Читать книгу "Все дело в попугае"

Глава пятая. Не брак

I

Михаил Николаевич Оленин, улетевший из Москвы летом восемьдесят второго года, десять месяцев провел в Риме, дожидаясь визы в Штаты, и наконец, оказался в Бостоне. Как полагается свежеэмигранту, первые полгода он мыл стекла в биологической лаборатории Гарвардского Университета, а параллельно вел обширную научную переписку, писал книги, публиковал статьи. Вскоре в его профессиональной жизни наметились серьезные подвижки.

Тут не будет подробно описан карьерный рост молодого ученого. За последующие восемь лет издательство Гарвардского Университета выпустило четыре его книги, и наконец сам Миша – теперь его называли Майк – стал профессором этого знаменитого университета. Миша писал книжки, занимался любимым делом и ездил по миру. Он всегда хотел посмотреть мир. Но было тут еще что-то: преследовала мысль, что, может быть, на другом континенте, или за соседним углом… Что? А хрен его знает. Что-то… Кто-то.

На третьем году жизни в Штатах Миша сделал попытку вызвать Нину к себе. В Союзе начался Горбачев, железный занавес крошился и образовывал дыры, Миша устроил подруге, через знакомых, интереснейшую научную командировку с временным контрактом, Нина приехала, пробыла год – и вернулась в Россию.

Миша вспоминал потом одинокие зимы у окна, когда Нины не было в Америке. После тридцати как-то пропадает интерес бессмысленно бегать по девочкам. Ты один, за окном хлопья, и где-то, может быть, бродит другая душа… Миша просто все еще ждал. Чего? Кого? Кто ж это знает. Кто ж это объяснит теперь…

Как оказалось, в Америке у Нины, наконец, получилось забеременеть – до того в Москве никак не получалось. Это уже само по себе оказалось сюрпризом для Миши, который ничего подобного не предполагал. Мальчик родился в Москве, кесаревым, слабенький и с весом ниже нормы.

Новоиспеченный отец его как раз несколько «загулял» на другом континенте, и сообщение нашло его далеко не сразу…

Сына своего Миша, прилетев в Москву, увидел четырехмесячным. Этот крохотный беззащитный мальчик, как сам Миша потом говорил, стал его первой настоящей любовью. Раньше Миша не знал, что можно так любить живое существо…

Мальчика назвали Никитой. Довольно скоро выяснилось, что у него очень сильно снижен слух с обеих сторон. Впрочем, ничего фатального: нужно было ребенка «тянуть».

Только тот, кто растил ребенка с проблемами, может в полной мере понять бурю, бушующую в душах родителей. Всю нежность и весь страх. Чувство бессилия и неубиваемые неразумные надежды. Отчаяние. Преданность. Счастье достижения…

Сначала Миша, пользуясь потеплением конца восьмидесятых, мотался в Москву из Штатов. Потом оформил, наконец, брак, и забрал Нину с Никитой к себе в Бостон. Но Нина хотела жить в Москве. В Бостоне у нее даже примерно не было столько возможностей, сколько тогда предоставляла столица. Ей совершенно не нравилось быть просто «госпожой профессоршей». В этот момент Миша получил очень интересное предложение от одного из крупнейших благотворительных фондов. Ему предлагалось возглавить кафедру одного из московских научных институтов и создать на его базе систему переподготовки психологов… «Там будет столько красивых девушек! – шутили друзья. – Придется Нине возле тебя с ружьем стоять…» Миша смеялся. Он чувствовал себя пожилым человеком. Девушки его уже не интересовали. Он смирился и ничего не искал. То неясное, что не давало ему покоя, скорее всего, не существовало в природе…

Никите было пять лет. Мише исполнялось сорок. Он понимал, что пора бросать якорь, и видел, как настойчиво судьба прибивает его к родным берегам. Он отправил Нину с сыном в Москву. И вскоре, закруглив свои американские дела, присоединился к ним.

