Читать книгу "Все дело в попугае"

XVI

– Вашблистательство!!! Она написала: «предназначенная мне доля гармонии»!… Неужели она чувствовала…? Это же так близко к пониманию…

– 312-пурпур, вы перебиваете. Откуда сомнения? Это сохранившийся реальный документ. Прошу внимания… Продолжаем.

XVII

 
…А душа болит… Все время мысленно спорю с тобой о том, о чем в жизни спорить не решаюсь, плачу, извожусь, и так далее. Жизнь кажется абсолютно ненужной… Я вообще часто делюсь с тобой такими вещами, которые могла бы держать при себе, жалуюсь тебе-исповеднику на тебя самого. Но уж так повелось у нас…
 
 
…Мои мысли – это все, что я могу дать тебе. Ухватись, если что-то из них тебе нужно.
 
 
…Ты много думаешь последнее время, а я наоборот, я запрещаю себе думать. Все мои мысли упираются в две вещи: в болезнь и в тебя. А поэтому я стараюсь не загадывать. Герр Воланд, вы же знаете, что перерезать волосок может только тот, кто подвесил,… и состоится заседание или не состоится сегодня вечером2424
  Здесь и ниже Рита обильно, прямо и косвенно, цитирует роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» (далее: М. Булгаков, М&М).


[Закрыть], знает тоже только он (Вы). Моя жизнь меняется последнее время так быстро, что можно даже во что-то верить. Не скажу – надеяться, надеяться по-прежнему надо только на себя. Потому что в жизни надо отделять нисходящее и восходящее. Человек не решает, в какой клинике ему скончаться от рака печени. Это нисходящее. Но человек сам выбирает, быть ему Рюхиным, Бездомным, Пилатом, Иешуа или кем-то еще. Это восходящий поток. В отличие от тебя, я «обожаю» принимать решения. Вот и защищаю свое кредо.
 
 
…Что же до обсуждения глобальных проблем, то пусть это будет самым большим нашим огорчением. В наше время люди почти разучились разговаривать серьезно. В философских спорах наметился этакий словесный пост-импрессионизм, а периодами и вовсе ассоциативный штрих: излагается не суть проблемы, а ее аура или вид через определенную настроенческую призму… Мы тем же грешим. Что обсасывать вечные истины? В нашей ситуации?? Вечная истина для пылесоса – это то, что он всасывает пыль, а не наоборот. Это нужно помнить, и все. Остальное – сентименты.
 
 
…Обуревает тоска по детям… Просто руки гудят от желания сжать маленькие ручки, обуть маленькие ножки…
 
 
…Герр Воланд, скажите, почему у Маргариты не было детей?
 
 
…Давай мысленно погуляем с тобой по городу… В городе такая жара! У Академки толпа – продают темные очки. У Казани спит абитура. На набережной Фонтанки – знойная пыль. Пол-города в лесах, публичка в лесах. Вход в метро Площадь Восстания закрыт и охраняется мегафонной милицией. Вокруг БДТ удивительно безлюдно. У Дома Книги синхронно едят мороженое три библиомана. В первом троллейбусе едет замечательно симпатичная охотничья собака и сует тонкий нос во все сумки. Возле Петропавловки с визгом купаются худосочные ленинградские дети. Из зоопарка увезли «на гастроли» верблюдов, зебр и слона. В садике возле ДК Ленсовета ночью выкопали огромный куст сирени. Под Дворцовым мостом лихо маневрируют трамвайчики. На Стрелке полно рыбаков. По Дворцовой, уткнувшись в книжку, бредет мрачный абитуриент в «бананах». Опять Невский, сияет закатом, как всегда, а в метро душно, час пик. Поехали, поехали домой к нашим коробкам. Хватит купаться в солнце, поехали домой… Бессистемная немножко прогулка получилась. Это потому, что я привыкла смотреть на город чуточку сверху, «с полета».
 
