, убирала огород урывками от колхозной работы. Картошка толком не просохла, начала гнить. Сена накосила мало. К середине зимы корову кормить стало нечем, пришлось ее продать. Трехлетний Коля, несмышленыш, просил молока. Да где его взять-то?

Меланья понимала: не прокормить ей двоих детей. Решила избавиться от ребенка. Бабы пока ничего не заметили. Меланья стала утягивать растущий живот, думала, задохнется нерожденный младенец, помрет. Никакие ухищрения не помогли. В мае, когда пришел срок рожать, она закрылась в бане – подальше от глаз сына и соседок. Девочка родилась маленькая, худенькая. Меланья оставила ее в бане, завернув в тряпку. Через день проведала, не умерла ли. Девочка была жива и через день, и через два, и через неделю. Меланья не могла понять, как же мог слабенький младенчик столько жить без еды. Однажды она зашла в баню и увидела, как ее Коленька толкает в рот сестренке разжеванную картошку. Мальчик испугался, увидев мать, и застыл возле ребенка, лежащего на полке. Тогда Меланья и поняла, каким святым духом жива ее дочь. Она заплакала. Сняла с себя кофту, завернула в нее девочку и принесла домой. Маня повинилась перед деревенскими. Бабы молча выслушали пришлую, которая так и осталась им чужой. Меланья не поняла, осуждают они ее или прощают. Девочка умерла через месяц. Недавно еще желавшая ее смерти Меланья теперь плакала, жалеючи своего ребенка. Бабы опять молча приняли известие. Кто знает, может, думали, что она сама уморила девочку.

Так и прожила Маня в деревне – ни своя, ни чужая, не осужденная и не прощенная. Коля вырос, уехал в город, потом совсем далеко – на другой край света. Обзавелся семьей, письма писал, а приехал только раза три. Так что баба Маня лишь однажды и видела своего маленького внука. Умер Коля, не дожив до пятидесяти. Сноха какое-то мудреное слово в письме написала – инфаркт. Но Маня-то знала, это сказалось голодное детство. Маленькому сердцу надо было расти да крепнуть, а она могла накормить сынишку только картофельной похлебкой, чуть-чуть забеленной мукой. Вот сердце ее Коленьки и перестало биться так рано. Похоронили сына там, в чужом краю. Вот и оказалось, что могилки ее самых родных людей разбросаны по свету. А здесь, в деревне, ей и на кладбище сходить не к кому. Как-то искала, искала, где похоронена ее дочка, да так и не нашла. В войну некогда было за могилкой ухаживать, а с годами маленький холмик сровнялся с землей. В церкви поставить свечу и то негде – ближайшая-то за сотню верст.

– Бог наказал меня, забрав всех родных. Грех на мне, что дочку убить хотела. Вот и Коленька за мой грех расплатился. Уж десять с лишним лет живу на этом свете, никому не нужная.

Антонина молча слушала исповедь своей соседки. Она смутно вспоминала, что когда-то давно мать рассказывала об этом случае во время войны. Колю она помнила, в школе вместе учились. Тихий, спокойный был, весь в мать.

– Баба Маня, а что, твой внук так ни разу больше и не приезжал? – спросила Антонина.

– Не приезжал. Да он, поди, и не знает, что была у него бабка.

Женщина только вздохнула, не зная, чем утешить старую соседку.

– Тоня, прости меня, сними с меня грех, – баба Маня ухватила слабыми пальцами руку женщины, сидящей у постели.

– Я – не священник, грехи отпускать права не имею.

– Где его искать, священника. В деревне церковь так и не открыли. Говорят, в городе построили, да ехать туда у меня уж сил не было. А если ты меня простишь, так и Бог простит.

Антонина не знала, чем облегчить душу старушки, какие слова найти. Потом горячо заговорила:

– Баба Маня, нет на тебе вины. Девочка же родилась живая, Господь не дал греха совершить. А сын твой Коля, как ангел, накормил ее и спас от голодной смерти. А то, что потом она умерла… Так сколько детей умирало во время войны! Мысли греховные ты искупила не единожды, настрадалась в жизни.

– Ты прощаешь меня, Тоня? – снова спросила баба Маня: всего сказанного ей было еще недостаточно, потому что этого главного слова она не услышала.

– Прощаю, баба Маня, прощаю.

Ночью старушка скончалась. Лицо ее будто помолодело и посветлело от повязанного на голову белого платка. Прощенная, ее душа окрылилась надеждой, что встретится с милыми сердцу Васей и Колей. На деревенском кладбище появился свежий холмик и крест, на котором краской были выведены неровные буквы – фамилия и имя Меланьи.