Оленины поселились в сталинском доме недалеко от метро Семеновская. Впрочем, Миша и не ездил на метро. Но все-таки, согласитесь, расстояние от метро Семеновская на синей ветке до метро Тушинская на фиолетовой значительно меньше, чем между Питером и Бостоном, или даже между Питером и Москвой. Почему Тушинская? Потому что именно там, в одном из серых панельных домов, уже жила Рита Лунина. Точнее, там Рита Летичевская обдумывала, как бы и куда бы оттуда удрать.

II

– Невозможно поверить, Вашблистательство! Неужели они встретятся?

– Снижайтесь, 147-небесно-голубое. Вот к чему может привести простая халатность, воинство, простая халатность и непрофессионализм. Этой встречи нельзя было допустить. Запрет вытекает из всех теорий инициации талисманом. Но ангелы-мошенники давно преступили все мыслимые и немыслимые законы. Они просто махнули рукой и пустили дело на самотек… Впрочем, не будем забегать вперед.

III

…Даня собирался в длительную загранкомандировку во Францию. В этой загранкомандировке Рита, как законная жена, была совершенно необходима. Даня разводиться не хотел. Рите проще было думать, что не хотел он разводиться именно по всем этим бюрократическим причинам. Рита старалась не замечать мелочей, говорящих об обратном, считала свежесрезанные розы у постели обычным данькиным «приемчиком», и даже ухитрилась пропустить мимо сознания фотографии, обнаруженные на пленке семейного фотоаппарата, где Даня снимал ее спящую: просто усталое, со следами слез и голубыми кругами под глазами, лицо на подушке…

Рита уехала из Питера, но ощущения отрыва от прошлого не случилось. Тогда она решила, не без оснований, что ей мешает изживший себя брак, и начались скандалы. Скандалили Даня с Ритой оч-чень живописно. Это было похоже на погибающую акулу: она молотит хвостом во все стороны с такой силой, что разносит в щепки все окружающее. Ритка словно поставила себе задачей нафокусничать так, чтобы у Дани, который отнюдь не был толстовцем, лопнуло терпение.

Однажды, например, она побежала в чужую квартиру с намерением соблазнить находящегося там незнакомого мужчину, что и сделала за полтора часа. С Данькой на спор она это сотворила. Сидели как-то они в ночи, с одним еще приятелем из соседнего квартала, а тот рассказал, что к ним в гости приехал из Челябинска парень, красивый, но очень нудный. И приятель от него сбежал, а жена его сегодня ночует у матери, а красавец у них в квартире один остался. Что за спор начался и как он начался, никто уже не вспомнит: слово за слово… В общем, Ритка сказала: «Ах, так?» – выбежала и дунула через парк, а по дороге поняла, что отступать поздно. Интересно, что Рита так и не узнала никогда, как звали этого молодого человека. Она и запомнила-то его под тусовочным прозвищем: Мля.

Однажды ей также случилось заниматься сексом с другим мужчиной в присутствии законного мужа. Тоже идиотский эксперимент того безумного предразводного времени, и тоже невозможно восстановить, как они додумались до идеи устроить «групповичок». На самом деле, это был никакой не групповой секс, а просто оба были с другими партнерами в одной комнате: одна ритина приятельница и примечательный персонаж по имени Слава.

Слава после этого случая был несколько месяцев ритиным любовником. В данном случае это противное слово чрезвычайно уместно. В описываемый период ему было тридцать два года. Довольно высокий, с прекрасной фигурой и очкастой носатой мордой, перспективный дизайнер одежды и портной, – и не голубой при этом! – Славка был вечно холост и в полете. Рита с Даней знали его еще с Питера, он перебрался в Москву несколькими годами раньше.

Рита как-то подсознательно еще с Питера помнила, что он на нее глаза косил. Да и он ей физически противен не был, скорее, наоборот: «галочка» так называемая, еще одна. И когда впервые возникла необходимость продемонстрировать будущему бывшему мужу взаимную свободу от обязательств, Рита просто сняла телефонную трубку, набрала номер, по которому до этого дня сама не звонила ни разу, и вяло, даже не представляясь, сказала:

– Слав? Ну, короче… Ты можешь приехать.

И на том конце провода ее прекрасно поняли!

