Читать книгу "Птица счастья с опаленными крыльями"

Диана догадалась, что позвонил отец, и дергала мать за руку:

– Мама, дай я с папой поговорю.

Саша отмахивалась от нее, продолжая кричать на мужа. Андрей тоже несколько раз повторил:

– Дай мне поговорить с дочерью.

Саша передала Диане трубку. Девочка, захлебываясь от счастья, повторяла:

– Папочка, папочка, как я тебя люблю.

– И я тебя, дочка, очень люблю. Поздравляю, ты теперь взрослая, в школу пошла.

– Я тебе, папочка, напишу письмо, я уже умею писать. А скоро ты приедешь?

– Скоро. Как только все дела сделаю, сразу приеду, – врал Андрей, пытаясь говорить убедительно, чтобы девочка не почувствовала его ложь.

– Папочка, я тебя очень буду ждать.

– Диана, передай трубку маме, мне надо с ней поговорить.

Пока разговаривала Диана, Саша немного успокоилась. И, как только услышала на том конце провода голос мужа, поспешила сообщить ему обо всех важных событиях, происшедших за эти три года. Узнав о смерти отца Петра Михайловича, Андрей только спросил:

– Когда?

– В октябре будет год. Звонила твоя сестра в надежде, что ты нашелся. Я сказала, что ничего не слышала о тебе, не знала, можно ли говорить о записках. Ты позвони ей или матери, они волнуются. Хотя я не уверена, жива ли мать, она очень сильно болела. Сестра говорила, что все ждали ее кончины, а первым умер отец.

Саша успела рассказать о Любе и Лиле, о своей работе. Не успела только сообщить о своем разводе с ним, скорее, этот факт просто вылетел у нее из головы. Бесконечно телефонный разговор продолжаться не мог. Андрей сказал:

– Я тебе еще позвоню.

Саша представила, что теперь невольно каждую минуту будет караулить у телефона. Сколько: месяц, год? Наконец, сообразила:

– Андрей, мой сотовый телефон запиши, – и продиктовала номер.

Только положив трубку, Саша сообразила, что ничего не спросила у Андрея: ни где он живет, ни его телефон.

Первое сентября как будто специально было выбрано днем сюрпризов. Уже под вечер пришел Юра. Саша узнала в этом солидном мужике со слегка выпирающим животом и приличными залысинами свою первую любовь. Сразу было видно, что он одевается в дорогих магазинах и стрижется в престижных салонах: холеную физиономию не могли испортить даже явные следы похмелья. Но сейчас он был трезвым. Если сказать, что Саша была удивлена, это не сказать ничего. Юра не переступал порог ее квартиры больше полутора десятков лет. Она кое-что слышала о нем. Все-таки жили они в одном городе. И здесь, как в большой деревне, сарафанное радио работало без перебоев. Иногда их пути даже пересекались, и они ради приличия здоровались. У Юры был бизнес, судя по экипировке и дорогой машине, успешный. Он был женат, и, насколько была осведомлена Саша, его сын был старше Дианы. Но что ему нужно от нее? Саша, скорее от растерянности, приняла от Юры букет роз и пригласила его в комнату. Диана, выскочившая на звонок в дверь, вертелась тут же.

– Я слышал, ты с мужем развелась. Я тоже в разводе. Знаешь, как я тебя любил, и все эти годы забыть не мог. Теперь мы оба свободны. Выходи за меня замуж.

Предложение было настолько неожиданным, что Саша опешила. Прошло всего несколько часов, как объявился муж, на котором она уже поставила крест. А теперь еще этот со своей любовью. Нервы лопнули, как натянутая струна.

– Любишь, говоришь, всю жизнь? – Саша ехидно улыбнулась и тут же сорвалась на крик: – А что же бросил-то меня в самое трудное время: когда мама болела, когда денег не было ей на лекарства? От нас тогда все отвернулись, а ты, предатель, первый слинял.

– Мама, ты опять кричишь! – Диана дергала ее за руку. Девочке было страшно: ее мама, всегда сдержанная, сегодня совсем не такая, чужая.

