Читать книгу "Птица счастья с опаленными крыльями"

Надежда

Страшный сон разбудил Надежду. Большой живот, в котором она носила ребенка, исчез. Она металась во сне, в отчаянии обхватила живот и проснулась от боли. Через мгновение вспомнила: вчера вечером она родила сына. Измученная тяжелыми родами, несмотря на боли от разрывов, она заснула, даже не успев почувствовать радость от появления долгожданного ребенка.

Было совсем рано, но в окно уже пробивался первый лучик солнышка. Сон улетел. Огромная волна счастья заполнила всю ее. Надежда тихонечко запела.

Свою мать Надя плохо помнила. Она умерла родами, когда старшая дочь собиралась в первый класс. Отец, видно, так любил свою жену, что ни одной женщины больше в дом не принял, хотя их попервости много около него увивалось. Дочку, похожую на мать, он любил по-своему. Неумело заплетал ей косы и завязывал белые банты. Стирал и наглаживал ее бельишко и платьица. Варил обед. Его девочка не должна почувствовать, что в доме нет хозяйки. Наденька не знала отказа ни в чем. Стоило только ей показать в магазине платье или новую игрушку, отец тут же покупал все, что ей понравилось.

Девочка росла своевольная, но не ленивица. Потихоньку она взяла на себя женские заботы по дому: мыла полы, стирала, обихаживала запущенный в последние годы огород. Особенно Наде нравилось готовить. Купила поваренную книгу и чуть не каждый день удивляла отца блюдами, которые в их семье сроду не ели. А отец, потихоньку запивший после смерти жены, теперь чуть не каждый день прикладывался к бутылке. Надя ругалась, а он оправдывался: «Так я ж немножко, с устатку». Это немножко порой к вечеру валило его с ног. Но утром он трезвый всегда спешил на работу, его золотые руки и слесаря, и токаря очень ценили в совхозной мастерской.

Село у них было большое, всего в десяти километрах от райцентра. В школе были и кружки, и спортивные секции, как в городе. Да только Наде все это было не интересно. Она и училась так себе. Не потому, что была глупая, а просто не привыкла заниматься. Отец ее оценками не интересовался, в школу его за проказы дочери не вызывали – значит, все хорошо. С математикой Надя дружила. Даже минимально отведенное время на домашние задания позволяло ей получать четверки. А вот с русским языком была беда. Раздавая тетради с очередным диктантом, учительница, вздохнув, в который раз повторяла: «Тройка с натяжкой. На что ты надеешься, Наденька? Ведь даже чтобы в техникум поступить, надо сдавать сочинение». «Авось, на тройку напишу, – беззаботно отвечала Надя. – Буду избегать слов, которые не знаю, как писать».

В семнадцать лет с троечным аттестатом Надежда упорхнула из дома. Не стала раздумывать, отдала документы в кулинарное училище. Через полтора года с дипломом повара взяла направление в далекое алтайское село. Здесь жили целинники. По сути, село было ровесником Нади, и первые родившиеся здесь дети были ее одногодки. Вот это и прельстило девушку, когда она знакомилась со списком предлагаемых мест работы. Однокурсницы стремились устроиться поближе к дому, а для Нади было чем дальше, тем лучше.

Незнакомые места и люди совсем не пугали. Поселилась в хорошем общежитии, где было полно приезжей молодежи. Каждый вечер в доме культуры было кино, а в выходные танцы. Народу набивался полный зал. Надя быстро со всеми перезнакомилась. Но ухаживания всех кавалеров отмела. Танцевала со многими парнями, но никого не выделяла. Не нашлось еще такого, кто бы затронул ее сердце. Да и близкой подруги не появилось, с девчонками отношения были ровные, что с местными, что с приезжими.

