Читать книгу "Все дело в попугае"

IV

Предсвадебные месяцы Ритка для себя потом назвала «временем тонких запястий». На обычно бушевавшие энергетические бури все-таки не хватало сил: болезнь высосала. Даньку она нашла, следуя древнейшему инстинкту выживания. Данька был тем как раз крючком, на который удобно и безопасно вешался растрепанный моток истончившейся жизненной пряжи. Тонкие запястья почему-то ассоциировались у Ритки с женщиной балованной, любимой, праздной и спокойной. В тот период она, с удовольствием долгожданного отдыха, стала именно такой, и думала, что навсегда.

Даниил Александрович Лунин был самый что ни на есть чудом уцелевший дворянин, дедушка его был таа-а-акой серьезный химик, что новая власть не смогла отказаться от его услуг. Кроме того, он был блондин с синими глазами. Как вы помните, это было второе условие девятиклассницы Риты Летичевской. В-третьих, Даня имел первый разряд по академической гребле, первый разряд по шахматам, и был кандидатом в мастера спорта по туризму. Таким образом, третье требование – спортсмен – в риткиных глазах было удовлетворено по совокупности. Что же касается роста, то утром Даня получался на сантиметр выше нужных 180 (заказано было, как известно, 165+15), а вечером – на сантиметр ниже. В среднем, опять же выходило правильно.

Даня Лунин был на пять лет старше Ритки. Четырехлетнего, его очень любила Раневская, вместе с которой он отдыхал в Комарово. Крохотный беленький мальчик с испуганными глазами, обрамленными ресницами такой длины, что старшая сестра позднее подстригала их ножницами, потому что иначе они сталкивали с носа очки, – завоевал сердце великой актрисы одной фразой. Однажды на пляже Фаина Григорьевна и Данечка, загоравшие рядом, наблюдали, как некий мужик пытается завести мучительно рычащий мотоцикл. У него ничего не получалось уже минут десять. Раневская морщилась от каждого нового взрёва, и тут ангелоподобный мальчик Данечка открыл ротик и сообщил ей:

– Дядя должен сказать «** твою мать», иначе не заведется…

Даня Лунин всегда точно знал, что нужно сказать, и как не упустить своего.

Даня очень любил ленивые голубцы. Ну то есть, обожал, в любом исполнении. Когда он пошел в первый класс, – крохотный беленький мальчик в очках, – первого сентября в школьной столовой детям подали ленивые голубцы. Дети стали кривиться и отказываться. Данечка предложил всем отдавать порции ему. И слопал одиннадцать порций! Маму Данечки, художественного редактора одного из крупнейших питерских издательств, пригласили к директору, чтобы выяснить, не голодает ли дома ее сын. Она вернулась домой красная, как рак, долго шепталась с бабушкой, потом они долго возились на кухне, и наконец, призвав туда Данечку, поставили перед ним целый таз ленивых голубцов. С наказом: жрать столько, чтобы чужие уже в горло не полезли.

Подросший Данечка получился коммуникативным гением. Он мог влезть без мыла в любую дырку. Как раз в сентябре, в период ухаживания за Риткой, его старшая сестра Настасья рожала второго ребенка. То, что он с легкостью проходил в советский герметизированный роддом, гордо игнорируя сообщество пап, с утра до ночи топчущихся под окнами, свистящих, орущих и лазающих по деревьям и пожарным лестницам, – это полдела. Так получилось, что на выписку сестры с племянником Данька мог попасть только из обязательного колхоза, прямо с электрички, грязный и отвратительный. Настасья потребовала, чтобы Данька что-то придумал. Данька и придумал, несмотря на то, что заехать домой, навести чистоту, и потом добраться до роддома не успевал никак. В Снегиревском роддоме был один-единственный душ на всех – в приемном покое. За неделю лежания на сохранении и десять дней пребывания в послеродовом, Настасья в этот душ не попала ни разу. Даня же взял с собой в колхоз герметично упакованный сверток с бритвой, мочалкой и чистой одеждой. Приехал на полчаса раньше, на первой электричке. Прошел в приемный покой. Науке неизвестно, что и кому он там говорил, какими словами и о чем. Но он принял в приемном покое душ, побрился и переоделся!

Данечкина внешность, эти добрые глаза, увеличенные очками, эта мягкость его, которая сразу расслабляла девушек и чиновников, – была одной большой видимостью и на девяносто процентов неправдой. Десять процентов правды состояли в том, что Даня вовсе не был злым. Зато он был злопамятен. Даня не мстил, но помнил, и, при случае используя свои «зарубки», мог припечатать от души. Даня был не вообще мягок, а мягок в общении – аристократическая выучка. Очень обаятелен, обезоруживающе улыбчив, – то, что называется «обходителен». Обладал прекрасными манерами, и при этом был способен поймать верный тон с собеседником любого уровня.