– Уйди отсюда, – Саша оттолкнула девочку, а та снова уцепилась за ее руку. – Я кому сказала: уйди в свою комнату и не мешай мне разговаривать!

Гнев не дал Саше понять, что она напугала дочь, что Диана ушла в слезах. Она продолжала кричать, бросая Юре обвинения:

– Где же ты был, когда мы с дочерью умирали с голоду? Что же ты не вспомнил обо мне, когда я сидела без работы?

– Санечка, ну прости меня.

– Не называй меня этим противным именем!

– Но ведь раньше оно тебе нравилось.

– Ты ошибаешься.

– Саша, я тебя умоляю, успокойся, послушай меня.

И правда, чего это она орет на него? На этого предателя нечего даже время тратить.

– Иди-ка ты, откуда пришел.

– Саша, я, правда, люблю тебя. Мы же можем начать все сначала. Если ты меня сейчас выгонишь, я сопьюсь.

– А это меня не касается, будешь тут еще на меня свои проблемы вешать. Наши с тобой дороги разошлись. Дав-а-авно. И прощай.

Когда Люба с Лилей пришла с прогулки, Саша уже была в состоянии со смехом рассказывать ей о дурацком визите Юры.

Андрей позвонил перед Новым годом, на сотовый. Саша была на работе. Разговор был недлинный. На этот раз Саша сказала о самом главном – о том, что развелась с Андреем. Повисла пауза. Казалось, Саша видела, как переменился в лице Андрей. Хотя за эти три года, наполненные столькими страшными событиями, он мог так измениться, что Саша и вовсе не узнала бы его.

– Ты меня прости. Я понимаю, это предательство с моей стороны. Но я вынуждена была это сделать. Мы опять умирали с голоду. А как мать-одиночка я хоть какие-то льготы получила.

Андрей молчал.

– Ты еще слышишь меня?

– Да, – ответил он.

– Где ты сейчас живешь? В Казахстане? – вспомнила Саша об открытке, которую получила год назад.

– Нет. В дальнем зарубежье.

– В Турции или Арабских Эмиратах?

– Нет.

– В Китае?

– Почти.

Вдруг Саше на память пришел боевик о гонконгской мафии, который недавно шел по телевизору.

– Ты не в Гонконге случайно?

– Да. Я хочу, чтобы вы с Дианой переехали ко мне сюда. У меня очень много денег, и я смогу обеспечить вам жизнь.

– Ты меня сегодня понял? Мы в разводе. Так в качестве кого же я к тебе приеду?

– Повторно зарегистрировать брак несложно.

– А ты уверен, что это надо делать? Я ведь даже не знаю, каким ты стал, какое имя теперь у тебя.

– Как ты будешь одна воспитывать дочь?

– А как я одна воспитывала ее до сих пор? Я вполне прилично зарабатываю, чтобы обеспечить нас. Пусть без роскоши. Но лучше так и без отца, чем с отцом, который постоянно ходит по лезвию ножа. Хотя я по-прежнему люблю тебя и вспоминаю наши с тобой годы, как самые счастливые, несмотря ни на что. Хочешь, верь, хочешь, не верь.

Через несколько дней Люба принесла сплетню: Юра разбился на машине. 31 декабря они с друзьями напились и устроили гонки на машинах. Хорошо, что ночью на улицах уже было пустынно и пьяные гонщики никого не сбили. Юра на полной скорости врезался в бетонную опору освещения. Удар был настолько сильным, что его не спасли подушки безопасности в навороченной иномарке. Столб практически разрезал машину надвое. Все это оказалось правдой. О диком происшествии в новогоднюю ночь еще долго судачил весь городок. Саша вспомнила, как в сентябре Юра грозился: если она не выйдет за него замуж, он сопьется. Еще только не хватало брать на себя вину за его нелепую гибель. И хватит уже чувствовать себя виноватой перед Андреем. Они оба не спрашивали ее, когда затевали опасные мужские игры.