А вот работа повара в совхозной столовой Наде быстро надоела. Одно дело, готовить дома, что душа пожелает. Другое дело, каждый день варить огромный котел щей или борща, настряпать сотни котлет. Многие девчата работали на тракторах в поле. Наде тоже захотелось в женскую бригаду механизаторов, которая держалась в совхозе наособицу. Девчата ходили, задрав головы, если в очередной раз удавалось обставить мужиков в соревновании. Они весело смеялись, собравшись у стенда, где мелом каждый день старичок-учетчик записывал показатели. Осенью Надя пошла на курсы механизаторов, а весной села на трактор. Новая работа ей тоже быстро надоела. Машина ее, новичка, слушалась плохо, пахота получалась криво-косо, не то, что у опытных девчонок, хоть они были ее одногодки. Кое-как доработала до конца посевной и вовсе уволилась. Поехала ни повар, ни тракторист куда глаза глядят.

На вокзале купила билет на ближайший поезд. Конечной остановкой оказался Новосибирск. А там, на вокзале, она растерялась: куда дальше? Полдня бродила по вокзалу. Посидела в зале ожидания, стало скучно, пообедала в буфете, заглянула в киоски. Потом ноги вынесли ее на перрон. Вскоре подошел поезд. Из вагонов высыпала молодежь. Стало шумно, зазвенела гитара. Кто-то помчался на вокзал за продуктами. Выяснилось, что ребята едут на строительство Байкало-Амурской магистрали. «А можно, я поеду с вами? Меня там без направления возьмут на работу?». «Думаем, работы там всем хватит. Поехали». Вот так, недолго думая, Надя села в поезд и трое суток ехала зайцем с молодежным отрядом строителей. Кто-то из парней уступил ей свое место, перебравшись на третью багажную полку.

На стройке Надя всего несколько месяцев побыла разнорабочей. Выучилась на штукатура-маляра. Их бригада строила дома в новом рабочем поселке рядом с железной дорогой. Дома росли, как грибы, и все равно не успевали обеспечить все новые семьи. Каждый выходной здесь играли не одну свадьбу.

Надя влюбилась. Да не в кого-нибудь, а в красавца бригадира монтажников. Она была девушка не робкого десятка, но гордая, сама ни за что не стала вешаться на шею. Хотя на стройке девчат было значительно меньше, чем парней, вниманием видный бригадир не был обделен. И он сделал выбор не в Надину пользу. На его свадьбе она стояла в стороне и задавала не раз звучавший в детстве вопрос: «На что ты надеялась, Наденька?».

Дальневосточную стройку она покинула без сожаления. Села в поезд, уносящий ее обратно, в глубь России. Неосознанно ее снова потянул к себе Урал, где родилась и выросла. Но домой Надя не вернулась, обосновалась в небольшом городке. Ей было уже двадцать пять лет, а она ни семьи не завела, ни с профессией не определилась. Успела поработать снова и поваром, и трактористом, и даже учетчиком на стройке. Казалось, жизнь проходит мимо. А может, не стоит заморачиваться? Все так живут. Вдруг случайно наткнулась на объявление в местной газете: в геолого-разведочную партию требуется техник. «Почему бы не попробовать?» – подумала Надя, хотя совсем не представляла, что должен уметь делать техник. Желающих на все лето ехать в поле, кроме нее, не нашлось. Так что выбирать было не из кого, и начальник экспедиции Николай Степанович Кузнецов взял Надю, хотя опыта у нее было ноль. Собственно, от нее ничего особенного и не требовалось. Выполнять указания геологов по отбору проб, делать записи в журнале.

Женщин в экспедиции было мало. Пожалуй, самая видная из всех – Аделаида. Высоченная, тучная пожилая женщина с юности моталась с геологами. На удивление, с такой-то беспокойной работой, у нее была семья. Муж-домосед так, по сути, и вырастил двоих сыновей, заменяя им отца и мать. Он пытался образумить Аделаиду, но каждую весну она собиралась чуть не на полгода в новую экспедицию, она уже не могла жить без тайги и гор, степей и болот. С возрастом ей стало трудно управляться со своими обязанностями полевого повара. И молодой-то непросто на костре приготовить обед на голодную ораву, состоявшую практически из одних мужиков. А теперь уже и ноги устают, и спину ломит, мочи нет. Этой весной Аделаида совсем было хотела оставить работу, да Николай Степанович уговорил. Теперь он же и ругает: мужики с работы вернулись, а ужин еще не готов. Но Аделаида просто так свою вину не признает.