Нельзя сказать, что он Рите совершенно не нравился, но все положительные эмоции располагались кучно в сексуальной сфере. В остальном парень был вполне противный, хотя и не дурак: расчетливый и эмоционально туповатый. Очень скоро, почувствовав риткину – по ситуации – уязвимость, он стал вести себя с ней довольно-таки погано. Но продолжалось это все недолго.

Удобно иметь маму-профессора в той же сфере, где работаешь сама. Подкинутую Еленой Семеновной по телефону горячую информацию об открывающихся в Москве курсах переподготовки для психологов Рита сочла перстом божьим. Курсы организовывали две высокого уровня академические организации, российская и американская. Ритин диплом подходил. И главное: ее питерская прописка давала ей возможность получить общежитие на весь срок курсов, то есть, на год.

Рите удалось выяснить, что заведующим курсами будет профессор Оленин, и даже каким-то чудом – Михаил Николаевич именно в ту неделю взял красткосрочный отпуск – получить его домашний телефон. В начале мая 1990 в своей квартире возле Тушинской Рита подняла трубку телефона. В квартире недалеко от Семеновской раздался телефонный звонок, и Миша снял трубку.

IV

– Итак, воинство, невероятное случилось. С этого места внимайте особенно тщательно, не отвлекайтесь от окуляра визора, прошу вас. Смотрите на лица, слушайте голоса. Все получилось очень серьезно, воинство, более чем серьезно. Чувства уходят из человеческой реальности, но живут за сказанными словами и совершенными поступками, и их можно бывает призвать на суд и раскаяние…

V

Впервые Ритка увидела Мишу 26 мая 1990, на предварительном собрании курса школьных психологов. В зале сидело человек восемьдесят. Ритка – в последнем ряду. Миша, в качестве будущего директора курса, собрание вел. Сказавши, по должностной обязанности, очередную дежурную благоглупость, он еле заметно кривил губы в ехидной усмешечке. И на эту усмешечку Ритка попалась, как на рыболовный крючок…

– Ты была в такой дурацкой черной кофте.

– В синей.

– Нет, в черной.

– В синей я была! Это ты был в черной рубашке.

– И ты была – в идиотской черной кофте с завязочками.

– Дальтоник! Это синяя кофта с завязочками!

– Нет, черная!! Сама ты дальтоник!

– Да не было у меня тогда черной кофты!!!! Я могу тебе ее принести, она валяется где-то, сам увидишь…

– Неси, пожалуйста, и убедись: черная кофта.

Ритка была на последней предразводной стадии, о чем не преминула сообщить директору на собеседовании два часа спустя. «Ага,» – сказал он, и снова ехидно усмехнулся…

И потом они не встречались аж до первого сентября, когда курсы начались, и Ритка, наконец, поселилась в общежитии в тихом центре. Здесь, в одном старом особняке, на нижних этажах проходили занятия, а на верхних жили студенты.

Что такое Ритка в тот период? Ей двадцать пять лет, от мужа, наконец, сбежала, за что от нее отвернулись чуть ли не все старые друзья, общага в почти чужом городе. Никого родных у нее в Москве нет. Денег – на один обед в неделю. За месяц такой жизни она скидывает двенадцать кило, и выглядит, как трудновоспитуемый подросток. Ритку подкармливает все общежитие. Поскольку сбежала она налегке, обувь у нее совсем летняя; когда холодает, кто-то сердобольный жертвует ей расхристанные кроссовки, к октябрю от кого-то достаются резиновые сапоги. Старые юбки спадают, их приходится закалывать по бокам огромными английскими булавками. Штаны с рынка сели после первой же стирки. К счастью, откуда-то берутся совершенно цирковые брУки – серые в толстенную черную полосу. Зато теплые. Пестрые свалявшиеся свитера с драными рукавами болтаются на ней, как на огородном пугале. Куртки сначала нет вообще, только легонькая ветровка, и первые ночные сентябрьские заморозки застают Ритку врасплох. Даже оправа для очков случайно подарена кем-то из знакомых. Под глазами страшных размеров синяки, а волосы она собирает в хвостик.