 
…Неужели кому-то нужны эти вычеркнутые из наших жизней дни?!… Сроки, отпущенные мне на гулянье, всегда так малы! Суррогат счастья. Ты-то знаешь, насколько я не умею довольствоваться суррогатом. Такой человек.
 
 
…Тут не до игрушек. Все всерьез. Никакие подмены эмоций здесь не проходят. Либо у человека есть кто-то, кто пишет ему письма «мое солнышко», либо нет. Либо женщина может родить, либо нет. У меня нет, нет, нет первого. Значит, я кандидат номер один «туда». Чтобы уцепиться, важна сверхзадача. Будешь стараться выжить – зациклишься. Я хочу родить. Это поднимает. Меньше думаешь о себе, меньше себя жалеешь…
 
 
…Двенадцатый час. Голубые сумерки. И город – мой город – просто опухоль на ветвящейся аорте Невы… Дим, я долго проживу? Напиши. Ты ведь все про меня знаешь…
 

XVIII

– Ну вот, достаточно. Вы можете сами убедиться…

– Ну почему достаточно???!!! Можно еще почитать?! А что он ей отвечал?… А как они…?

– 312-пурпур, я делаю вам повторное замечание! Не нарушайте порядок. Я уже указывало: вы слишком эмоционально. Вы не даете мне сосредоточиться! Вы просто срываете семинар! Немедленно снижайтесь, и займитесь текущим моментом исследования! Визор подключен? Прекрасно, тут как раз заслуживающий нашего внимания эпизод!

XIX

Валя Минская в реанимации. С ней туда уехал риткин телевизор и зеленый удлинитель. Ночью Ритка, опять злостно нарушая режим, сидит в реанимационной дежурке: болтает с доктором Петюниной. Доктор Петюнина – большеглазая брюнетка с узким мужским ртом. Ритку она почему-то очень любит. Это просто яркая взаимная человеческая симпатия на ровном месте. Разница у женщин в возрасте – лет четырнадцать. Но им вот интересно друг с другом.

Доктора Петюнину зовут Марина Васильевна. Ее сыну Артемке семь лет. Муж Марины Васильевны тоже был анестезиологом-реаниматором. Был, потому что на этой работе он стал законченным наркоманом. Два года назад они развелись. Марина Васильевна ничего больше о нем не знает.

– Вы до сих пор любите его, да? – печально спрашивает Ритка.

– Люблю, – отвечает Марина Васильевна. – Но человека, которого я люблю, больше не существует. Его не существует уже лет пять. И разводилась я не с ним.

Ритка опускает голову. Марина Васильевна наливает ей чаю и гладит по макушке.

– Ну, а что твой Ромео? Пишет тебе? – спрашивает она.

Ритка начинает рассказывать про Димку. Что его существование просто спасает. Что в больнице ее навещает туева хуча народу, человек двадцать пять. И все равно – удивительно остро чувствуется, что Ритка никому не нужна. Что кажется, словно димкины письма – единственная нить, на которой висит риткина еще живая душа, тот самый волосок, на котором «подвешена жизнь». Потому что только его одного интересует по-настоящему не здоровье тела, а жизнь души…

Марина Васильевна морщится:

– Это ты перегибаешь. Преувеличиваешь. Немножко фиксируешься на своем Димитрии. Ничего в нем нет такого особенного.

– Особенного? Ничего, – соглашается Ритка. – Да только вот не выплыть мне из этой истории… Никак.

В эту секунду в дверях появляется медсестра Танечка. Марина Васильевна ставит чашку на стол и вопросительно смотрит на нее.

– Все, – говорит Танечка, покосившивь на Ритку.

Повисает пауза, короткая, но необычайно глубокая. Эта пауза, как щель в горе: можно перепрыгнуть, но дна увидеть нельзя…

– Риточка, – очень мягко говорит доктор Петюнина, вставая, – иди, детка, в палату. Я послезавтра дежурю, тогда еще поговорим,… – и тут же Танечке, контрастно сухо, по-деловому:

– Пошли. Время запишите.