– Ишь, дармоеды, – ругалась она на мужиков. – Дров нарубили сырых, нет, чтобы хворосту побольше заготовить. Два часа вода в котле не закипала. Надеются на старуху, что она им как в ресторане готовить будет. Лучше бы, начальник, помощницу мне выделил.

Вот так Надя стала вначале помощницей Аделаиды, а потом старая повариха и вовсе передала ей бразды правления у котла. Геологи были довольны, уписывали за обе щеки суп да кашу с тушенкой. А Надя, бывало, их даже блинами баловала: со сгущенным молоком и чаем на травах такая вкуснятина. Аделаида все причитала:

– Ну, вот и нашлась мне замена. Пора уж моим больным косточкам на покой. Скажу мужу, не поеду больше в экспедицию, вот обрадуется.

Николай Степанович в экспедиции был непререкаемым авторитетом. Вроде все делает спокойно, не спеша. Вечером подводит итоги дня, раздает задание на завтра, и хоть бы кто возразил, даже если кому-то приходилось больше километров протопать и рюкзак с пробами тяжелее нести. Для Нади начальник экспедиции был как из другого мира. Интеллигентный, образованный. И хотя всего на шесть лет старше ее, но девушке казалось, что он принадлежит к другому поколению.

Аделаида обрадовалась, что у нее появилась собеседница, с первого дня их общей суеты у котлов с обедом рассказала обо всех, кто работал в экспедиции. О Николае Степановиче она говорила очень уважительно. Вот только сетовала, что за тридцать уже мужику, а все без семьи:

– Как же без семьи-то? Ну, мотается геолог все лето. Так тем более должен знать, что дома ждут – жена, детишки. А то совсем можно мохом тут в лесу обрасти, – смеялась Аделаида.

Для Нади начальник экспедиции был как из другого мира,

хотя всего на шесть лет старше ее.

Надя даже не замечала за собой, что когда вся экспедиция сидит вечером у костра и кто-нибудь напевает под гитару, она неотрывно смотрит на Николая Степановича. А днем все время думает о нем. И когда он говорит «спасибо», ставя пустую миску, для нее это гораздо важнее, чем все другие «спасибо». В сентябре стали сворачивать полевые работы. На базе были приготовлены к отправке последние ящики с пробами. Завтра всей экспедиции возвращаться домой. Надя грустила не столько от того, что, вернувшись в город, она снова окажется на перепутье, сколько от того, что больше не будет каждый день видеть Николая Степановича.

Накрапывал дождь. Надя накинула чей-то брезентовый дождевик с капюшоном и вышла на улицу. Она села на лавочку у крыльца и смотрела на лес. Зеленые, умытые дождем ели вперемешку с золотой листвой берез окрашивались спустившимися сумерками в темно-серый цвет. Скоро кромки леса и вовсе не стало видно. Вот с крыльца кто-то спустился. Николай Степанович. Сердце Нади невольно забилось чаще. Он сел рядом. Помолчал.

– Ну, что, Наденька, умотала тебя кочевая жизнь с непривычки? Рада, что возвращаешься домой?

– А чему тут радоваться? Я уже привыкла к вам, – потом добавила: – ко всем. А дома меня никто не ждет. Да у меня и дома-то нет.

Николай Степанович ничего не сказал. Надя понимала, что пора встать и идти спать – завтра рано в дорогу. Но ей хотелось хоть еще минуту, последнюю минуту посидеть рядом с ним.

– Наденька, выходи за меня замуж.

Она задохнулась от нахлынувшего волнения. Не может быть! Она не ослышалась? Надя не могла вымолвить ни слова и даже пошевелиться, словно оцепенела.

– Надя, скажи, ты согласна или…

– Согласна, – прошептала Надя.

Она повернулась и посмотрела в глаза Николая Степановича, хотя в темноте ничего не могла разглядеть. Она прижалась горячими губами к его мокрой от дождя щеке и повторила:

– Согласна.

