Читать книгу "Все дело в попугае"

VI

– Привет, Летичевская.

– Привет, доктор Фауст. Я не стану тебя ругать, но только знай: у нас все равно ничего не выйдет.

– Посмотрим.

– Посмотрим.

– Посмотрим.

– Посмотрим. Тебе… нравится малышка? Она красивая?

– Как ты. Рыжая.

– Я ужасно хочу ее увидеть.

– Не реви. Вставай скорее. Как только тебя можно будет усадить в кресло, я тебя отвезу.

– Как ты ее называешь?

– Лелька.

– Почему – Лелька?

– Потому что подходит к целой куче полных имен. Ты сама выбирай.

– Нет уж. Лелька – это Ольга. Пусть так и будет. Как моя бабушка.

– И моя.

VII

…Первое время Миша не мог привыкнуть к мысли, что Рита ждет чужого ребенка. Это было мучительно, больно, невыносимо, – и в то же время, Миша понимал, что это ее право, и она поступает верно… После работы звонил ей ежедневно раз по пять, по поводу и без повода. Тосковал. Видел, что и ей непривычно. Но человеческая психика гибка. Оба как-то приспособились к новой дистанции. Все между ними было правильно, благопристойно… Кроме ниточки. Ниточка еще была, ниточка общего нерва связывала Риту и Мишу до сих пор…

Потом случилось то, что случилось. У Ритки был общий сепсис, и врачи давали ей десять шансов из ста выжить, она провалялась в коме полных три недели. Зараза была у нее всюду и везде: в легких, в мышцах, в печени. Но самое страшное, что и в мозгу: полыхал энцефалит. Ни риткиной матери, ни отцу ребенка – огромному спокойному парню, которого Миша сам, пользуясь визиткой в риткином кошельке, вызвал из Питера, – этого не говорили, но Михаил Николаевич сам по образованию был врачом, он разговоривал с ритиными врачами и знал, что в эти десять процентов входит половина на «растительный» вариант. Они опасались необратимых нарушений мозговой деятельности…

Поэтому, когда Елена Семеновна позвонила и сказала, что Рита в самом деле пришла в себя, он прилетел, еле сдерживая ужас. Перед тем, как войти в палату, долго смотрел в туалете в зеркало, чтобы привести в порядок лицо и убрать следы этого ужаса.

Как определить, что человек, валявшийся в коме, пришел «в себя»? Он в амнезии, беспомощен, еле двигает членами, узнает не всех, говорит медленно, путает слова, читать вообще еще не может, – короче, полная развалина. Ритка к тому же с трудом могла пошевелить огромными отекшими ногами и руками, и дышала с кислородной маской…

Мишка подошел к… этому предмету, который Ритка тогда из себя представляла, и стандартно спросил:

– Ну? Как ты себя чувствуешь?

И замер, напряженно ожидая ответа.

Ритка демонстративно пошевелила опухшими конечностями и злобно сказала:

– Я чувствую себя, как средних размеров кит, выброшенный на берег.

В Мишке словно лопнул огромный пузырь страха и напряжения. Он понял, как решается задача: человек пришел в себя, если к нему вернулось его обычное чувство юмора.

Миша засмеялся и начал болтать, как ему и было положено в роли визитера. И вдруг почувствовал: что-то все-таки не так. Рита помнила Мишу, относилась к нему дружески нежно и благодарно. Но – не любила. Вернувшись «оттуда», Рита утратила многое из прежде значимых чувств и привязанностей.

– Ты знаешь, – сказала она ему, – ты в моих снах и кошмарах ко мне ни разу не приходил. Только Вовка…

Тогда Миша понял: все кончено. И улыбнулся. А что еще оставалось делать? Все получилось, все вернулось на круги своя. Можно было расслабиться…

VIII

Память возвращалась к Ритке быстрее власти над телом. Текли длинные часы, когда можно было перебирать воспоминания, как странички забытых дневников…

…Ритке тогда было семь или десять лет, а может быть, восемь или девять, – ведь неизвестно, какой именно день из череды похожих она запомнила ярче. Важно, что на маленькую хрупкую свою маму Ритка тогда еще смотрела снизу вверх. «Когда деревья были большими»7979
  Так называется фильм Л. Кулиджанова. Но само это выражение стало обозначать воспоминания о детстве.