Красная роза

Семейная легенда или быль,

рассказанная младшим членом семьи Воронцовых

Меня зовут Роман Воронцов. Сегодня мне исполнилось четырнадцать лет. И как раз сегодня мне и еще нескольким моим одноклассникам в торжественной обстановке вручили паспорта. И это означает, что я стал ответственным за все свои поступки гражданином России. Не сочтите мои слова слишком пафосными. Но какие-то неизведанные ранее высокие чувства переполнили меня. Однако получение паспорта было не главным событием в день моего рождения. Сегодня отец поведал мне историю нашей семьи. Я, конечно, знал о ней в общих чертах. Но стать официальным ее хранителем мне позволялось только сейчас, когда отец посчитал меня вполне взрослым. Так повелось у Воронцовых несколько десятков лет назад, и традиция передается из поколения в поколение.

Мой прадед Петр Николаевич Воронцов родился в 1910 году. Вырастила его чужая женщина. Мать умерла весной 1917 года от воспаления легких. Отец, офицер, сгинул в водовороте революции и Гражданской войны. Мальчишка остался на попечении кухарки Матрены, которая всей душой была предана хозяевам. Когда революционные солдаты начали громить дома в центре Москвы, мудрая женщина собрала в узелок вещи своего питомца и перебралась в комнату в полуподвальном помещении. Истопник, ездивший за дровами через весь город, рассказывал такие страсти: господ расстреливают, детей забирают в приют, а которые сбегают, шляются по улицам, попрошайничают и воруют. Матрена испугалась за дворянчика Петю. В своем доме его все знали, не дай Бог, донесут. Темным декабрьским вечером она убежала вместе с мальчиком на другой конец Москвы, нашла временное пристанище у двоюродной сестры, которая до революции тоже жила в прислугах. Позднее, когда Матрена работала поварихой в рабочей столовой, ей дали комнату. Дом когда-то принадлежал графской семье. Теперь на всех трех этажах жили пролетарии, образовав огромную коммуналку, даже бальный зал был разгорожен на маленькие комнаты-клетушки. На втором этаже свою бывшую спальню занимала сама графиня. Ее не тронули, наверное, посчитали очень старой и не опасной для революции. Графиня редко выходила из своей комнаты. Только когда кончались деньги, она доставала что-нибудь из припрятанных драгоценностей и шла на блошиный рынок. Бывшая прислуга по старой памяти помогала хозяйке с уборкой, нехитрую еду она готовила на общей кухне сама.

Для всех соседей Петя был сыном поварихи Матрены. Никто не спрашивал, почему у них разные фамилии и откуда у мальчишки интеллигентские манеры. Неразберихи и без этого хватало. А подлых людишек среди соседей, по счастью, не оказалось. От родителей у Пети остались только фотография матери – еще незамужней девушки да медальон матери – красная роза на потускневшей эмали, внутри маленький портрет отца в военной форме. Да еще романтическая душа. Мама рассказывала ему сказки и необыкновенно красивые истории о принцах и принцессах. К семи годам он и сам читал любимые сказки Андерсена. Матрена, всем сердцем любившая Петю, думала только об одном, чтобы мальчик выучился, обязательно поступил в университет, стал ученым. Она хоть и боялась, что Петя все чаще стал пропадать у графини, но не противилась: старая дворянка учила способного мальчика французскому языку, наставляла в чтении. Графине было очевидно, что Петя никакой не кухаркин сын, однако она ни о чем не спрашивала. Только все больше привязывалась к нему, как если бы он был ее внук.

Петр Воронцов отлично окончил школу и Московский университет. Однако порадоваться за него было некому: к тому времени и Матрена, и старая графиня отошли в мир иной. Петр Николаевич остался верен детской привязанности к литературе и избрал своей профессией филологию. Способного студента оставили в университете, он занимался научной деятельностью, скоро сам стал преподавать.

На красивого статного преподавателя заглядывались и молодые коллеги, и студентки. Но ни одна из них не была похожа на утонченных романтических героинь прочитанных им книг. Он жаждал любви, но единственной его любовью по-прежнему оставалась литература. Петр Воронцов вовсе не был хлюпиком-интеллигентиком. Вместе со своими ровесниками он отслужил в армии. Отпахал по-пластунски не один километр по грязи и снегу. Научился разбирать и собирать винтовку, метко стрелять. А демобилизовался даже в звании чемпиона по лыжным гонкам своей части. Армейские годы не изменили его привязанности и не погубили романтическую душу.