У Даньки была даже отдельная трехкомнатная квартира: он остался там один после смерти матери. Отец давно жил с другой женой, и сестра с семьей тоже проживала отдельно. Кроме всего прочего, Данька играл в карты. В том смысле, что он этим зарабатывал практически дополнительную зарплату, а работал он в плановом отделе огромного объединения «Электросила». Скромно говорил, что он, конечно, не сильнейший преферансист Питера, но в первой пятерке. С появлением Даньки у Ритки пропали проблемы, связанные с недостатком в аптеках нужных лекарств, с отсутствием продуктов, билетов, очередей к врачам-специалистам. Перед Даней открывались все двери, для него изыскивались все возможности, ему доставался любой дефицит. Ритка забыла, что такое тащиться еле живой на процедуры в общественном транспорте: Данька перемещался в этом случае исключительно на такси. Наконец, Ритка отвыкла разговаривать с врачами и преподавателями, объясняться с власть имущими, улаживать проблемы, успокаивать балансирующих на грани срыва родителей: Данька охотно и необычайно успешно взял все это на себя.

Данькина любовь, как у всякого мужчины, включала важным компонентом жажду обладания. Но реализовывалась эта жажда как потребность быть критически необходимым во всем: от принятия решения о дальнейшем лечении до поиска зубной щетки. В этот период он совпадал с Риткой, как смежная шестеренка в часах: измученная Ритка нуждалась именно в мужчине, который может не подставить локоть, а взять в охапку и пронести по узкому мосту. Данька был достаточно социально успешен, чтобы без особого напряга решать риткины проблемы, и при этом достаточно молод и оптимистичен, чтобы по-настоящему влюбиться и, не испугавшись, впрячься в такой воз.

Помимо всех своих достоинств, Даня Лунин был, если можно так выразиться, живым негативом Димы Смирновского. Где у Димы было черное, скажем, на голове, – там у Дани было белое. Где Дима был закрыт и загадочен – Даня выглядел открытым и своим в доску. Где Дима проявлял мягкотелость и колебания – Дима решал быстро и однозначно. Где Дима поддавался давлению – Даня в доспехах своего «мужского умножить на дворянский» кодекса чести стоял неколебимо, как скала. Где Дима пытался уйти от ответственности – Даня брал ее на себя раньше, чем кто-то другой успевал осознать, что это необходимо. Где Дима пытался решить свои проблемы за счет своих женщин – там Даня решал проблемы своих женщин своими средствами.

Вот на это Ритка, конечно, купилась более всего. Слишком намучилась.

Но были у Дани свои слабые места, те проблемы, которые он решал за счет Ритки: семья, с большой буквы «С». Тестя и тещу, даже еще потенциальных, он обожал и баловал, правильно почувствовав атмосферу семейного клана. Данька никак не был одиноким волком по призванию, просто как-то не дозрел еще до понимания своих нужд в период первого брака. Жена его первая болезненно восприняла бесконечные карты и звонки прежних девушек. А всего-то и надо было не скандалить, а донести новые правила игры. Данька один жить не мог…

Приехав к нему впервые ночевать, Ритка обнаружила массу интересного. Надо сказать, что в части личной гигиены Данька был чистоплотен до педантизма. А вот когда Ритка решила поменять у него серо-фиолетового цвета постельное белье и сняла простыню, то обнаружила между ней и тахтой прокладку в виде полушерстяного пледа. А в этом пледе копошились белые черви длиной в ширину пальца, с десяток. Как выяснилось, он этот пледик в лес брал, стелил на землю… Из-под дивана Ритка извлекла алюминиевый тазик, до половины наполненный окаменевшей и бугристой бурой субстанцией. На недоуменный вопрос, что это такое, Даня смущенно и радостно закричал: «Ура! А я-то все гадаю, куда ж все носки подевались!» Оказывается: около полугода назад к нему должна была прийти девушка. А он как раз замочил (аккуратист!) свои носки в тазике. «С глаз долой» задвинул тазик под диван, и… забыл.

Переехала Ритка к нему через две недели после знакомства, потому что уж больно заинтриговала ее история с будильниками. Данька с самого начала жаловался, что отечественная промышленность не выпускает качественных будильников.