[Закрыть], как говорится…

Летом, в гостях у дедушки и бабушки, в маленьком приморском городке, они по утрам – до жары и до дедовой работы – ездили на пустынный в эти часы еще пляж. Около семи утра море, обычно зеленое или грязно-серое в тех краях, туманилось еще чистым, серо-синим оттенком. Ритку «выпускали» в воду вместе с мужчинами, вода была холодная, нежная, ее объятие сводило с ума каким-то обещанным, но еще не узнанным счастьем. Ритка торчала в море, пока не становилась цвета воды, и только тогда, дрожащая от перевозбуждения и сладчайшего голода, выпрыгивала в полосатое красно-бело-зеленое полотенце.

А за время ее купания мама с бабулей распаковывали сумки и накрывали на брезентовой подстилке завтрак: колбасы, рыбу, печеный картофель, яйца и много-много свежей зелени и овощей. Но Ритку кормили вообще отдельно, горячим, – как же! ребенок! И вот появлялась круглая пластмассовая банка с завинчивающейся крышкой. Таких банок было две, солнечно-желтая и ярко-сиреневая, вот одна из них и появлялась из недр согревающего одеяла. Крышка отворачивалась с характерным свистом, а Ритка, глотая голодную слюну, гадала, что там сегодня внутри? В банках водились горячие завтраки из мясного с гарниром. Там могла оказаться ароматная сосиска в сопровождении рассыпчатой гречки. Или курья ножка со свежим молочным пюре. Или вермишель, смешанная с кусочками докторской колбасы. Или – самое любимое – ломтики вареного языка с еще горячей жареной картошкой! Крышка отскакивала, Ритке подавали банку, и она, сунув туда нос, с наслаждением отведывала первый, чуть «задохнувшийся» запах. В другую руку Ритке давался ломоть свежайшего белого кубанского хлеба, намазанный маслом, в третью руку – огромный, размером с мужской кулак, невероятного темно-темно багрового цвета кубанский помидор из собственного сада, а в четвертую руку она, наконец, брала вилку…

– Мама!

– Да, Риткин?

– Ты помнишь, как меня кормили на море? У бабушки было две такие банки, желтая и сиреневая?

– Желтую с завинчивающейся крышкой? Помню. А что, была еще и сиреневая?

– Да. Никогда, нигде, ничего с тех пор я не пробовала вкуснее, чем те… царские! …Нет, мам… Те олимпийские! – яства, которые водились в этих банках…

IX

…Детское было – запах лета: запах южных приморских городков. Акация, цветущий вьюн, ноготки. Дикие абрикосы. Море. Тогда Ритка думала, что так пахнет только в одном-единственном месте на белом свете.

Тяжелый и длинный трехэтажный дом с торчащими балконами и четырехметровыми потолками. Квартира на третьем этаже. Темные дощатые полы – доски сверху чуть закругленные, полированные, очень приятно обнимает такие поперек риткина босая, еще детская нога. Крашеные стены – в коридоре светло-зеленые, в большой комнате густо-зеленые, в спальне розовые, – с одинаковым цветочным рисунком.