А вокруг – сонм холеных красавиц на все вкусы, человек двадцать с риткиного курса легко могли бы рекламировать меха и драгоценности…

– …Нет, ну вот мне интересно: почему я? Ну почему именно я? Там было столько красоток!

– Это кто красотки, Зина, что ли?

– И Зина… И Юлька черненькая. И Полина – та тебя вообще за руки хватала откровенно.

– Ты что? у нее ж усы были, как у бубнового валета!

– А моя любимая подруга Машка?

– Машка опоздала на два месяца, так что было поздно…

– Ага, значит, Алка Дымшиц тоже пролетела потому, что опоздала на месяц? Ой, как она хотела, как страдала…

– Не-е, она не тот тип. А вот Машка как раз – тот.

– А я?

– Ты тоже не тот. Ты вообще не тип. Ты просто трудновоспитуемая хулиганка. Но как-то так уже получилось…

– Чего получилось? Внятно ты можешь сказать, почему именно я?

– Не было конкуренции по синякам под глазами… Да нет, это, конечно, было абсолютное совращение малолетних, что там говорить…

А теперь представьте себе Мишку риткиными глазами. Все называют его «Майк», типа, американский профессор. Ему сорок один год. Русский, выехал из Москвы одиннадцать лет назад. У него гражданство США, куча кредитных карточек, «Тойота», квартира у Семеновской в сталинском доме, и изумительный оксфордский английский. Он читает лекции в университетах Европы, в Израиле, в Штатах, где и числится профессором двух университетов. У него своя кафедра в том институте, который организует курсы (кучка остальных громких титулов появилась позднее, но тогда Ритке и этого хватало). Высокий пепельный блондин в очках с затененными стеклами, носит вельветовые джинсы с элегантными пиджаками, раскован, ироничен, – и абсолютно непроницаем для женщин, которые роятся вокруг него с постоянным жужжанием.

Таким образом, социальная дистанция между Ритой и Мишей в тот момент примерно соответствует сегодня существующей между московской учительницей и принцем Уэльским.

VI

– Вашблистательство, но ведь известно, что он женат… Ей известно?

– Известно, 228-фуксия. Более того, известно, что его сыну всего шесть лет. Все это проходит мимо нашей героини. Так бывает довольно часто, мои дорогие. Эмоция, эмоция… А тут встреча совсем особенная…

VII

Начинается курс. Довольно быстро Ритка обнаруживает, что не может спокойно сидеть на лекциях Майка, а их, поскольку идет введение, очень много. Ритку просто трясет, Ритке становится плохо с сердцем. В лучшем случае Ритка засыпает.

– Ты все время хлопала на меня глазами и сопела. Совершенно невозможно было работать.

– Да ты просто лекции читать не умеешь, вот и невозможно.

– Откуда ты знаешь, что не умею, если ты не понимала ни черта?

– Ну, тебя в принципе невозможно понять, так как ты человек косноязычный.

– Все, я иду тебя бить всерьез.

– Уйди, дурак!!!

– Не ори на начальство.

Ритка застывает соляным болванчиком, как только «уважаемый директор» просто входит в помещение. Ритка по звуку мотора распознает его машину, и рапортует подругам «приехал», когда он только паркуется за боковой стеной. Подруги Ритку жалеют, так и говорят: безнадежно. А Ритке-то, глупой, мерещится черт знает что. Скажем, стоит в коридоре толпа человек в тридцать. В центре – Майк. Все наперебой что-то говорят, как-то перед ним самовыражаются. Морды у всех серьезные. Ритка стоит с самого, что ни на есть, боку, во втором ряду позади его левого локтя. Тихо-тихо, себе под нос, пытается ехидно пошутить. И в ту же секунду, как будто слушал все это время именно ее, Майк отвечает – тоже тихо и ехидно, но именно и синтонно ей.

Или так. Его окружают после лекции, что-то спрашивают. Он отвечает, и, кажется не торопится уходить. Ритка уверена, что он ее не видит – она за дверью, ее заслоняют, а он выше остальных. Но вот Ритка входит в аудиторию, теперь ему видно. Ритка не подходит, ничего не делает особенного, но диспозиция тут же меняется: Майк закругляет разговоры, и Ритка уже знает, что в следующую секунду он «пошутит в ее сторону», она ответит, и он замкнет пространство таким образом, что остальные поймут: отвалите, у меня важный разговор. Хотя разговора-то никакого нет.