Потом сорвалась с лавочки и убежала в избу. Разве могла она уснуть в эту ночь? Сердце ее то замирало от счастья, то билось отчаянно: а вдруг он пошутил? Под утро сон сморил ее. Аделаида с трудом растолкала Надю:

– Мужики уже все ящики погрузили в машину. Скоро автобус отправляется на станцию. А ты все дрыхнешь. Вот молодежь, пушкой не разбудишь.

Надя, открыв глаза, первым делом вспомнила вчерашний вечер. «Нет, все это он говорил несерьезно. Забудь. Да и было ли что?».

Перед отправкой все суетились, было некогда. В автобусе мужики оставили женщинам передние сиденья. Аделаида запихнула Надю к окну, сама заняв больше половины сиденья. Николай Степанович заскочил в автобус последним, окинул всех взглядом, убедился, что никого не оставили, скомандовал водителю: «Поехали», а сам прошел в глубь автобуса. Надя заметила, что он только мельком взглянул на нее, как и на всех остальных. Она грустно смотрела в окно все пять часов, что автобус добирался по избитой дороге до станции.

Когда вагон угомонился и все стали укладываться спать, в купе, где ехала Надя, зашел Николай Степанович. Он сел рядом, взял ее руку в свои теплые ладони.

– Устала? Сегодня не автобус, а драндулет какой-то прислали, хоть кого умотает. Ложись. Я одеяло принесу, а то ночью холодно станет. Завтра утром с вокзала сразу же ко мне поедем. А днем – в загс. Хорошо?

Надя сжала рукой его ладонь. Надо же что-то ответить!

– Хорошо, – пролепетала она, и сердце снова радостно забилось.

Свадьба была очень скромная, в затрапезной кафешке, другого в их городке не было. Маленький зал едва вместил два десятка человек – мужиков из экспедиции и их жен. «Горько!» громче всех кричала Аделаида, по-мужски намахнув водки из стакана, предназначенного под сок. Был с ней и ее муж – высоченный седовласый красавец, только худее ее раза в два. И как это ни одна баба не сумела его увести, когда ему по полгода приходилось холостяковать? Видно, какая-то притягательная сила была в Аделаиде.

Надя не успела навести уют в холостяцком жилище своего мужа. Николая Степановича пригласили в другой город. Там только что начал работу молодой горно-обогатительный комбинат, им нужен был толковый специалист на должность главного геолога. Николай Кузнецов сразу после горного института облазил здесь все степи в поисках руды. Залежи были богатые, и решили строить новый город в непосредственной близости. Все новые карьеры, где только что начали добычу, Николай знал как свои пять пальцев. Да и с экспедициями в тайгу и болота пора заканчивать: раз уж теперь у них с Надей семья, придется вести оседлый образ жизни. И он принял предложение директора горно-обогатительного комбината, с которым познакомился, когда еще вел геологоразведку. Была и еще одна причина, по которой Николай решил переехать. В этих местах он родился. В семидесяти километрах от города жила в деревне его мать. Она осталась одна, годы дают о себе знать, в письмах постоянно жалуется на здоровье. Теперь можно будет ездить каждый выходной, помогать ей по хозяйству.

На новом месте Николаю Степановичу дали двухкомнатную квартиру в центре города. В их доме, выгодно отличавшемся даже внешне от других, жили многие руководители.

Надя видела, какая величина ее муж, и самой не хотелось отставать. Двадцать шесть лет скоро, а образования так никакого и не получила. Вот когда вспомнила школьные тройки и сетования учительницы русского языка: «На что ты надеешься, Наденька?». Засела за учебники. Математику на вступительных экзаменах сдала хорошо, и даже тройка за сочинение не помешала ей – конкурс у заочников был небольшой. Шебутная и неугомонная в юности, Надя изменилась, выйдя замуж. Теперь ей лучше, чем дома, нигде не было. Она могла часами наводить блеск в квартире и, как раньше, очень любила готовить, всякий раз удивляя мужа чем-то необычным и вкусным. Она и будущую профессию себе выбрала, никто бы раньше не поверил – бухгалтера. А пока устроилась на ГОК учетчиком.