Как бы Саша ни уговаривала себя, но тревога за Андрея жила в ней. Она совершенно ничего не поняла, когда в первых числах января получила от него открытку. Поздравление с Новым годом было отправлено снова из Алма-Аты. А буквально две недели назад он говорил ей по телефону, что живет в Гонконге. Ясно было только одно: открытки высылает кто-то по его просьбе, может быть, чтобы она знала: он жив. А его телефонный звонок был не запланирован, отправитель открытки о нем не знал. Саша нашла в записной книжке своего сотового номер, с которого звонил Андрей. Набрала его. Сначала на каком-то непонятном языке, а потом на английском сообщили, что номер не доступен. Она повторила попытку еще несколько раз: результат тот же. Скорее всего, Андрей купил сим-карту, только чтобы позвонить ей, а потом выбросил. Кто его знает, до какой степени он законспирировался. Значит, теперь все зависело от Андрея: если захочет, если сможет, если жив, позвонит или напишет. Но с того Нового года как обрезало. Больше от него не приходило ни одного перевода, ни одного сообщения. Саша с волнением ждала следующего Нового года: придет ли дежурная открытка из Алма-Аты или из другого места. Но не было и ее. И Саша заставила себя перестать ждать: все в прошлом.

В кабинете начальника отдела рекламы Александры Викторовны Морозовой зазвонил телефон. Сотрудники неукоснительно следовали порядкам, заведенным ею. Всем новичкам, которых вводила в курс дела, она обычно говорила: «Каждый телефонный звонок, оставшийся без ответа, может обернуться потерей больших средств. Вдруг звонит клиент, который собирается заключить с телекомпанией выгодный договор на размещение рекламы. Неважных звонков в наш отдел быть не может». Следуя правилам, даже если кто-то из сотрудников временно отсутствовал, трубку на его рабочем столе брал другой. Вот и сейчас молодая сотрудница вошла в кабинет начальника, который от общего офиса отделяла легкая стеклянная перегородка, и ответила на звонок. В это время как раз вернулась Александра. Девушка улыбнулась и сказала:

– Александра Викторовна, вас спрашивает женский голос школьного возраста.

Это была обычная фраза, которую произносили сотрудники, когда звонила Диана. Александра запретила дочери звонить ей на работу по пустякам. Девочка прекрасно понимала, что маму нельзя отвлекать и зря расходовать деньги на междугородные переговоры, ведь мама работала на областном телевидении, а жили они в пригороде. Видимо, на этот раз случилось что-то чрезвычайное.

– Мама, я Лилю из садика забрала, – доложила серьезным голосом Диана, на такой ответственный шаг она решилась впервые. – Сейчас мы будем готовить обед. Лиля чистит картошку.

– Диана, ты с ума сошла. Она обрежет себе руки.

– Мама, ребенку уже почти шесть лет и ему давно пора приучаться к самостоятельности.

– Я тебя умоляю, осторожнее с газом.

– Ну, ты чего, как маленькая. Сама же давным-давно научила меня зажигать плиту. В общем, нам некогда, уже суп закипает, – и Диана положила трубку.

«И правда, чего это я раскудахталась, как курица-наседка, – подумала Александра, в последнее время она подтрунивала над собой, чтобы привести в чувство. – Девчонке десятый год, вон какая помощница выросла».

Тайна

Вадим Круглов

Слезы текли по щекам, смешиваясь с дождем. Хорошо, что редкие прохожие прятались под зонтиками и не видели, что он плачет. В его возрасте стыдно распускать нюни, все-таки ему через неделю уже тринадцать лет. Вадик мчался по улице, в незастегнутой куртке, не замечая холодного апрельского ветра. Дождь остужал разгоряченное лицо, и он же, как ни странно, «высушил» слезы. Осталась только злость. Вот и дом. Вадик одним махом взлетел на четвертый этаж. Открыл дверь. Когда за спиной щелкнул замок, он растерялся.