Большая комната в самом деле очень большая. Она необычно высокая, драпированная бахромчатыми занавесями, полная красивых блестящих вещей. Маленькая Ритка, повязав на плечи метровый отрез перламутрового шелка, – он специально выдан девочке в качестве королевского шлейфа, – играет здесь во дворец с изумительными сокровищами. Конечно, из драгоценных камней сделаны оба бра. Драгоценной, ясное дело, росписи тарелки в простенках. Занавеси на дверях расшиты настоящим золотом и серебром. За ними, в спальне, в нижнем ящике туалетной тумбы под зеркалом, дедовы ордена и кортик. Кортик трогать строжайше запрещено. Но Ритка, конечно, иногда его вынимает потихоньку. Это ее золотой волшебный кинжал, главное сокровище замка. Когда же до кортика не добраться, то можно любоваться на то, что стоит в большой комнате на серванте – трогать тоже не поощряется, но смотреть можно сколько угодно.

На длинном низком серванте лежат три соломенные салфеточки.

На левой – темно-красный стеклянный сундучок с желтой отделкой, словно прямо из сказки про Аладина. Он дедов трофейный, немецкий. Бабушка использует его как сахарницу, что Ритку изумляет. Луч света зажигает в стеклянных стенках невероятные оттенки пламени. Сундучок кажется девочке цельным рубином.

На правой – часы с квадратным циферблатом, корпус которых выполнен из прозрачного желтого пластика. Ритке не известен драгоценный камень желтого цвета, поэтому она для простоты считает эти часы жемчужными. Жемчуга она не видела еще никогда в жизни.

В середине стоит высокая тонкая ваза чешского хрусталя с серебряно-золотой гравированной отделкой. Это, конечно, алмаз невероятной красоты. Над вазой висит портрет риткиного прадеда, железнодорожного инженера. Ритка боится портрета: этот достойный человек невероятно похож на Гитлера.

После пляжа Ритка с мамой отдыхает в спальне, на огромных кроватях с королевскими спинками, застеленных нежным прохладным покрывалом. Полумрак в этой величественной спальне всегда розов, у зеркала дважды блестят прабабушкины золотые часики. Пока мама читает, Ритка подставляет ей спину, и засыпает под легкие поглаживания. Ей снятся замки, шлейфы и ожерелья. Алмазы, рубины и жемчуга.

…Ритка растет и с каждым годом осваивает пространство. Ее самый любимый камень обнаруживается попозже, в дедовом саду. Очень жаркий августовский день, семья собирает вишню, этот день отпечатался так отчетливо, что каждый раз при воспоминании у Ритки саднит поцарапанная тогда о кору коленка. Ритке двенадцать лет, она сидит высоко в ветвях, на шее у нее бидон на резиновом шланге. Наполнив бидон, Ритка развязывает шланг и спускает на нем добычу вниз, маме в руки, та высыпает порцию в ведро и возвращает Ритке бидон пустым. Ритка поет – что-то мурлычет, – вишня так красива, что жалко рвать… Обчистив дерево максимально высоко, спускается на землю, и тут встречает по соседству сине-фиолетовую сливу с листиком. Слива висит на своей ветке чуть выше уровня риткиных глаз. Сквозь нее Ритка смотрит на солнце, и слива становится прозрачной, сине-золотой, сияет жидким сиреневым огнем. Ритка трогает шелк ее кожи. Не слива, а Леди Совершенство. Невозможно ни отвернуться, ни покуситься на такое чудо. Это, конечно, сапфир…

Риткин первый купальник – старый мамин – зеленого цвета, с белыми летящими чайками. У Ритки длинные волосы, она чувствует себя русалкой. Вечернее море похоже на гигантский изумруд.

…Лето, когда Ритке тринадцать – они идут с подружкой по улице. Ритка смотрит в темную витрину – там отражается большеглазая девочка с короткой толстой косой сбоку от цветной кепки, – и вдруг говорит:

– Ты знаешь… Я, кажется, буду красивой.

…Что знает тринадцатилетняя девочка о себе и знает ли? Только как не стать красивой, если много лет играешь в принцессу среди самых прекрасных сокровищ на свете?

– Мам, а что, там, на море, ведь уже никого наших не осталось?

– Увы, Рит. Стариков похоронили, молодежь разъехалась…

– А где дедовы награды?

– Ордена у меня. Кортик – у дяди Ромы.