И так далее, и так далее…

– Ты бегала, и все время махала конечностями… Такой вентилятор очень трудно не заметить. Ты и сейчас всем подряд машешь, ногой открываешь двери и все время норовишь сесть посидеть на забор…

– Допустим. И чем тебе это мешает?

– Это тебе мешает. Никто не видит, что ты серьезный человек.

– Но ты-то – знаешь?

– Знаешь, знаешь… Я даже думаю, что, может быть, это связанные вещи – то, что тебе удается делать интересного в науке, и эта способность в таком солидном возрасте естественно сидеть на заборе…

Вот Ритка проходит в узкую дверь, где в проходе застрял Майк с очередным случайным собеседником. Протискиваясь мимо него, Ритка задевает плечом его ладонь. Ей даже кажется, он замечает, как это на нее действует. Стыд, ужас… Он кажется холодным и бесстрастным, как скала. Ей все мерещится, глупые бредни, ерунда… Дура, дура, идиотка… На следующий день она, тем не менее, идет его искать. Находит в аудитории, где он заканчивает лекцию, причем обнаруживает, что идет лекция, только уже заглянув в дверь. Готова провалиться сквозь землю, но не успевает отпрянуть, как Мишка прерывается и, на глазах у изумленной публики, делает недвусмысленный жест, означающий: «подожди секундочку». Это ей??? Точно, ей… Ей?!! И тут раздается его, слегка сдавленное: «Подождите меня минуточку, не уходите, я сейчас заканчиваю…» Немедленное и единодушное оживление аудитории. Все головы поворачиваются назад в поисках адресата этого поразительного, совершенно эксклюзивного для Мишки сообщения. Всеобщее изумленное оцепенение.

А на следующий день снова никаких признаков жизни на Марсе. Они сидят рядом за одним столом и перекусывают. Ритка, совершенно отвязанная от отчаяния, сползает на стуле ниже, и пытается наступить ему на ногу. Нога не находится, Мишка сидит веселый и совершенно непроницаемый, такое впечатление, что понимает, чем она там под столом занимается. Когда он уходит, Ритка долго смотрит ему вслед… И вдруг у нее за спиной насмешливо хмыкают. Это девица по имени Ирка, впоследствии на много лет риткина близкая подруга. Тогда Ритка «увидела» ее впервые. «Что ты дергаешься?» – говорит она Ритке. – «У тебя нет абсолютно никаких проблем. Да, да, я о нем говорю. Я ж не слепая, в самом деле. Глаза-то разуй! Ни-ка-ких проблем у тебя нет. Он уже твой. Ну, хочешь, я тебе помогу, если трусишь?»

– Ты зачем-то все время таскала с собой Ирку. Я уже не знал, как избавиться от нее.

– Да ты сам, даже уже когда в первый раз меня гулять позвал, сказал: если хочешь, можем взять с собой Ирку.

– Так я затем и сказал, чтобы ты не взяла.

– Так я и не взяла.

Теперь Ирка всюду ходит с Риткой. Они легко и непринужденно таскают Мишке в кабинет бутерброды, сидят у него, болтают. Мишка создает вокруг себя вихри мини-коллективных мероприятий, в которые, вроде бы, может вписаться любой желающий, но Ритка быстро понимает, что это делается для нее: «Я иду есть вкусные оладьи, кто со мной?», «Я еду в консерваторию на концерт скрипичного трио, кто со мной?»… Сначала подписывающийся радостно, народ скоро начинает недоумевать, и наконец, преподаватели и мужики на курсе догадываются, в чем трюк… Позднее один из них говорил Ритке: «Когда я понял, ради кого, я уж решил не мешать». Мужики же удерживают девиц, хотя те долго не желают в такой абсурд поверить: на эту пару даже смотреть смешно. Зато Ритка – наконец, поверила:

 
«Прости меня за все, что будет,
Что с нами будет непременно…»
 

Некоторое время Ритка с Мишкой проводят в перманентных блужданиях по зданию друг за другом. Это, действительно, очень заметно и эпатажно в условиях курса из пятидесяти студентов – из них сорок две женщины, семнадцать человек, включая Ритку, проживают в общежитии в том же здании, где на нижних этажах проходят курсы. То есть, парочка на глазах днем и ночью. Наконец, парочка об этом догадывается, и начинает уезжать на машине подальше гулять.