Молодой филолог Петр Воронцов часами просиживал в библиотеке. Он любил читать изданные до революции книги, с ятями – такие давала ему в детстве графиня. В этих книгах была одна особенность. В конце оставались чистые листы, на которых читатель мог сделать заметки. Петр обязательно заглядывал в конец книг: ему были интересны чужие мысли – иногда смешные и наивные, иногда глубокие философские. Авторы не всегда оставляли подпись и дату. Он пытался представить, кто это был – старичок-ученый или юный школяр, дама преклонных лет или пылкая барышня.

В тот день Петр попросил «Консуэло» – свою любимую книгу из собрания сочинений Жорж Санд. Ему было всего пятнадцать лет, когда графиня достала эту книгу из своего книжного шкафа и дала ему почитать. Тогда у мальчика сложилось представление о настоящей любви, способной преодолеть все преграды. Прошло больше десяти лет, а он своего мнения не изменил. В минуты особого душевного настроя брал «Консуэло» и прочитывал любимые страницы. Как обычно, Петр заглянул в конец книги. Там было несколько читательских записей, одна совсем свежая. Полторы страницы красивого женского почерка. То, что писала женщина, сомневаться не приходилось, в конце, в отличие от предыдущих записей, стояла подпись: Анастасия Дмитриевна Полторанина. И дата месячной давности. «Основательная, умная девушка», – подумал Петр Воронцов. Он почему-то был уверен, что это девушка. Записанные ею мысли были одновременно мудры и по-юношески смелы. Он перечитывал и все больше убеждался, что Анастасия Дмитриевна подслушала его собственные мысли и изложила на бумаге. Ему очень захотелось познакомиться с этой девушкой, увидеть ее.

Библиотекарь читального зала не могла отказать своему постоянному посетителю. Она видела, что он взволнован, хотя пытается это скрыть. Нашла формуляр Анастасии Дмитриевны Полтораниной и продиктовала ему адрес. Первым порывом было прямо сейчас вскочить в трамвай и ехать через всю Москву к девушке, которая, он чувствовал, станет его судьбой. Ноги сами понесли его на остановку, но в подошедший трамвай он не сел. Вдруг подумал: ну вот приедет он сейчас и что скажет? Душа его трепетала, как у влюбленного юнца, хотя было ему уже 26 лет. Но кто виноват, что первая любовь пришла к нему так поздно, да еще такая странная – к незнакомке, ее почерку, ее словам. Петр мучился целый день, а вечером сел писать письмо. Оно получилось длинным. Он должен был объяснить Анастасии Дмитриевне, как узнал о ней, дать понять, насколько ее мысли совпали с его собственными – и о прочитанной книге, и об отношении к жизни вообще.

Ответ пришел через два месяца, когда Петр почти перестал его ждать. Анастасия писала, что она уезжала с мамой к морю. Вернувшись, в ворохе писем от друзей и родственников обнаружила его письмо и очень удивилась. Долго раздумывала, отвечать или нет. Но написанные им строки ее очень задели, и она решила ответить, а в конце письма спрашивала, кто он, чем занимается. Ее вопросы стали разрешением к продолжению переписки. Он тут же сел писать ответ.

Анастасия была студенткой, будущим филологом. Им нравились одни и те же писатели, иногда они соглашались с трактовкой характеров героев, иногда спорили. Письма были длинными, но в основном касались прочитанных книг, в том числе современных авторов, и очень мало приоткрывали завесу их личной жизни. Но Петр чувствовал, что он не просто влюблен, а сильно любит эту девушку, и решил, что уже давно настало время познакомиться.

В очередном письме он назначил ей свидание. Был канун 1937 года. Но напрасно он прождал у закрытых дверей библиотеки несколько часов на морозе. Анастасия на свидание не пришла. Не было от нее и писем. Петр не мог понять, чем он напугал девушку. Долго сомневался, пока несколько месяцев спустя решился поехать к ней. На звонок дверь отворила пожилая женщина и сказала, что Полторанины здесь не живут. Петр ничего не мог понять.