Одна беда была у них с Николаем. Вот уж второй год они жили, а ребенка все не было. Надя совсем было впала в панику, а тут радость – беременная. Да рано радовалась. Беречься надо было, так и не потеряла бы ребенка на третьем месяце. Через полгода, как почувствовала, что снова беременная, ходила, будто боялась воду расплескать. И Николай с жены пылинки сдувал. Почти полгода в общей сложности в больнице вылежала. В последние недели и вовсе невыносимо было. Рожала чуть не полдня, разрывы. Но сын, сын теперь у них с Колей! Какая же она счастливая! И Надежда тихонечко запела в больничной палате, где все еще спали.

Подняла голову женщина на соседней кровати.

– Ты чего это не спишь? Да еще и поешь.

– Весело. Скоро малышей принесут. Первый раз увижу своего сыночка. Вчера мне его показывают, а я ничего не соображаю, все на части разрывает от боли.

– А сегодня что ли уже не болит?

– Болит. Но это такая ерунда по сравнению с тем, что у меня есть сын.

– Первый что ли?

– Первый.

– А я третью родила, опять девка. Мужик узнает, с горя напьется. Все сына ждет. Мужики на работе смеются – бракодел. А он еще пуще злится. Ты имя-то своему придумала?

– Николай. Будет у нас Николай Николаевич Кузнецов.

– Это который Кузнецов твой муж?

– Николай Степанович, главный геолог.

– Да ты что! Толковый мужик – все так о нем говорят. Мой-то экскаваторщиком в карьере работает. Как что застопорится, только и разговоров: «Вот Николай Степанович Кузнецов приедет, разберется». Будто у него, главного геолога, кроме их железок, дела нет. Скажу своему, что у Николая Степановича первенец, сын родился, пусть мужики поздравят.

Надежда оказалась такая курица-наседка, каких свет не видывал. Уж она своего маленького Коленьку не знала, чем побаловать. Перед родами она забросила учебу в институте. Пока сын был маленький, она даже и не вспоминала о ней. Два года пропустила. Но все-таки она добралась до диплома, хоть и с трудом. Дома занималась по ночам. Но это ничего, выдержала. А вот уезжать от маленького ребенка на сессию на целый месяц – это было мукой. Звонила каждый день, все боялась, что муж не справится с мальчиком: или легко оденет, когда поведет в детсад, или не тем накормит.

А два Николая очень даже неплохо ладили без мамы. Обычно Николай Степанович до ночи пропадал на работе, все время находились срочные дела. В этой каждодневной суете о доме забывал. Там была Надя, хорошая хозяйка, заботливая мать и жена. А без нее надо было не позднее пяти часов вечера забрать сына из детсада, приготовить еду, постирать мальчишечьи рубашки. Так что работа уходила на второй план. И ничего там не рухнуло, даже если Николай Степанович вовремя уходил с работы. Зато он мог в полной мере ощутить себя отцом: читать сыну книгу, отвечать на бесконечные детские «почему?», слушать детсадовские новости.

Мальчик рос болезненным, и ни о каких занятиях спортом Надежда слушать не хотела. Да и сам Коленька особого интереса к обычным мальчишеским увлечениям не проявлял. Даже в детсаду чаще играл в компании девочек. Среди них забияк хватало. Бывало, придет с синяком на лбу. Мать спрашивает, кто это опять его ударил. Отвечает, что какая-нибудь Наташа или Лена у него игрушку отнимала, а он вначале не отдавал. Вот она его и стукнула тем, что под руку попало.

– Так ты бы тоже ее стукнул, – расстраивалась Надежда, что ее сына снова обидели, а он не сумел за себя постоять.

– Что ты, мама, девочек нельзя обижать.

Видимо, отцовская интеллигентность передалась ему по наследству. Николай Степанович тоже обидчику быстрее скажет «спасибо», чем ответит грубостью, и чужую работу на себя взвалит, и последние деньги в долг отдаст. Но ведь за это благородство Надя и полюбила Николая Степановича. И гордилась им. И ее маленький сын вовсе не слабохарактерный, а благородный. Им она тоже гордилась.