– А вещи из той квартиры – где?

– Рома мне недавно кое-что привез, я и тебе сахарницу отдала, ты что, не помнишь?

И точно… Было дело в том году. «Это, наверное, тебе,» – пряча грустную улыбку, сказала мама и протянула Ритке красный сундучок с бабушкиного серванта.

Оказалось, он очень тяжелый. Трофейный. Стеклянный. Не рубиновый. Ну и что. Он живет у нее под зеркалом. Она не держит в нем сахар. Она хранит в нем браслеты и цепочки с не очень драгоценными камнями. Которые с некоторых пор тоже почти не носит.

X

Детали и мелочи. Чем больше срок, который они находились в стране забвения, тем сильнее их власть над душой после возвращения оттуда, словно у «хорошо выдержанных джиннов»8080
  Стругацкие, ПНвС.


[Закрыть]. Цветные банки. Сундучок. А еще за детали можно цепляться. За маленькую детальку можно столько вытянуть!… Вот всплыло откуда-то из глубин сознания слово «раскидай». Ритка стала вспоминать, в голове получилась лингвистическая сцепка, уж больно слова похожи: «раскидай» – «попугай». И увидела вдруг праздничное утро, каким запомнила ее трех-четырехлетняя голова: утром пестрая и колкая попугайская ложечка в чашке чая, потом купленный на углу раскидай в яркой зеленой фольге, и синий-пресиний троллейбус на остановке…

Стоп.

– Мама!!! Мама!

– Что случилось, Летичевская? Чего ты орешь? Моя смена еще десять минут. Чего изволите?

– Нет, доктор Фауст. Мне маму. Маму-у!!!

Когда в дверях появилась Елена Семеновна, Вовочка доложил:

– Ваша дочь срочно требует вас на допрос. Мне выйти, или это не секрет?

Ритка отмахнулась.

– Мама. Помнишь, я тебя как-то спрашивала про ложечку с попугаем?

– Ну.

– Ты сказала, что она пропала.

– Пропала. И что?

– Как же так получается, что я ее помню? Ведь я себя помню только лет с трех?

Вовка хмыкнул и отвернулся к окну.

– Ну, первые воспоминания у тебя, судя по всему, где-то в возрасте двух с половиной лет. Но я не понимаю, что тебя удивляет. Разве я тебе сказала, что ложечка пропала раньше?

Ритка схватилась руками за горло.

– А что? Не раньше?! Не когда мне был год?

Елена Семеновна выглядела озадаченной.

– Рит, теперь как раз я чего-то не понимаю. Дело в том, что этого-то я тебе точно не рассказывала…

– Мама!!! Че-го не рассказывала?!!

– Убей не пойму, почему ты так волнуешься на эту тему, но если тебя это так занимает… Тетка Дина, покойница, подарила на твой первый зуб две одинаковые ложечки. С попугаями. Она хотела, чтобы у нас потом еще ребенок был. А у нас вот не получилось. Так что обе эти ложечки и тогда, и потом считались твоими. Одна из них, действительно, пропала почти сразу. Как раз где-то тебе годик был, ты права. А вторая еще долго у нас жила, и тебя как раз года в три-четыре бабушка Оля из нее часто кормила. Потом ты подросла, бабушка ложку припрятала. И вот с тех пор я ее и не видела. Во всяком случае, в вещах бабушки после ее смерти ложки этой не было. Так что куда она пропала, сказать не могу.

Ритка ухватилась за бортик кровати, подтянулась и села.

– Ого! – сказал Вовочка, повернувшись, – Дело-то пошло! Пациент скорее жив, чем мертв!

– Две?!! – сказала Ритка с неописуемым выражением, – Два попугая?!!…

XI

– …Так это и была лазейка?

– … Но этого второго еще найти надо. Еще неизвестно вообще, где он и что с ним…

– …А энергия?… Энергия посредника? … Куда девалась энергия?…

– Раньше гуовуорилуось, чтуо куда ухуодит энергия пуосредника, науке не известнуо дуо сих пуор…

– Да, это именно так, 515-ультрамарин.