– Народ возбудился, когда я тебя возить стал.

– Нет, еще когда оладьи ели из одной тарелки.

– Что ты там ела? Клевала, как воробей.

– Главное сам факт. А зафигом ты потом меня прямо с курсов забирал? Никакой конспирации.

– Да тогда уже поздно было. Народ все равно был возбужден до предела.

…На Патриарших скупое солнце конца сентября, ветерок, тишина, желтые листья. Ритка одета в лучшее, что у нее есть: серая шерстяная юбка, схваченная штрипками на талии с двух сторон, чтобы не падала, а штрипки закрывает сверху старенькая светло-оранжевая курточка; светло-серые «лодочки» на тонком каблучке – свадебные еще, это единственная, чудом из Питера подругой привезенная, приличная обувь – только гулять в ней очень трудно. Чтобы не ковылять некрасиво, Ритка берет Мишку под руку. Ему это нравится, но на туфли он смотрит неодобрительно, спрашивает, Ритка объясняет. Он вдруг начинает хохотать: «Вот уж действительно… Башмаков не износила4242
  Оленин цитирует шекспировского Гамлета, который этими словами осуждает свою мать, королеву Гертруду, слишком быстро после смерти отца вступившую в новый брак: «Башмаков еще не износила, В которых шла за гробом мужа…


[Закрыть]…»

Налетает порыв ветра, Мишка скептически щупает рукав оранжевой курточки и накидывает Ритке на плечи свой плащ, оставшись в рыжем замшевом пиджаке на тонкую рубашку… Прятаться в машине отказывается. Они сидят на скамейке, он снимает затененные очки и трет лицо узкой аристократической ладонью. Глаза у него синие, длинные, беззащитные… совсем юные…

Общежитская пьянка. В комнате полумрак, Ритка у самой двери на табуретке, чувствует себя золушкой без бального платья на королевском балу: ее пренебрежительно не замечают. Мишка и еще кое-кто из начальства приглашены, сидят во главе стола. Возле Мишки – штук пять красавиц с надеждами разного масштаба. Шестая красавица – Полина – звучно поет под гитару и строит Майку глазки. Как вдруг Мишка встает, обходит стол, наклоняется к ее уху… «Тебе не нравится же тут, пошли лучше погуляем, ну их…» Как только углядел на таком расстоянии? Общество потрясено. Они поврозь выходят, но за Мишкой увязывается Полина. Она пьяна, пытается прислониться к нему с маловыразительными речами. Ритка видит, притаившись за углом, как Мишка пятится и сбрасывает с себя полинины руки, словно крокодильчиков из анекдота.

На следующий день Мишка впервые везет Ритку в библиотеку Университета. По дороге едят пирожки и пикируются из-за Бахтина («Ка-ак??? Ты не читала Бахтина???» – «Я даже не слышала про такого. Ну, что? Стреляюсь! Он во мне разочаровался!!!») – и Ритка не замечает, как поднялись на гору. Мишка подводит ее к перилам, закрывая своими ладонями глаза. …Третий Рим раскинулся передо Риткой блистающим, пойманным в блюдце долины солнцем. Тишина поднимается в бледное осеннее небо и соединяет тверди мостом из белых и золотых лучей. Торжествующий Мишка трогает сзади риткины волосы: «Ну, что? Все еще скучаешь по своему болоту??»