Не могла она обижаться и на свою невостребованность. Напротив. Еще до окончания института ее перевели с карьера, где она работала учетчиком, в главную бухгалтерию. А теперь она уже возглавляла бюро.

Все было хорошо, да вот со свекровью она не ладила. С первой встречи Зинаида Васильевна невзлюбила невестку, она считала, что та не достойна ее сына. Он – ученый, большой начальник. А Надя – так себе, глупая вертихвостка. Но Надя была не из тех, кто сносил бы напрасные нападки. В открытые перепалки со свекровью она не вступала. Но когда они с мужем приезжали в деревню, она делала все по-своему. Не спрашивала, где взять дрова для печки, продукты и посуду, чтобы приготовить обед. Надо было собрать ягод для сына, шла в огород, не спрашивая разрешения. И плевать, что старуха ворчит: не то взяла, не туда поставила. Получалось, что вместо отдыха в деревне Надя только накручивала себе нервы. В воскресенье вечером возвращалась домой с удовольствием. Она и вовсе бы не ездила в деревню, но мужу одному с хозяйством матери было не справиться.

Зинаида Васильевна все больше жаловалась на нездоровье. Так что огород был целиком на Наде и Николае. Ничего, ее этим не испугаешь, она с детства к сельскому труду привычная. И опять же ребенку нужен свежий воздух. Когда мальчик пошел в школу, хотела Надя или не хотела, а приходилось на целое лето отправлять мальчика к бабушке.

Зинаида Васильевна обожала внука. Да он ее и не огорчал, был спокойный, послушный. Дома она его не держала. Мальчишка гонял с ребятишками по деревенским улицам, а набегавшись, за обе щеки уплетал бабушкину стряпню. Родители приезжали в выходной, Коля взахлеб рассказывал, куда они с мальчишками ходили, какую огромную рыбину поймали. Надя видела, что сын веселый, загорелый, хоть все такой же худышка. Никак не поправляется, несмотря на хороший аппетит, видимо, все выбегивает, носясь целый день по деревне с ребятами.

Сын радовал Надю. Он еще только в первый класс ходил. На день рождения маме сочинил поздравление в стихах. Всего четыре строчки. И рифмы были простенькие. Но это было первое стихотворение. Потом сын часто встречал маму с работы у порога. Не успевала она раздеться, мальчик, торопясь от нетерпения, говорил:

– Мама, послушай, я стихотворение сочинил, – и начинал декламировать.

С годами строчки становились осмысленнее, образнее, совершеннее. Но с годами же Коля реже читал стихи матери. Теперь он доверял свои сокровенные мысли толстой тетради.

В шесть лет Надя отвела мальчика в музыкальную школу. Редкого ребенка родители не пытались приобщить к музыке. Правда, далеко не у всех детей были способности. Одни сразу отказывались заниматься, другие бросали, промаявшись несколько лет. Коля с удовольствием ходил в музыкалку, а дома настойчиво разучивал гаммы на пианино. Особым музыкальным талантом он не обладал, но способности были явные. Однако в споре между музыкой и поэзией победила последняя. Почему-то вместе они в мальчике не ужились, и, окончив музыкальную школу, Коля почти не играл на пианино.

За семейными заботами Надя не вспоминала об отце. Она не была в родительском доме с семнадцати лет, как уехала после школы. Писала редко. От отца короткие весточки тоже приходили не часто. А тут письмо с незнакомым почерком. Соседка писала, отца похоронили. Пил он в последнее время много, тосковал, все дочку ждал, внука хотел увидеть. Не дождался. Надя плакала над письмом, корила себя, что ни разу не подумала навестить отца. А он ждал.

Надя съездила в село. Сходила на могилу отца. Оставила соседкам деньги, чтобы отвели сорок дней. Заколотила досками окна дома. Через полгода она продала отцовский дом за бесценок. И вскоре опять забыла о своем родном селе. Теперь-то ее там никто не ждал.