– Ломаются, гады! – говорил. – Как ни заводи, вовремя не звонят. И трескаются быстро почему-то…

Ритка отдала ему свой старый проверенный будильник, такой круглый, большой, на трех железных ножках, с черными стрелками, механическим заводом и пимпочкой. За двенадцать лет безупречной службы он ни разу хозяйку не подвел. На следующий день мрачная проспавшая рожа раздраженно поведала Ритке, что будильник ее ничуть не лучше почивших в бозе собратьев.

Ритка так удивилась, что переехала. И тогда все поняла.

Представьте себе низкую тахту, возле которой, прямо на паласе, стоит прилежно тикающий будильник механического образца. Когда стрелка доходит до нужной отметки-ограничителя, из будильника выскакивает верхняя пимпочка, освобождая звонковый механизм, который затем начинает звенеть. На тахте с краю спит Даня Лунин. И вот в ту неуловимую секунду, когда звонок еще не зазвенел, а из будильника только с тихим щелчком выскочила пимпочка… милый белокурый мужчина из постели ястребом взвивается на полтора метра вверх и пикирует на будильник. Он бьет его обеими руками, колотит о палас и о более твердые стены, в общем, сражается с ним, как святой Георгий со змием. Уничтожив, убив, удавив своего не успевшего даже звякнуть врага, он полу-поворачивается к соседке у стены, панибратски пихает ее локтем в бок и горделиво произносит:

– Ничего реакция, а?!

После чего падает ничком в подушку и блаженно спит дальше.

Улицезрев все это, Ритка стала ставить ему громкие будильники, спрятав их в какое-нибудь хитрое место повыше или пониже на другом конце комнаты. Пробуждение ястреба сопровождалось при этом ужасным матом, с которым он бегал из угла в угол, приоткрыв ровно полглаза и сшибая подозрительные предметы. Посреди мата жалобным рефреном звучала следующая глубокая мысль:

– Какая (непечатно) сделала такое (непечатно)?! Куда же эта (непечатно) (непечатно) этот (непечатно) (непечатно)?! Неужели непонятно, что пока я его найду, я проснусь!!!…

V

– Итак, наши преступники, воинство, после своего злодеяния расслабились, продолжали использовать подопечную в своих целях, и закрывали глаза на ее самовольство. Еще несколько эпизодов из обвинительного заключения. Внимайте.

VI

Оборотной стороной данькиной «публичности» было малое количество у него близких друзей – таким людям крайне трудно допустить кого-то в свою настоящую душу. Но один все-таки был, точно был: свидетель на свадьбе Эдик, присутствовавший при историческом знакомстве.

Парень он был хороший и интеллигентный вполне, но страшный – невообразимо. Смуглый, сутулый, жилистый, с жирными редкими черными патлами на голове, да и, к тому же, «скунс» так называемый: по сорок минут в ванне просиживал, чем только не натирался, хрен помогало. При всем при том, весьма неглупый, с чувством юмора, и даже девушки, случалось, его вполне любили: к моменту риткиного с ним знакомства он был дважды разведен, и обе жены были статные красавицы. Играло тут роль его хорошее «актерское» чутье: он очень выразительно говорил, пел, и вообще, даже из простой игры в преферанс мог сделать маленький моноспектакль.

Вместе с Данькой, Эдик был заядлым туристом, отдых предпочитал на природе. Однажды летом они с Данькой неделю прожили в палатке, где-то в области, в заветном лесном уголочке, так сказать, в автономном плавании. И прожили бы еще столько же, но пришлось им выйти из лесу по очень уважительной причине: у них кончилось пиво.

После недельного палаточного существования даже супер-лощеный, аристократичный обычно на вид, Даня выглядел соответствующе: небритый, грязный, всклокоченный. Можно себе вообразить, как выглядел Эдик! То есть это была такая гориллоподобная, грязная и вонючая образина, такое несущее перегаром воплощение ночных кошмаров… К тому же они оба были в драных тельняшках на голое тело.

И вот эта сладкая парочка вышла из лесу на закате возле дачного поселка Токсово. Как раз к автобусной остановке, на которой одиноко стояла хрупкая юная девушка на каблучках и в юбочке солнце-клеш. Увидев двух таких красавцев, девушка прижала к себе сумочку и принялась панически оглядываться, потом и вовсе заметалась. Но кошмар приближался неотвратимо и, наконец, настиг невинное создание. Данька, жалея девочку, уже хотел заговорить первый и ее успокоить, но Эдик, прекрасно чувствовавший мизансцену, не мог ее не обыграть, и успел раньше. Приблизившись к жертве метра на два, он смачно харкнул в сторону черной слюной через золотую фиксу, грязными пальцами с огромными когтями оттянул на волосатой груди тельник чуть не до пупа и, почесывая голое брюхо, хрипло осведомился:

– Эт-та-а-а… Дэушка!!! – и гнусно двусмысленно причмокнул. – Хде тут у вас… Пи-и-ы-во про-о-адаю-ут?!!