Народ, наблюдающий эти привозы-увозы, все уже за них придумал и подписал. А на самом деле, между ними ничего нет. Ритка слушает его, открыв рот: он рассказывает об Оксфорде и о структурализме, о Шагале и о Щаранском, чем «Пежо» лучше «Рено» и как правильно мариновать мясо. Останавливая же машину, кавалер с такой силой вцепляется в руль, что Ритка пугается. Кажется, что он боится оторвать руки – как бы чего не вышло…

– Я не хотел, чтобы были с мужем проблемы… Он и так мне звонил тогда на работу, страдал. Ты сама сказала: разведешься примерно на Рождество… Ну, в двадцатых числах декабря ты сказала, в Штатах это рождество. Я хотел дождаться, и чтобы все после Рождества…

– Так то я. А ты?

– А мне можно. Неравноправие!

– Ах ты гад. А чего ж ты говорил про отцовские чувства?

– А какие ж еще? Конечно, отцовские… Неужели ты в этом сомневалась????

В риткиной, с еще двумя девицами, спальне наверху, в перерывах постоянно толчется народ. Ритку же часто одолевает депрессия – сказывается эмоциональное напряжение. Ритка валяется, не спускается на занятия. Прибегает Мишка и начинает всех нагло выпихивать из комнаты, якобы, началась лекция. Народ кипит, но молчит: те, кто тусуется тут, относятся к Ритке хорошо. Они остаются вдвоем…

На лестнице шаги: пришла опоздавшая Ирка. Она вламывается в дверь с радостным текстом: «Вот сейчас у тебя отдохну, чайку попью!!!» – видит Мишку и, с той же скоростью закругляя движение вокруг табуретки и в обратную сторону, на том же дыхании и тем же тоном продолжает: «…так что я на лекцию пошла, а то опаздываю…» – и шаги ее затихают вдали…

Двое смееются. Ритка дает Мишке почитать накарябанный ночью депрессивный опус. В этом опусе, в конце, – практически признание в любви. Он сидит на стуле, она заходит сзади. Мягкие светлые волосы его сами лезут в рот. Ритке кажется, он не замечает, как она непроизвольно их прикусывает. Показывая ему что-то в тексте, она переносит руки через его плечи. Снова он как будто не замечает, она начинает выпрямляться, и секунду ее руки освобожденно ползут над его грудью вверх… СТОП! – в этот момент внезапно его свободная ладонь ложится на ее запястье, это как приказ: оставь руки тут. У Ритки обрывается все внутри, и она ныряет носом в его волосы. Однако больше ничего не происходит. Опять ничего не происходит…

– Про это про все надо было написать книгу. А я вместо этого решил прожить.

– Так напиши, кто тебе мешает.

– Не-е-ет, либо-либо… Это параллельные измерения.

– У тебя.

– У меня, а у кого ж? У тебя, что ли? Так ты и влюбляешься, поди, каждую пятилетку. А я – человек серьезный…

В один прекрасный день ситуация почти повторяется. Ритка приносит Мишке некий документ в кабинет. Пока он читает, она стоит у него за правым плечом. Мишка в голубой рубашке с расстегнутым воротником, отошедшим от шеи и открывающем молочную белизну ключицы… Ритка смотрит, смотрит в этот вырез… И тормоза срывает, просто падает туда носом. Ничего не видит и не слышит. Потом разбирает, что он кричит шепотом: «Что ж ты делаешь??!» – а сам уже рвет на ней пуговицы, понеслось, понеслось…

Разбилась стеклянная перегородка. Его жадные руки, его запах, бешеное дыхание так близко…

Дверь нельзя запереть, в коридоре народ. Приходится разбегаться до вечера. Приводя себя в порядок, двое путают очки. Долгую секунду с изумлением таращатся друг на друга. Когда в кабинет входят люди из коридора, на столе лежат две пары очков, а студентка и профессор загибаются от хохота по разным углам…

Как дожила, Ритка сама не знает. Вечер почти не запомнила. Запомнила саму картинку: Мишка, закрывающий дверь на ключ. Вот он поворачивается, рывком поднимает Ритку из кресла и целует, больно и сладко кусая губы. Потом, почти держа на весу, треплет зубами ухо, и она шепчет: «Я сейчас упаду в обморок». – «Почему?» – «Этого не может быть…» – «Еще как может…»

Кстати, когда Рита нашла кофту с завязочками, та действительно оказалась черной.