Утром они все вместе вышли из дому. Мама сразу поехала на вокзал, сказала, что у нее командировка. В газету пришла жалоба из какой-то деревни, просили приехать разобраться обязательно Елену Круглову. У нее даже сомнений не было, ехать или не ехать. Помчалась, не откладывая. Значит, сегодня она вернется домой поздно. Все уже привыкли к срочным маминым командировкам. На углу они, как обычно, расстались. Маме – прямо, на трамвай. Вадику и Лере – направо, в школу. Он подождал сестру у раздевалки, пока она сменит обувь, поправит у зеркала банты. Лерка – копуша, и перевоспитывать ее бесполезно. Проводил сестру до класса. Хотя можно было этого и не делать: за три года она и сама в школе во все уголки заглянула и с закрытыми глазами знает дорогу в класс. Когда Лера была первоклашкой, мама поручила ему шефство над младшей сестрой. Ей, как и другим родителям, некогда было провожать девочку в школу. «Да и зачем, я ведь совсем взрослый», – думал тогда о себе четвероклассник Вадик. Лера теперь тоже вполне самостоятельная, но привычка провожать ее осталась. Одноклассники из шестого «б» посмеивались над ним. Правда, не зло, а скорее от зависти. Лерины подружки, а их было чуть не полкласса, на перемене почти каждый день прибегали на второй этаж и, как Вадик ни отмахивался, шли за ним хвостом. Приходилось разрешать очередной их спор: например, делает медведь запас в берлоге или нет, а если он всю зиму не ест, то почему не умирает с голоду? Вадику даже льстило, что малышня выбрала его экспертом по неразрешимым вопросам. «Наверное, в прошлой жизни я был учителем», – для взрослых это рассуждение шестиклассника показалось бы смешным, но вся школа увлекалась гороскопами и разной хиромантией.

В тот день в шестом «б» третьим и четвертым уроками были русский язык и литература. Елена Карловна проверила сочинения. Почти пол-урока она раздавала тетради. Брала из стопки по одной, комментировала написанное, объявляла оценку, потом ждала, пока владелец тетради подойдет к ее столу и заберет свою ничтожную писанину. Если работа была хорошей, Елена Карловна все равно находила какие-либо мелкие недостатки, иногда даже неверно поставленная запятая становилась поводом для целой речи о неграмотности. Но уж если придраться было не к чему и учительница вынуждена была поставить пятерку, то просто говорила: «Иванова, пять» и протягивала тетрадь. В адрес Вадика повод для комментариев появлялся редко. Обычно Елена Карловна вынуждена была возвращать ему тетрадь, сопровождая двумя словами: «Круглов, пять».

Ребята ненавидели русичку, за глаза называли ее не иначе как Крыса. И правда, ее вытянутое вперед тонкое лицо и чуть коротковатая верхняя губа, открывающая зубы, отдаленно напоминали крысу. Сходство усиливалось, когда она улыбалась по ходу своих комментариев. Но кличку она получила не только за внешность, скорее, за нелюбовь к ребятам. Они платили ей тем же.

На прошлой неделе писали сочинение на вольную тему. Задание учительница дала простенькое – о природе. В том сложность и заключалась: как написать интересно, вроде бы, ни о чем – о былинках-тычинках, букашках-таракашках? Хорошо не получилось почти ни у кого. Зато у Елены Карловны появилась почва для издевок, в чем-то справедливых. У нее никогда не было системы в раздаче тетрадей – она выдергивала их то из середины стопы, то брала сверху, то вообще начинала медленно перекладывать тетради. В общем, лотерея. Может, ты получишь свою порцию литературного нагоняя вначале, и хочешь, переживай, хочешь спи до конца раздачи, хочешь, радуйся или сочувствуй неуспехам других.

Тетрадь Круглова попалась в руки Елены Карловны почти в самом конце.

– Ну, а Круглов сегодня превзошел всех отпетых двоечников. Читаю и глазам своим не верю. Поляна – это царство, кочки – замки, цветы – принцы и принцессы. Человечьим языком разговаривают. Оказывается, сказку Круглов решил сочинить.

– Елена Карловна, я хотел, чтобы было интересно. У Носова в «Незнайке» цветы тоже были живые и разговаривали. Если вы ничего в сказках не понимаете,.. – вскочил Вадик со стула.

– Сядь! – повысила голос учительница. – Написал чушь какую-то и еще сравнивает себя с великим писателем. Если твоя мать издала книгу сказок, а ты вообразил, что унаследовал у нее литературный талант, так это просто невозможно. Ты же подкидыш, и настоящая твоя мать наверняка алкоголичка, раз бросила тебя.

Класс замер.