Письмо от Анастасии Дмитриевны пришло год спустя. Она писала, что папа умер, мама решила уехать к родственникам в Казахстан. Не могла же она отпустить ее одну. Переписка завязалась снова. А встреча откладывалась на неопределенное время. На порыв приехать к ней в гости в отпуск Анастасия ответила отказом, только попросила прислать фотографию. Он тут же снялся и отправил ей портрет, надписав его: «Моей любимой, ненаглядной Настеньке. Твой Петр Воронцов». На его желание иметь у себя ее фотокарточку Анастасия ответила, что хорошо сфотографироваться в их маленьком городке негде, вот разве что будет случай поехать в Алма-Ату. Так Петр по-прежнему рисовал облик своей любимой в мыслях.

В 1939-м сержант Петр Воронцов ушел на финскую войну. Провоевал он совсем немного, в одном из неподготовленных наступлений погибли почти все его товарищи. Петра тяжело ранило. После госпиталя он вернулся домой. О своем бездарном участии в войне Анастасии Дмитриевне он ничего не написал. Но кровавая бойня, из которой он вышел живым, дала понять, как дорога ему и жизнь, и эта девушка, и любовь к ней. О жажде жизни и любви были его письма.

Войну с гитлеровской Германией ждали, к ней готовились. И все равно она грянула, как гром среди ясного неба. Петр Николаевич Воронцов ушел воевать июне 1941-го. Покидая дом с вещмешком за плечами, он у ближайшего почтового отделения опустил в ящик письмо к любимой в довоенном конверте. Потом к Анастасии в Казахстан приходили треугольники со штампами полевой почты. Он старался беречь ее и никогда не писал жутких подробностей. Рассказывал о верных друзьях, которых нашел на фронте. А потом прорывались строки скорби и отчаяния, когда терял друзей. Настины письма вселяли уверенность, укрепляли дух. Она не писала, как они с матерью умирали от голода и болезней. Она говорила о любви к нему и долгожданной встрече. Он не писал ей о ранениях, о лечении в госпитале. Ускоренную подготовку на офицерских курсах шутливо представлял, как отпуск среди войны. Когда артиллерийский расчет был весь разбит и вновь испеченный лейтенант вдвоем с сержантом все бил и бил по врагам, он рассказал о том бое всего в нескольких строках. Хотя когда ему вручили орден Красной Звезды, он не стал скрывать. Не из хвастовства, просто, чтобы знала: в битве с врагом он не прячется за спины товарищей.

Судьба пощадила Петра Воронцова. Он выжил в той войне. И в мае 1945 года его главным желанием было лететь навстречу любимой. Но надежду о скорой встрече пришлось оставить. Из армии его не демобилизовали, еще почти два года служил в Германии. Анастасия писала, что вернулась в Москву в декабре 1946-го, ровно десять лет спустя. Мама всем сердцем рвалась домой, но ей было не суждено увидеть Москву, она осталась лежать в чужой казахской земле. Теперь у Анастасии остался только один родной человек – Петр Воронцов. Квартира Полтораниных оказалась занятой. Настя на первое время устроилась у студенческой подруги. Для нее нашлась работа в школе, потом переехала в общежитие.

Как Петр рвался домой, в Москву, к Насте! Наконец, этот день настал. Его демобилизовали с военной службы. Они давно условились с Анастасией, что она встретит его на вокзале. Он вдруг испугался: как он узнает ее в толпе встречающих на Белорусском вокзале? Тогда Анастасия написала, что она будет держать в руке красную розу. Когда до прибытия поезда в Москву оставались сутки, Петр со станции, где поезд стоял почти полтора часа, дал любимой телеграмму. Последнюю ночь он не спал, так волновался. В мельчайших деталях представлял давно нарисованный облик любимой и слова, которые ей скажет: «Здравствуйте, драгоценная Анастасия Дмитриевна», и поцелует ей руку, в которой она будет держать красную розу.

Поезд остановился. Петр вышел из вагона, сделал несколько шагов, поставил чемодан на землю. Он оглядывал встречающих, боясь пропустить ту единственную. Перрон быстро опустел, а он все стоял. Петр увидел: издалека к нему приближалась высокая стройная девушка, соломенного цвета волосы были заплетены в косы и заколоты вокруг головы. Такую девушку он рисовал в мечтах. Она подошла и с улыбкой спросила:

– Вы не меня ждете, товарищ старший лейтенант?

Петр увидел: к нему приближалась высокая стройная девушка.

Но у нее в руке не было красной розы. И тут он увидел: напротив, на скамейке, сидит уставшая, лет сорока, женщина, темные кудрявые волосы посеребрила седина. На коленях лежит красная роза, стебель которой она сжимает правой рукой. Сердце Петра рванулось вслед за красивой девушкой. Но он остался стоять. Минуту спустя поднял чемодан и подошел к скамейке. Он не мог предать свою любовь, которой грезил больше десяти лет, которую пронес через испытания войной и смертью.