– Ой, что-то верится с трудом…

– Ну, 118-ядовито-зеленое, вы вообще сущность недоверчивая.

– Однако, как мы только что поняли, информацию мы получили, можно сказать, из первых рук. И что же, неужели вы, Вашблистательство, тоже ничего не знаете?

– Увы, 763-охра. Не знает никто… Тихо, пожалуста. На этом, дорогое воинство, я завершаю свой спецкурс. Теперь вы знаете все, что известно мне, и можете правильно оценить и осознать эту новую информацию. Благодарю вас за терпение и внимание.

– Ка-ак??? И все??? А подвести итоги?

– А мораль?

– А дальнейшая судьба героев?

– А какие научные вывуоды сделалуо суоуобществуо Н. А. С.?

– Воинство, я понимаю ваше разочарование, но все это оставлено для самостоятельной работы. Задача была показать, в основном, тяжелые последствия нарушения инструкций. Тот факт, что эти последствия чудесным образом оказались смягчены, не имеет дидактического смысла и ослабляет педагогический эффект. Моя миссия продолжится со следующим курсом, до тех пор, пока трибунал не решит, что я искупило свою вину. Еще вопросы есть? … Ну хорошо, воспарите, пожалуйста. Да, неопределимая ангельская сущность 515-ультрамарин?

– Извините…, уважаемуое … Серебрянуое…

– Слушаю вас.

– Нуо чем все-таки все куончится? Дуосмуотреть муожнуо?…

– Ну вот же визор. Можно, конечно можно. Я разве сказало, что нельзя?…

XII

«Как же надоели мне все эти брачные истории вокруг меня», – думала Ритка, глядя из своего окна на бесконечные городские огни, и с трудом моргая тяжелыми сонными веками, – «Наконец-то я могу подумать о чем-то другом. Я уже не надеюсь, что когда-нибудь сама стану лирической героиней, но раз попугаев было два… не все же сватать, нужно ж и самой целоваться когда-нибудь… Но у меня все романы какие-то недоделанные… Хотя эпизоды были красивые…

Этот вот… который каждый день вешал признания в любви со стихами Низами и Саади на факультетскую доску объявлений у деканата… И нес меня как-то на одном плече от Токсово до соседней станции – а я держала сумку и две бутылки пива… И потратил на тюльпаны все до пятака на метро, а я его потом этими тюльпанами по физиономии отхлестала… Сволочь… Кто сволочь, я или он? Вообще, оба…

А еще вот этот… который написал мне целую тетрадь стихов, посвящал мне песни, и даже похудел из-за меня на сорок килограммов. Подвиг!

А был еще этот… который иллюстрировал мои стихи и рисовал мои портреты – в стиле аллегорической японской графики – и присылал мне картинки из Советской Армии в обычных конвертах…

А еще этот… как бишь его… Очень впечатляюще продемонстрировал… после семи-то лет… что помнит, где именно у меня на левой ладони родинка…

А этот вот… между прочим, стал сейчас довольно известным журналистом и бизнесменом… возил ведь мне когда-то клубнику на велосипеде на другой конец города…

А еще один… я ведь его на самом деле любила… странно как… разворачивался при моем высочайшем появлении на двух колесах, стоял на коленях и рыдал, а в накале чуйств в разгар ссоры швырял об стенку телефонные аппараты… Ух, как меня это тогда впечатляло!