– Крыса! – раздалось в тишине. – Крыса! – еще громче повторил Вадик.

– Вон из класса!

Вадик подхватил портфель и медленно пошел, глядя злыми глазами прямо в глаза Крысы. Ее щеки покрылись красными пятнами. Она все еще держала открытой тетрадь, где красной ручкой жирно было выведено «2» – за литературу и через дробь «5» – за русский язык. Вадик выдернул тетрадь у нее из рук и вылетел из класса. Дверь с размаху стукнулась о стену. Он не слышал шума, который поднялся в классе, не слышал, как кричала Крыса, чтобы утихомирить разбушевавшихся шестиклассников. Он сбежал по лестнице, засунул в портфель тетрадь, которую так и держал в руках, сдернул куртку с крючка и выскочил на улицу. Ноги сами понесли его к дому. И слезы, как ни хотел он их сдержать, потекли из глаз. Хорошо, что шел дождь, пусть все думают, что лицо у него мокрое от дождя. Он все повторял про себя: «Крыса, Крыса… А еще имя такое красивое, как у мамы – Елена. Почему только эту заразу так назвали?..».

Вадик стоял в коридоре и не знал, что делать. «Она хоть и Крыса, но не могла же она придумать, что я не родной. Просто она давно все знает, а сегодня разозлилась, не сдержалась и вылепила… Если мама с папой меня усыновили, должны быть какие-то бумаги», – вдруг осенило Вадика. Он снял мокрую куртку и ботинки. Вытер мокрое лицо полотенцем. Постоял, как-то по-новому рассматривая свое лицо в зеркале, висящем над раковиной. Потом тщательно вымыл руки.

Вадик остановился перед шкафом. С чего начать поиски? Конечно, с коробки с документами. Мамин и папин дипломы. Свидетельство о браке. Какие-то удостоверения. Вот свидетельства о рождении. Вадик открыл свое. Круглов Вадим Владимирович. Все полностью записано о родителях. Вот здесь лежат разные бумаги. Он достал стопу и стал перекладывать листок за листком. Надо складывать все аккуратно, чтобы мама не заметила его поиски. В бумагах он ничего не нашел. Дальше лежала стопка нескольких альбомов с фотографиями. Может быть, что-нибудь лежит между страницами? Вадик переворачивал толстые картонные листы, но и здесь ничего не находил. Когда просмотрел все альбомы, вдруг подумал: «А ведь меня маленького ни на одной фотографии нет. Лерка голопузая есть, а меня нет». Он снова быстро перелистал все альбомы и прочел подписи. Самая ранняя фотография была та, где он в зоопарке сидит на пони, ему было три года. «А может, у родителей просто фотоаппарата раньше не было», – пытался Вадик найти объяснение.

Мальчик еще раз окинул взглядом полку с документами и папками. Он все просмотрел, здесь ничего нет. Вадик аккуратно закрыл дверцы шкафа и остановился в нерешительности. Не зная зачем, он открыл ящик комода, здесь мама складывала постельное белье. Он стал доставать простыни и пододеяльники. На самом дне лежала тоненькая папка. Вадик взял ее, положил на стол, развязал тесемки. Сверху лежали документы об его усыновлении. Он быстро пробежал глазами страничку. Потом еще раз прочел каждое слово внимательно. Никаких сомнений не оставалось: на листе, столько лет хранившем от мальчика тайну, черным по белому было напечатано, когда и из какого дома ребенка его, Вадима, взяли Кругловы. Где была такая улица у них в городе, он не знал, наверное, на окраине. Почему ему было так важно, где находится этот дом ребенка, Вадик и сам не знал. В папке лежали еще бумаги. Оказывается, Валерию удочерили в тот же день, что и его, и она вовсе не родная сестра. Только ему было уже три года, а Лере всего шесть месяцев. Вот почему и нет фотографий, где он совсем маленький, а не потому, что у родителей не было фотоаппарата.