И еще была с этим Эдиком история, не менее театральная. Фамилия его была Окунь. Поехал он как-то в гости в Москву. И его предупредили, что будет один гость, который очень стесняется своей фамилии. А фамилия этого гостя была, наоборот, Карп. Жесткий такой мужчинка, обидчивый. А Эдик решил пошутить. Тот, второй, входит в комнату пружинистым шагом, направляется к единственному, кого не знает в компании, то есть, к питерскому гостю, твердо протягивает ладонь и отрывисто так представляется:

– Карп.

А Эдик ему руку пожимает и так же отрывисто-вежливо отвечает:

– Окунь.

…Через полгода, когда им довелось встретиться снова, наш Эдик достал паспорт, и с раскрытым паспортом в руке… ну, в общем, можно вообразить.

Вот такой персонаж. Ритка, конечно, женила его в третий раз, так сказать, окончательно. Но история вышла для Даньки не очень-то забавная. Хотя как сказать…

VII

Неизвестно, за какие такие прошлые грехи Даня Лунин получил это испытание, но факт остается фактом: в первый год их с Риткой совместной жизни он трижды достаточно серьезно болел нижней частью туловища, словно Всевышний прицельно палил по наказуемому органу: недолет, перелет…

Началось все за полтора месяца до свадьбы, когда Данька лег на плановую операцию по вправлению паховой грыжи. Вправилась грыжа вполне успешно, но во время операции, которая проходила под местным наркозом, хирург много, и явно излишне, шутил по поводу даниной дальнейшей жизни, связанной с произведенным ему сужением пахового канала. В результате этих шуток, на второй день после операции, Даня, только-только начавший ходить в скрюченной позе, потащил Ритку искать укромное местечко для проверки своих рефлексов.

Старая областная больница больше всего напоминала уездный вокзал на ремонте. Чердачные перекрытия были сняты, и огромный зал с цементным в шашечку полом, забитый койками, накрывала сверху непосредственно крутая черепичная крыша. Лестница с большим квадратным колодцем использовалась как курилка, и вела выше уровня зала, к наглухо закрытой бывшей двери на чердак.

Туда-то, на неосвещенную площадку возле чердачной двери, потащил Даня Ритку.

С площадки были прекрасно видны мужики, курившие внизу и напротив. Отпихивая от себя жениха, Ритка шепотом кричала, что если она видит мужиков, стало быть, и мужики видят ее, тем более, что она – в белом халате. Данька, вопреки очевидности, нагло утверждал, что Ритка их видит, потому что они находятся на освещенном месте, а Ритка вот тут с ним в тени, и никто их не видит. И вообще, он Ритку полностью загородит.

Когда надобность в уговорах отпала, – рефлексы оказались в полном порядке, – Ритка посмотрела вниз. На площадке не было ни единой души. Тактичные и понимающие люди курят в российских курилках!

Как-то зимой у Даньки страшно разболелся живот. Приехавший врач скорой помощи, выписывая направление на госпитализацию, отвечал на риткин вопрос «что это?» изумительным набором предположений: «Да хрен его знает! Может, у него рак печени, – нетотропливо говорил он. – А может, заворот кишок».

В шикарной по советским временам ведомственной больнице тоже никто ничего не знал, но в конце концов решили разрезать и посмотреть. Обнаружили флегмону на аппендиксе за два примерно часа до перитотнита.

Ведомственная больница запомнилась Ритке тем, что в ней был карантин по гриппу, а они с Данькой как раз все время ссорились, Ритка убегала оттуда, по дороге остывала и возвращалась, каждый раз все новой дорогой в обход контролеров: то через крышу, то через подвал, то через пищеблок. Ее драматические появления в таком количестве, – при жестокой охране на всех официальных входах, – очень веселили данькиных соседей, к которым никто из родственников пробраться почему-то не мог.

В мае месяце Даньку с Риткой пригласила к себе на дачу одна старая данина… гм… пусть знакомая. Это была спокойная умная молодая женщина по имени Вера – в описываемый момент она как раз рассталась со своим молодым человеком. Даня очень хотел взять кого-то с собой, чтобы ее развлечь. Ритка не одобрила этот развлекательный подход. Однажды она уже видела Веру.

– Кто-то возле нас тут ходит, – раздраженно сказала Ритка Даньке, – кто-то такой, что просто подходит ей на все сто. Не могу вспомнить, кто.

Ритка мучилась дня два. Пока Эдик не позвонил по телефону.