А еще были всякие… с которыми мы пережидали ливни под волнорезами… купались нагишом под звездами… гоняли ночью на мотоциклах по городу… встречали развод мостов на холодных невских парапетах и ели гепатитную морковку у шушарских колхозных костров…»

«Интересно, – подумала вдруг Ритка, – как так получилось, что все эти молодые люди куда-то подевались из моей жизни?… Когда и как так случилось, что вся моя огромная когда-то жизнь, необъятный мир, – сузился и сошелся клином луча старого киноаппарата на крошечной рыжей девочке с капелькой молока на щеке, которая спит сейчас между двух плюшевых щенят при свете ночника, накрытого пеленкой, и прячет где-то там, под захлопнутыми веками, или в сжатом кулачке, или под второй ладошкой – кащееву иглу – мое сердце, мою судьбу, саму мою жизнь и смерть?…»

XIII

– …Мне всегда казалось, что в августе еще грибов не бывает, – призналась Ритка Вовке, с изумлением перебирая белые и красные в его корзинке.

– Эх, Ритка… Сколько я груздей набрал в прошлые выходные под Зеленогорском… Твоя мама обещала засолить.

– Белых или черных?

– Черных. Там целая поляна была. Кстати, о твоей маме. Она думает, что тебе пора вернуться в Питер.

– Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что она так думает.

– Рит… Я тоже так думаю. Мне, как и ей, надоело мотаться взад-вперед. Поправь меня, если я неправ, но вряд ли тебя тут удерживает присутствие господина Оленина Эм Эн?

– Вовка. Пожалуйста. Я тебе все равно не смогу объяснить. У нас ничего не выйдет.

– Да почему, Летичевская? – рассердился Вовочка, подхватил Ритку на руки и уселся на кочку, крепко удерживая ее в плену. – Хватит темнить. Внятно излагай.

– Пусти, дурак! Ну пусти!!! … Хорошо. Вторая ложка. С попугаем. Только если найду. Пока ее нет, мне не светит.

Вовочка разжал руки, и Ритка мягко плюхнулась в мох.

– Ло-ожка, зна-ачит? – издевательски протянул он. – Я так и знал. Хорошо! Получи своего дурацкого попугая, – он полез за пазуху и вытащил маленький, тускло блеснувший предмет. – Специально привез в этот раз. Чтоб ты мать больше не терзала. И потрудись придумать что-нибудь поумнее, ты, рыжая хитрюга!

Ритка остолбенела. У нее в руках была ложка с попугаем. Точно такая, как однажды она уже держала в руках.

Нет, не точно такая, пожалуй. Эта была темнее, и ручка была чуть заметно отогнута кзади, и эмаль в синей части хвоста была другого оттенка, и трещинка…

– Помнишь свое пятнадцатилетие?…

…Ритка помнила. Конец восьмого класса, уже был последний звонок. У Ритки по дому бродила пьяная предэкзаменационным маем толпа человек в тридцать. Ритка была в разлетающейся, сшитой на домоводстве, батистовой кофточке, – последнее ее произведение швейного искусства в жизни, и его вершина. Кухню заставили кастрюлями и ведрами с охапками цветов. Больше всего было сирени. Время от времени в кухню врывались стайки девиц и лирически ощипывали соцветия в поисках «счастливых» пятилепестковых цветков. Но приходили все новые и новые люди, и сирень все прибывала и прибывала в новые и старые ведра…

– Я влюблен был в тебя, как идиот. Забрел в бабушкину комнату. Ну, и спер. Из серванта. На память. Ну что ты вылупилась на меня, рот-то закрой, орел залетит, Летичевская!

XIV

– … Ладно, а теперь?

– Теперь август. Теперь лес. Теперь красиво. Что именно «теперь» тебя интересует, Гретхен?

– «Был влюблен, как идиот». Твои слова. А теперь?

– Вот только не надо. А то ты не знаешь. А то ты дура совсем.

– Доктор Фауст, я полная дура. А теперь ты влюблен, как умный?…

– …Поедешь в Питер?

– Если еще раз так поцелуешь, начну об этом думать. Кто это тебя научил?…

– Ты ж сама и научила. Все, побежали, нас ждут и ревнуют.

– …Кто?

– Ольга. Владимировна. Фаустова. Знаешь такую даму?…

– …Нет. Познакомишь?