Догадавшаяся, наконец, Ритка останавливает их в дверях хриплым вопросом:

– Валя?!

Танечка колеблется. Марина Васильевна кивает.

– Иди в палату, Рита.

Рита не плачет. Она Валю почти не знает. Знает, что Валя получила рецидив, спасая имущество из затопленной ледяной водой квартиры: переохлаждение повлияло. Знает, что у Вали дочка восьми лет… Но Рита все-таки не плачет.

В следующее дежурство Марины Васильевны та сразу придвигает появившейся Ритке телевизор:

– Твой? Забирай.

– Спасибо, – благодарит Ритка, – а вот еще был удлинитель. Зеленый такой.

– Удлинитель? Сестры взяли. Говорят, это местный, с отделения…

Ритка открывает рот… И застывает ледяной скульптурой. Никто не видел и не слышал, как она принесла Вале удлинитель. Никто, кроме самой Вали.

Это означает…

Это означает…

Это означает, что Ритка никогда и никому не сможет доказать, что удлинитель ее. Вали, почти чужой женщины Вали Минской, смерть которой для Ритки ничего не значит, больше нет, чтобы подтвердить ее слова. Ей нельзя позвонить, написать, передать просьбу с оказией… Нельзя поскандалить с сестрами, заявляя: «Спросите Валю». Вали нет нигде. Ее нет совсем и никогда больше не будет…

И тут Рита плачет. Ей дико страшно. Она все-таки заглянула в узкую щель в горной тропе. И вместо дна увидела бездну…

Рита плачет так сильно, что доктор Петюнина испуганно ведет ее в отделение: сдать на руки лечащему врачу Пете Амосову, с которым раньше знакома не была.

– Чего она ревет? – хмуро спрашивает Петя.

– По-моему, жалеет свой удлинитель, – пожимает плечами Марина.

– Вы плохо знаете эту девицу, – говорит Петя.

– А Вы – знаете хорошо?

Петя поднимает на Марину глаза…

XX

– Видите, они ее использовали ее даже в больнице, хотя это типичное «из пушки по воробьям». Неужели нельзя было иначе познакомить двух врачей, работающих на разных этажах в одном корпусе?! Экономили, понимаете ли…

XXI

Ритке на излете облучения спалили плечи и шею. И облучение-то уж кончилось, а тут – на тебе: через несколько дней вылез такой обширный ожог пузырями. Кожа висела лохмотьями. Всего навидавшиеся онкологические медсестры, поливая Ритку облепиховым маслом, удивленно спрашивали: «Как ты терпишь?». Днем было проще, Ритка надевала очень свободную мужскую рубашку с открытым воротом. Что интересно, несмотря ни на какие коврижки, регулярно подвергалась нападениям советского медперсонала «за нарушение формы одежды». Но ночью нужно было как-то на это лечь! А тут еще ангиография…

Ангиография – это такая диагностическая процедура. Была тогда. Вскрывают бедренную артерию и вводят контрастное вещество. По всему организму прокатывается снизу вверх нестерпимое жжение и позывы к рвоте. У Ритки, как у многих, после этого поднялась температура, и стало совсем плохо. И вот лежит она в жару. На ожоге, как на гвоздях. Во рту кислый лучевой стоматит. У изголовья тазик. Отплывает.