– Здравствуйте, Анастасия Дмитриевна.

Она поднялась ему навстречу. Петр поцеловал тонкую руку, с просвечивающими сквозь морщинистую кожу жилками.

– Я не Анастасия Дмитриевна. Не знаю, зачем это было надо. Но вон та белокурая девушка, что остановилась возле вас, дала этот цветок и, если вы подойдете ко мне, просила передать: она ждет вас в кафе на вокзале.

На немой вопрос военного она пожала плечами и грустно улыбнулась:

– Мой муж погиб на фронте в мае 1945-го. Я никак не могу в это поверить и все время хожу на вокзал, ведь военные все еще возвращаются из Германии, – затем добавила: – Идите. Девушка ждет вас.

Ах, Настя, ах, Анастасия Дмитриевна! Она решила проверить его, как мальчишку. Но разве мог он на нее сердиться? Слишком долгожданной и радостной была встреча.

Через месяц Петр и Анастасия Воронцовы поженились. Петру Николаевичу было уже 37 лет.

Каждый год мой прадед дарил жене букет красных роз, но не в день свадьбы, а 28 августа, когда они встретились. В нашей семье все убеждены, что недаром им суждено было встретиться в особенный день – праздник Успения Пресвятой Богородицы. Прабабушка Анастасия, хотя и не верила в Бога, хранила у себя икону, которую дала ей мать перед своей кончиной.

Мой дед Николай родился в 1948 году. Потом у него появились еще две сестры и брат. Но главным хранителем семейной истории был он, старший сын. От своего отца, Петра Николаевича, он услышал ее в день совершеннолетия. Мама Анастасия Дмитриевна сидела рядом и молча улыбалась.

Много позднее открылась тайна смерти отца прабабушки, Дмитрия Полторанина. Его, кадрового военного, арестовали в конце 1936 года. Жену врага народа выслали в Казахстан на десять лет. Настя уехала с ней. Понятно, что она ничего не могла написать своему любимому ни об аресте отца, ни о причине срочного отъезда в Казахстан. Опасно было отправлять письма даже с безобидной версией, которую она сочинила. Но Настя решилась, она боялась потерять любимого. Много лет спустя Анастасия Дмитриевна сделала запрос об отце. Ей ответили, что он расстрелян в январе 1937 года. На «доказательство» его вины не потребовалось и месяца. Теперь выяснилось, что это была ошибка.

О судьбе своего отца Петр Николаевич Воронцов так ничего и не узнал. Могила матери затерялась. Он бродил по кладбищу, где давным-давно Матрена показывала ему крест с именем матери, но ничего не нашел. В память о родителях осталась фотография матери, которую Петр Николаевич Воронцов всю войну носил рядом с военным билетом, и медальон с красной розой на потускневшей эмали.

Мой отец, кстати, его зовут Петр Николаевич, как и прадеда, рассказал мне еще об одном случае. Когда ему было восемнадцать лет, он получил выволочку от своего деда, своего полного тезки. Петру Николаевичу-старшему было уже под восемьдесят. Он сильно болел, по квартире передвигался с палочкой и из дому не выходил. Накануне он позвонил внуку Пете и строго-настрого наказал утром 28 августа принести букет красных роз для Анастасии Дмитриевны. Впервые эта обязанность легла на него, как самого младшего хранителя семейной истории. Папа проспал, потом бегал от магазина к магазину, пока нашел красные розы. Одним словом, к деду он приехал к обеду. Петр Николаевич стучал в пол палкой, называл внука безответственным негодником. Потом успокоился и понес букет жене. Он наклонился и поцеловал руку Анастасии Дмитриевны. Она прижалась губами к его седой голове. Веселые лучики-морщинки разбежались вокруг ее глаз. Бабушка поставила цветы в вазу. Засуетилась, собирая обед, поставила на стол праздничный пирог. На следующий год отец купил цветы с вечера и рано утром 28 августа был уже у деда.

– Ну, вот, сегодня, Роман, обязанность покупать красные розы переходит к тебе, – сказал мне отец, закончив рассказ.

Очень жаль, что я не застал Петра Николаевича и Анастасию Дмитриевну живыми. Необыкновенные были старики. Иначе зачем бы в семье Воронцовых хранили традицию приносить в дом красные розы в день их встречи!