«Они мне и не родители вовсе, так получается. Но ведь мама и папа любят меня. Если бы я сегодня не узнал, что чужой, разве чего-нибудь понял? Все равно мама мне самая родная. И Лерка – все равно моя сестра. Главное, чтобы мама ничего не узнала про раскрытую тайну. У нее больное сердце, ей нельзя волноваться. Если бы папа был дома, можно было бы поговорить с ним, как мужчина с мужчиной. Но он уже полгода в этой Чечне, даже Новый год встречали без него. По телефону такой серьезный разговор не заведешь, да и связь у них там в горах совсем плохая – то слышно, то не слышно. Приедет отец, обязательно у него спрошу».

Вадик вздрогнул от звука ключа, вставляемого в замок. Взглянул на часы. Это Лера должна прийти из школы. Сестра увидела разгром в бельевом ящике:

– Ты чего это?

Вадик показал ей бумажки из папки и строго наказал:

– Никому не говори. Поняла?

– Поняла, – сестра смотрела на него большими испуганными глазами.

– Да не бойся ты. Просто молчи, и все. Я тебя буду защищать, раз ты сирота.

– А мама?

– Что мама?

– Мама же есть. И папа скоро приедет.

– Конечно, есть. О маме нам с тобой надо заботиться, тем более что папа в командировке. И помогать ей больше. Давай переодевайся, будем уборку делать. Мама сегодня поздно приедет, устанет, надо, наверное, что-нибудь на ужин сварить.

Елена Васильевна Круглова

Перед обедом позвонила классная руководительница Вадика, вызывает в школу. По телефону Валентина Николаевна ничего говорить не стала. За все шесть лет это, пожалуй, второй вызов. Первый раз, еще в четвертом классе, сын подрался с мальчишками: кто-то толкнул Леру, разве мог он позволить обидеть сестру. Но на этот раз синяков она у мальчишки не заметила. Значит, что-то посерьезнее. Тем более что в последний месяц он уделяет больше внимания домашним делам. Неужели потому, что провинился?

Елена Васильевна ушла с работы пораньше, чтобы застать Валентину Николаевну в школе. То, что сообщила классная сына, было неожиданностью. У Вадика конфликт с учительницей русского языка и литературы. Он обозвал ее, извиняться отказался и теперь просто не ходит на ее уроки. Елена Карловна грозится вывести в последней четверти двойку и вообще не аттестует его за год. Елена Васильевна разозлилась на сына. Но короткой дороги от школы до дома хватило, чтобы она остыла и могла поговорить с ним спокойно. Вадик показал матери сочинение, которое раскритиковала учительница. Елена Васильевна прочла, на последних строчках не могла сдержать улыбку.

– А я бы вместо двойки поставила тебе пятерку. Конечно, немножко подражательно, но сказка получилась очень добрая и веселая. Так что согласна с тобой, учительница не права. Но Валентина Николаевна сказала, что ты обозвал Елену Карловну какой-то обидной кличкой.

– Ее все зовут Крысой. Просто я не сдержался и сказал это вслух.

– Ну, это, правда, безобразие. Извинись перед ней, Вадик.

– Не буду. Если б ты знала, что она говорила.

– Так объясни.

– Я не могу. Только на уроки я к ней ходить не буду.

– И что же мы делать будем? Тебя могут оставить на второй год, даже если у тебя четверки-пятерки по остальным предметам.

– Я не знаю, что делать. Уроки я учу, беру задания у ребят. Даже сочинение написал, только не сдал.

– Где же ты прячешься, когда уроки прогуливаешь?

– У тети Зины в раздевалке.

– И она тебя не прогоняет, да еще молчит?

– Она тоже ненавидит Крысу.

– Вадик!

– Мама, я не буду больше оскорблять твой слух этим некрасивым словом. Только ты поверь мне, я прав.

– Да уж, взрослые фразы ты выучил, а вот поступать по-взрослому еще не научился, сын.

В эту ночь Елена Васильевна долго не могла уснуть. Как никогда остро почувствовала, как ей не хватает рядом мужа. Сказал, что едет в командировку в Чечню на полгода. Все эти длинные шесть месяцев она считала дни, но Володя позвонил и сказал, что оперировать в полевом госпитале некому, их всего двое хирургов, а раненых много. Новая бригада на замену еще не прибыла. Сколько же ждать? Мальчишка растет, ему нужен отец, чтобы решить проблемы. С ней, матерью, он все менее и менее откровенен.