И еще одна беда свалилась. Зинаида Васильевна не просто охала да стонала. Николай свозил мать в город к врачам. У нее обнаружили рак. Раньше она нет-нет да заводила разговоры о смерти, понятно, что пустые разговоры, чтоб проверить, как сын, а в первую очередь сноха, отреагируют. Теперь она слова «умру» не произносила. В ней проснулась такая жажда жизни! Она не только истово выполняла все предписания врачей. Если узнавала о каком-то лекарстве от рака, требовала достать его где угодно. Сын поднимал всех знакомых и тратил баснословные деньги на уколы для матери. По ее настоянию он мотался на машине по деревням к очередной знахарке за снадобьем. В городе Зинаида Васильевна после больницы пожила всего месяц. Неуютно ей было в квартире, где не она хозяйка. Запросилась домой, в деревню. Сын уговаривал остаться, но она настояла.

Теперь Николаю пришлось совсем трудно. Каждую субботу с утра он ехал к матери. Вез ей лекарство. А там два выходных хлопоты по хозяйству, огород. У Надежды к выходным и дома дел накапливалось, и свекровь она не любила, но переламывала себя, изредка ездила с мужем в деревню, чтобы разделить с ним заботы по хозяйству. Свекровь отводила душу: ныла и ныла, жалуясь на свое здоровье. Никуда от нее было не скрыться: ходила хвостом за Надей то во двор, то в огород. Так хотелось ей ответить, что в ее возрасте вовсе здоровых не бывает. Еле сдерживалась, а то еще свекровь будет жаловаться соседкам, что сноха ей смерти желает.

Надежду больше тревожило здоровье мужа. В последний год он все больше уставал. После работы сразу ложился на диван и, только отдохнув, шел ужинать. Она спрашивала, что болит. Он отвечал: «Ничего. Просто замотался». Иногда она замечала, Николай держится за сердце. «Загонишь ты себя, сходил бы к врачу, проверился». Но разве его заставишь пойти в больницу. На очередном профосмотре никаких особых отклонений у Николая Степановича не обнаружили. И кардиограмма была нормальная. Надежда успокоилась.

Николай Степанович каждый выходной по-прежнему мотался в деревню к матери. Однажды он оттуда не вернулся. В дороге ему стало плохо. Он свернул на обочину, затормозил, но не усел выключить двигатель, упал на руль. Тихую проселочную дорогу огласила сирена. Его обнаружили через полчаса. Остановилась проезжающая мимо машина. Помочь Николаю Степановичу было нельзя. Он умер мгновенно. Подвело сердце, которое даже не считали больным.

На похоронах свекровь вымотала Надежде душу своими причитаниями. Она была убеждена, что если бы не тревога за материно здоровье, которую старуха бесконечно нагнетала, ее Николай был бы жив. Это она довела его до смерти. Первое время Надежда, гонимая каким-то чувством долга, ездила к свекрови в деревню, чтобы управиться по хозяйству. Да еще таскала с собой сына-подростка: как же, больной бабушке надо помогать. Зинаида Васильевна уже который год все так же, без изменений, жила-поживала и, как только сноха и внук появлялись на пороге, заводила все ту же песню о своих недугах. Надежда все чаще спрашивала себя: не притворство ли это? Все больше и больше замечала за собой, что ненавидит старуху. Про себя повторяла: «Это ты, а не Николай должна лежать на кладбище» и боялась, что когда-нибудь произнесет эти слова вслух. Поездки в деревню стали совсем редкими, а потом Надежда перестала появляться там совсем.

Потерю мужа ничем нельзя было ни залечить, ни заполнить. Память возвращалась к счастливым временам. К той экспедиции, когда она незаметно для себя влюбилась. К необыкновенной радости, когда родился сын. К мелочам, которые, оказывается, и составляли ее счастье. Счастье, которое длилось целых восемнадцать лет.