А у соседки ее, у Наташки, как выясняется, день варенья. Мальчики из третьей палаты пришли, принесли магнитофон. И нагибается она над Риткой осторожно, и просительно так выясняет, не помешает ли музыка, ну тихонечко если, ну мы только чуть-чуть…

Вот сразу ясно, что сил тогда у организма было еще немеряно. Потому что Ритка – обиделась!!! Как это так: ей – помешает музыка?? И вот она выставила из палаты всех на десять минут. Ах, какие это были десять минут! Она встала. Это было самое трудное. Напихалась жаропонижающим, противорвотным и обезболивающим. Умылась, причесалась – у нее тогда еще не начали лезть волосы. Надела тугие вельветки. Скрипя зубами, нацепила лифчик на свой ожог – а куда деваться? Размер был уже тогда третий, – и прикрыла его сверху легкой рубашкой. Накрасилась, как матрешка. И через десять минут уже отплясывала рок-н-ролл с бывшим морячком Кирюшей Павловым.

А Кирюшка Павлов во время медленных танцев изображал из себя Казанову. Прижимая к себе, он целовал Ритку в шею и плечи. В облепиху. В лопнувшие лохмотьями пузыри, по которым елозили лямки лифчика. Лез небритым подбородком. Ах, как ей хотелось пихнуть его в нос! Но марку надо было держать. Ритка тихо шипела и подергивалась от боли, а он, кажется, думал – от страсти.

 
Дева Мария, я не молилась Богу.
Райскому свету бы я предпочла – дорогу.
Вечная странница, парка хвостатым звездам…
Дева Мария, я кланяюсь. Может, поздно?
 
 
Звездный огонь обжег меня по-земному.
Кланяюсь я под сводом Божьего дома.
Страх умереть не исторг у меня бы стона.
Только молю: красоту – мне оставь, Мадонна!
 
 
Дева Мария, об этом молят нечасто.
Тело мое обжигаемо болью в ласках.
Втрое пусть будет – ведь боль и твоя корона.
Только одно – красоту! – мне оставь, Мадонна!
 
 
Пусть я умру, но умру с волосами феи,
Пусть я умру, но с плечами, как две лилеи,
Пусть меня вот такой на лугу-могиле
Вспомнит безбожный мой, безымянный милый.
И скажет: «Была прекрасна она, как та неизвестная дорога…
 

У Ритки до ожога этого проклятого были плечи – беломраморные прямо. Ожог прошел, оставив после себя кожу, сравнительно с прежней, рябую и неровную, и страшное, непреодолимое отвращение к запаху облепихи – от этих двух запахов, облепихи и «горелого железа» (так пахло на ускорителе, где ее облучали), Ритка много лет потом могла упасть в обморок. Через пару недель Ритка написала Димке: «Начинают лезть волосы. Не оставила Мадонна красоту». Тогда она еще не знала, что ни волосы ее, ни плечи так просто не возьмешь. К коже на плечах цвет, возможно, вернулся не в полной мере, зато гладкость и мягкость – вполне. Волосы у Ритки выпадали потом еще дважды, и отрастали благополучно, и остались густыми и красивыми.

Кирюша Павлов прожил еще восемь месяцев.

XXII

В вопросе об облучении живота Ритка упиралась.

– Лимфография чистая! – кричала она, – Яичники облучать? Не дам!

– Да зачем тебе яичники?

– А рожать?!

– Дура ты. Тебе бы выжить!

– Зафигом надо выжить, если нельзя рожать? Не дам, хоть режьте! – кричала Ритка.

– Разрезать – это мысль, – сказали ей. – Уберем селезенку. Посмотрим, что там внутри. Заодно яичники подошьем… За стенку матки. Можно будет облучать.

Ритка размахнулась и подписала операцию. Живот ее посмотрел сам профессор Кротов. Накануне пришел дежурный анестезиолог, оказавшийся завтотделением анестезиологии и реанимации. Фамилия его была Горский. Он долго беседовал с Риткой, покачивая короткой бородой…

В назначенное утро Ритка с Еленой Семеновной сидели и ждали каталку. Совершенно голая под ночной рубашкой Ритка была уже накачана лекарствами, а каталка все не ехала и не ехала. Полтора часа спустя назначенного срока Ритку с матерью вызвали к Пете Амосову.