Бог ты мой, у них же с Володей в конце мая день свадьбы – пятнадцать лет. Как смешно они познакомились! А тогда ей было не до смеха. Когда Елена поступила на факультет журналистики, никак не думала, что столкнется с медициной, которую панически боялась. Из гуманитариев готовили медсестер гражданской обороны. И дело не обошлось одной теорией, пришлось идти на практику и в морг, и в больницу. На втором курсе практика была в военном госпитале. Девушек привели в процедурную. На каталке, покрытой белой простыней, лежал юноша, лицом к стене. Ноги согнуты, спина дугой – так, что виден худой позвоночник. Заведующий отделением начал объяснять будущим медсестрам, что у парня подозрение на заражение крови. Всего-навсего солдатик поранил руку, в медсанчасти военного городка рану обработали плохо, затянули, когда она загноилась. Его только вчера привезли в областной госпиталь. Анализ крови очень плохой. Вот сейчас будут делать пункцию спинного мозга, чтобы уточнить диагноз.

– Владимир Иванович, приступайте, – сказал заведующий стоявшему наготове у каталки врачу, а потом пояснил практиканткам: – Владимир Иванович – интерн, без пяти минут врач, но уже сейчас ясно, что талантливый хирург. И я не боюсь его испортить похвалой.

Владимир Иванович протер место укола спиртом, ввел длинную иглу между позвонками. Он делал свое дело, не обращая внимания на слова заведующего отделением, как будто тот говорил и вовсе не о нем. Большой шприц медленно наполнялся прозрачной желтоватой жидкостью. Интерн вынул иглу, из ранки медленно потекла струйка крови. Дальше Лена ничего не помнит. Она упала в обморок прямо в процедурной. Очнулась в коридоре на кушетке, девчонки терли виски нашатырем и одновременно совали под нос ватку, смоченную едкой жидкостью. Она еле поднялась, ощущая во всем теле слабость.

– Ну что, живая? – к собравшимся вокруг Лены практиканткам подошел молодой доктор.

Лена не сразу узнала Владимира Ивановича без белой шапочки и маски.

Через неделю девчонки, только появились в госпитале, помчались узнавать, как там солдатик, которому делали пункцию. Лена села в коридоре с твердым намерением – ни на какие процедуры больше не смотреть. На этот раз Владимира Ивановича она узнала издалека. Он шел по длинному коридору, остановился возле нее:

– Как самочувствие, кисейная барышня? В обморок больше не падала?

– Нет, не падала. А вам смешно.

– Не смешно, – посерьезнел молодой врач и присел рядом на кушетку. – Ты хоть один укол на практике поставила?

– Не поставила. И не собираюсь.

– А как экзамен по медицине будешь сдавать?

– Так на экзамене уколы больным ставить не надо. А теорию я знаю. И кости по скелету назову.

– А скелета не боишься?

– Так он не настоящий. Из пластмассы.

– А если серьезно, обмороки часто бывают?

– Бывают. В жаркую баню уже не хожу. Если кровь увижу, глаза закрываю. Но не всегда помогает.

– Понятно. Практика еще долго будет?

– До конца семестра, целых четыре месяца, – вздохнула Лена.

Следующая практика в госпитале началась с того, что Владимир Иванович повел Лену на кардиограмму. Кардиолог глянул на ленту с синусоидами и покачал головой:

– Тут и без расшифровки видно: сердечко у девчонки шалит, наверняка и сосуды слабенькие. Где наблюдали твою протеже? Нужны выписки из истории болезни.

– Откуда я знаю, где ее лечили. Пойду, спрошу.

В общем, в той тьму-таракани, где Лена родилась и выросла, никто у ребенка отклонений в здоровье не заподозрил. Родители дочкиным обморокам большого значения не придавали, полежала, бегает опять – и хорошо. Конечно, мать говорила о них врачу, когда приводила девочку на плановые приемы в поликлинику. Но врач успокаивала: у всех обмороки бывают в этом возрасте, просто ребенок растет.