Мальчик тоже тосковал по отцу. Но он уже считал себя взрослым и не открывал своих чувств матери. Его грусть выливалась в стихах. Надежда тайком прочла то, что он записывал на последних листах своей толстой тетради. Хотя почему тайком? Он никогда не прятал свое творчество. Тетрадь всегда лежала на его письменном столе, и значит, ее можно было читать.

Надежда поняла, что делает неправильно, замкнувшись в своем горе. Тем самым она отделяет себя от сына. А они должны быть вместе, так легче. И она всю себя отдала младшему Николаю, его интересам, немногочисленным друзьям. И душа подростка оттаяла, в его стихах снова появились светлые строчки. Теперь он, как когда-то в первом классе, любил читать стихи маме. Она всегда хвалила его. Да и как ей могло не нравиться то, что сочинил любимый сын. К семнадцати годам, когда сверстники возмужали и многие превратились в настоящих мужчин, Коля по-прежнему выглядел подростком: худенький, невысокого роста, с оттопыренными ушами. Но для Надежды он был и красивым (утонченным, говорила она), и талантливым. Коля, несомненно, был талантлив. В отличие от мамы, которая окончила школу с тройками по русскому языку и литературе, он был отличником по этим предметам. И никто не удивился, что после школы Коля выбрал филологический факультет.

У Надежды сердце разрывалось от тоски, когда пришлось расставаться с сыном. Но в их городе вузов не было. Пришлось отпустить Колю в областной центр в университет. Не так уж это было и далеко. Надежда часто навещала сына в выходные, баловала его и ребят домашней едой, убиралась в комнате в общежитии, где он жил. Ребята оправдывались за беспорядок, извинялись за беспокойство. Надежда улыбалась в ответ: «Вы мне все, как сыночки. И я с удовольствием поухаживаю за вами». Праздников с длинными выходными Надежда ждала с нетерпением: Коля приезжал домой. А каникулы после летней сессии стали одним бесконечным праздником.

У Коли появились стихи о любви. Надежда не задавала лишних вопросов. Захочет, расскажет сам о своей девушке. И мечтала, пытаясь представить Колину избранницу. Думала о его свадьбе и внуках. Но, видимо, пока это была тайна. Сын уехал осенью в университет, так и не сказав ничего матери.

А в сентябре пришла телеграмма: ее сын умер. Ее застенчивый Коля осмелился открыться девушке, которую любил. Подарил тетрадь с аккуратно переписанными стихами, посвященными ей. Сделал предложение. Она не просто отказала ему. Она посмеялась над ним. В аудитории, собрав вокруг себя однокурсниц, она зачитывала строчки его стихов, со смехом комментировала. И все дружно подхватывали ее смех. Коля, зайдя в аудиторию, услышал эти издевки. Он забрался по черной лестнице, на которой студенты обычно курили, на верхний этаж и повесился, накинув брючный ремень на ручку чердачного люка.

Надежда каждый день ходила на кладбище и часами сидела между двух родных могил. Николай Степанович Кузнецов. Николай Николаевич Кузнецов. Один прожил всего пятьдесят лет, другой и вовсе восемнадцать. Два самых родных человека ушли. И она осталась одна, совсем одна. И горя ее не избыть, не заглушить. Надежда пробовала, как другие, залить его водкой. Но с каждой выпитой стопкой становилось еще тяжелее, даже нечем было дышать. Если бы водка помогла ей умереть… Но она жила, и легче не становилось. Так что пить Надежда бросила.

А вот работа на какое-то время отвлекала. И чем сложнее были проблемы, тем легче ей становилось. Надежда поняла: только работа позволит ей жить. Без бухгалтеров не обходилось ни одно даже самое маленькое предприятие, и найти дополнительную работу Надежде не составило труда. Она вела бухгалтерский учет сразу у нескольких частников. Их устраивало то, что больших денег она не запрашивала. Надежда управлялась с простой бухгалтерией, приходя всего на несколько часов вечером в офис, где в одной маленькой комнате умещался весь штат фирмы. В другом месте брала работу на дом. И все же были выходные, которые целиком заполняли воспоминания и горькие мысли о потерянных родных людях.