– Рита, Горский ночью звонил Кротову, – поведал Петя. – Он категорически возражает против операции. Операция тяжелая, а показаний нет. Будем лечить терапевтически.

– Петр Максимович, а яичники-то, яичники?!

– Ты мне плешь проела со своими яичниками!! – отчаянно закричал Петя, хлопая себя по макушке, – отцепись! Придумаем что-нибудь…

Ритка от расстройства в тот же день схватила зверский насморк. Пока она его лечила, врачи отделения собрались, и, жутко ругаясь, разработали короткое Г-поле облучения живота. Для тех, у кого чистая лимфография – ультразвука тогда еще не было. В обход органов малого таза. Спасая риткины драгоценные яичники.

Надо отметить также две немаловажные вещи.

Во-первых, операция, от которой избавил Риту доктор Горский – он единственный по статусу и авторитету мог себе позволить такую эскападу, вот как Ритке невероятно повезло! – совершенно непредсказуема в последствиях. По крайней мере, такой она была в восемьдесят пятом году. Все операции вроде бы проходят гладко и одинаково неплохо. А спустя полгода вдруг выясняется, что все, прооперированные, скажем, с октября по январь, умирают как один. А все, прооперированные с февраля по апрель, живут себе и в ус не дуют… Позднее обнаружилось, что Ритка попадала как раз в нехороший период…

Во-вторых, уже при Ритке в больницу положили трех девочек, восемнадцатилетнюю и двоих пятнадцатилеток, которым было показано облучение коротким Г-полем. Старшая из них – Леночка – оказалась на два последних дня с Ритой в одной палате.

– Лен, – сказала ей Ритка перед уходом, – я оставлю тут вот журнальчик. Загляни в пятую, передай Сереже Кунакову. Только обязательно сегодня, завтра он тоже выпишется.

– Чего ты, сама не можешь? – удивилась Леночка.

– Могу, – засмеялась Ритка. – Но ты все-таки загляни…

Еще один «журнальчик» Ритка придержала при себе. Чтобы спустя неделю отправить одноклассника, одного из близнецов Меерсонов, по домашнему адресу бывшей соседки по палате Наташки – ее диагноз не подтвердился – на Московский проспект…

XXIII

– Сергей и Елена, воинство, испугались возможной плохой наследственности с обеих сторон, поэтому мальчика своего усыновили из дома малютки лет через семь. А Наталья пять лет спустя сама родила Борьке Меерсону дочку, которую он хотел назвать Ритой, но уступил родственникам, и назвал все-таки Полиной. Излишне упоминать, наверное, что этот ребенок не должен был появиться на свет, согласно генеральному плану. Но наши махинаторы уже не обратили внимания на такую мелочь: им казалось, что они все-таки добились главного.

– Но ведь они не лишили ее окончательно возможности иметь детей?!

– Воспарите, 312-пурпур. По-моему, воинству уже жальче вас, чем подопечную. Не надо так переживать за дела давно минувших дней. И отвыкните выкрикивать с места, можете снижаться.

Окончательно не лишили. Но шансы ее, после двух курсов облучения и шести запланированных химиотерапий, стремительно догоняли нуль… На это наши махинаторы рассчитывали. Кто ж знал, что подопечная, почуяв опасность каким-то сверхъестественным чутьем, остановится после четвертой химии и откажется продолжать лечение!…

XXIV

В конце мая восемьдесят пятого года, прямо к своему двадцатилетию, Ритка на полтора месяца оказалась на свободе. На день рождения она пригласила всех, кто ей под руку попался: оказалось, что попалось тринадцать парней и четыре девушки. Сумасшедшая эта компашка, отплясывая и воюя за прекрасных дам, выдавила оконное стекло, поставила диван вертикально, уронила рюмку в цветочный горшок на балкон нижних соседей и слазала за ней в расширенном составе – с шестого этажа на пятый. Двенадцатый и тринадцатый молодые люди привели с собой четырнадцатого, с которым Ритка завела кратковременный роман, и бродила с ним, как любила, снова по городу…

На Петроградской на нее накапал неожиданный короткий дождь, на Карповке нагудела «Скорая помощь», а возле Петропавловки напали стрекозы.