Одним словом, медкарта у Лены оказалась чистой, а сердце – проблемным. И ничем, кроме постоянной профилактической терапии, ему не поможешь. А еще надо поменьше волноваться, лучше – не волноваться совсем. В итоге шефство Владимира Ивановича Круглова над сердцем Лены закончилось свадьбой. Поженились они в конце мая, перед самыми экзаменами. А летом доктор Круглов получил назначение в хирургическое отделение госпиталя.

Запреты кардиологов рожать с ее слабым сердцем Лену бы не остановили. Но причина была в другом. После двух выкидышей ей сказали, что едва ли она сможет выносить ребенка. Прошло пять лет. Нельзя сказать, что она смирилась, просто устала переживать, нужна была передышка. Володя вообще велел ей выбросить из головы всякие комплексы по поводу бездетности. Разговаривал жестко, как это умеют делать хирурги со своими больными. Только она знала, что этой резкостью муж прикрывает и свою боль. Со временем они вообще перестали вести разговоры о детях, наложив на эту тему негласное табу.

Оба были погружены в работу. Володя пропадал в госпитале у своих больных. Лена начала сотрудничать с областной газетой еще со студенческих лет, ее взяли на работу в отдел писем. И она разбирала то одну жалобу читателей, то другую. Добиралась до сути, по молодости лет без боязни вступала в спор с большими начальниками. И пусть далеко не всем, но ее статьи помогали продвинуть порой даже безнадежные дела.

Чаще всего она возвращалась из командировок без сил и не из-за утомительной дороги, а из-за того, что взваливала на себя чужую беду. И сердечные таблетки здесь мало помогали. Сколько раз подруги и муж уговаривали ее перейти в отдел культуры: будет ходить на спектакли и богемные вечера. «Вы же знаете, я буду ездить по клубам, описывать дырявые костюмы сельских артистов, сломанные стулья и паутину по углам». Что можно было возразить на эти ее слова?

Письмо сотрудниц дома ребенка Елену Круглову очень взволновало. Перечисление бед занимало две страницы. Больше всего возмутило то, что в последнее время в дом ребенка поступало прокисшее молоко, и в такие дни дети оставались полуголодными. Она поехала туда, не откладывая. Почта с этим письмом пришла после обеда. Редакционная машина была в отъезде, и Лена решила добираться на трамвае и автобусе. Даже с пересадкой через два часа она была на окраине города. Директор уже ушла, но и без нее корреспондент газеты увидела заплатанные пеленки, сломанные игрушки, обшарпанные стены и множество глаз – молчаливых, грустных детских глаз. Замотанные нянечки и воспитатели наперебой рассказывали о бедах. Лена ездила сюда еще не раз, чтобы разобраться в сути проблем, изучить нормы питания и обеспечения детей одеждой, узнать поставщиков. Статья вышла основательная и в меру эмоциональная. Директор позвонила и поблагодарила за публикацию. А через две недели снова раздался звонок:

– Елена Васильевна, после вашей статьи к нам столько людей приехало, простые горожане везли игрушки, одежду. Говорят, дети выросли, а выбрасывать жалко. Директор швейной фабрики прислал белье: ползунки, рубашечки, простыни. Работницы фабрики собрали деньги на ткани и сами все сшили. Приезжали из городской администрации. Ругали, конечно, что сор из избы вынесли, но обещали на будущий год ремонт. Мы ждем вас, посмотрите, как все меняется.

Лена и сама собиралась в дом ребенка, только не могла придумать причину. Причина была, только она не смела признаться в ней даже себе. В первый свой приезд, когда Лена обходила палаты с малышами, ее поразила девочка. Она лежала в кроватке и рассматривала свои ручки. Игрушек не было, пространство малышки ограничивалось стенками кроватки, и весь мир познания жизни для нее заключался в сером потолке и собственных ручках. Нянечка подхватила девочку на руки:

– Это наша Лерочка. Ей всего пять месяцев, а она такая умница.

Тонкая шейка плохо держала лысую головку. И все же малышка повернулась, чтобы увидеть незнакомку. Внимательные черные глаза поймали взгляд Лены. Потом, когда Лена возвращалась домой, эти глаза, похожие на большие смородины, вставали перед ней.