Потом еще один дождь полил ее уже на Невском: каблуки, кроссовки, светофоры. На набережной Мойки курили мокрые бородачи. Зонтики, капюшоны. Проскочила под аркой – и Дворцовая, мокрая до зеркальности.

Но дожди прошли, в Смольнинском районе солнце уже било в ущелья улиц, подпаливая фешенебельные дома с коммутаторами. По закрытому сумеречному Таврическому саду бегала веселая собака величиной с теленка. На Петра Лаврова соблазнительно светились изнутри стеклянные двери консульств. Ритка шла к Чернышевской, цокали деревянные каблуки, нормальная, здоровая, в прикиде что надо, щурясь от солнца, за руку с симпатичным парнем… Просто чувствовала, как сила течет по конечностям. И думала: как странно, что пройдет пара дней, – и то же самое тело будет валяться, издерганное рвотой, на больничной функциональной кровати, и сочиться отравой, и вместо солнца в голове будет большой черный еж, и будет даже не сесть… Где они останутся, эти цокающие деревяшки? И гривы не будет, будет парик, и парень уйдет благополучно на солнечную улицу Салтыкова-Щедрина: что он не видел в проклятых лесах Песочной?

В то лето Ритка возненавидела гвоздики. Все этот хорошенький питерский щенок, месячный роман между облучением и химией… Ритка всегда понимала, что он аккуратно исчезнет, как только она вернется в больницу. Даже удивилась, когда он приехал все же ее навестить. Один раз. С букетом гвоздик. Он и сам Ритке чем-то напоминал гвоздику, она его даже прозвала так.

Больше Ритка его не увидела. А одна из гвоздик, бело-розовая, еще долго жила у нее в стакане у окна, откуда видна была длинная-длинная дорога вдоль сосновых лесов, обычно пустая и влажная, словно от слез…

 
Моя дорога и моя гвоздика —
Вот все, с чем я у этого окна.
И мне дорога лишь до поворота
Видна. А все дальнейшее не видно.
Гвоздике тоже век не быть со мной —
Она увянет, верно, даже раньше,
Чем мысленно зайду за поворот…
 

А в августе, после первой химии, Ритка добралась до Димки, который служил в одной из прилегающих к Москве областей. Они встречались два дня подряд. Лес, ветер, ручей… Риткин облученный затылок тогда уже не был лысым как колено, на нем пророс мягкий черный подшерсток, и в шляпе с мягкими полями Ритка выглядела совершенно прилично.

Сидя у ручья, Димка шляпу с нее снял, она положила голову ему на грудь, и он уткнулся носом в это самое место. Долго держал Ритке голову руками так, чтобы она не могла повернуться: плакал. Потом повернулась… Лес, ветер, ручей, слезы, ворованные поцелуи, – жизнь, черт бы ее побрал. Они валялись на траве – и тогда Ритке впервые пришла в голову мысль, что она совершенно не хочет жить дальше. Ну вот не хочет! И пусть время остановится, и не будет никакого «завтра», и мы навсегда останемся тут, в лесу, между ручьем и брошенной шляпой…

«Что мы делать-то теперь будем? Как же мы дальше?» – спросил Димка.

Опять спросил, а не сам ответил. Ну, и что Ритка должна была сказать?

XXV

– Тут, воинство, наши махинаторы расслабились и примерились почивать на лаврах. Противофаза больше была не нужна. Пусть это утешит тех из вас, кто горячо сочувствует нашей подопечной.

– Это в мой огород камешки?

– Конечно, 312-пурпур. Стоило оставить ее в покое, и личная жизнь стала налаживаться сама собой.