– Вооот!!! – закричала Ритка в ответ на эдиково «привет».

– Глупости, – сказал Даня. – Эдик с Веркой знаком. Там ему не светит.

– Слушай, – сердито сказала Ритка, – ясно море, раньше ему не светило. Да и не стал бы он клеиться к твоей даме, что ты меня, за дуру держишь?

И они взяли Эдика с собой. Все вчетвером ночевали в одной натопленной комнате, и можно было видеть, что дела идут даже слишком резво. Наконец, Эдик вытащил Даньку за дверь и потребовал, чтобы они с Риткой убрались подышать воздухом хотя бы минут на сорок. Данька, скрепя сердце, согласился.

В начале мая на улице еще весьма холодно по ночам. Кутая Ритку, Данька здорово простудился. С этого-то все и началось.

С дачи отправились к Летичевским, где заболевающий Данька решил выпить горячего молока. Он его вскипятил, перелил еще булькающим в чашку, сунул в чашку ложку с густым медом, поставил чашку на стол, сел, рассказывая что-то тестю, взмахнул для выразительности рукой и… содержимое чашки полностью оказалось у него точнехонько понятно где. Именно там, где страшно подумать. С точностью до сантиметра.

Крик вырвал Ритку из ванной, но тесть уже отволок Даньку в спальню и, никого туда не впуская, пытался отлепить от раны пропитанные медом и молоком треники и трусы. Брррр! Заглядывая, Ритка смогла увидеть только данькино бледное лицо. Пока закрывалась дверь, он мрачно сказал жене: «Ритка! Сварили мы это дело!».

Приехала скорая, и Даньку забрали в Ожоговый Центр Военно-Медицинской Академии с ожогом первой-третьей степени шести процентов поверхности кожи. Мелочи, если не учитывать локализацию.

Врач скорой смотрел на Ритку как-то странно. Кроме того, заполняя карточку, он почему-то спросил Даньку: «Дети есть?»

Понятно, что Данька не мог надеть на себя ни штанов, ни трусов. Поэтому Елена Семеновна выдала ему простыню, которой он и замотал чресла. По глупости она попросила Даньку не потерять ее простыню. Эта просьба вышла ему боком.

Данька утверждал, что вопрос «Дети есть?» он слышал в тот день еще раза четыре. Трудно предположить, что это способствовало его хорошему самочувствию.

Весь медперсонал, с которым Ритка общалась, пытаясь прорваться к мужу (В ВоенМеде – серьезное военное учреждение! – предусматривались только двухчасовые посещения дважды в неделю) продолжал смотреть на нее очень и очень странно. Причину этих странных взглядов разъяснил ей впоследствии сам Данька. Когда он, отвечая на вопрос, как, собственно, все произошло, начал рассказывать про ложку в стакане с молоком, его прервали нахальным смехом, сказав: «Да ладно врать-то! А то мы тебя такого первого видим!»

Выяснилось, что за последние пару месяцев в Ожоговый Центр дважды поступали мужчины, которым ожоги характерной локализации были нанесены женами – в порядке воспитательной меры. В одном случае жена, работница химического предприятия, вылила неверному мужу на причинное место чан концентрированной щелочи, и он погиб, несмотря на все усилия медиков. Второй случай – с кипятком, хотя и в очень большом количестве – обошелся легче: всего лишь ампутацией. (Интересно, кого бы это утешило.) Известно также, что второй пострадавший не стал возбуждать против жены уголовное дело, резонно заявив, что она сама себя уже наказала.

Вообще, Даньке в Ожоговом Центре пришлось совсем плохо. Во первых, его, с никуда не девшимся тяжелым бронхитом, сунули в палату к лежачим героям-афганцам, которые имели разрешение круглосуточно курить в постели. Во-вторых, его накормили от бронхита эритромицином, который он не переносил. В-третьих, простыня…

Данька трепетно относился к свежеприобретенной теще. Поэтому простыню от себя не отпускал, успешно отражая все попытки забрать ее в стирку. С другой стороны, столь же упорно он отказывался надевать на себя штаны, что вызывало опасливое недоумение у персонала, не посвященного в должной мере в подробности даниного ожогового поражения.

Сначала к нему пришел невропатолог. Он проверял рефлексы и смотрел в зрачки, не очень внимательно слушая данины объяснения про тещу и ожог. Получив очередной отказ на оба свои предложения: отдать простыню и надеть штаны, – невропатолог откланялся.

Вечером пришел психиатр. Он спросил, не было ли у Дани в детстве болезненной привязанности к другим предметам постельного белья? И давно ли он испытывает стойкое отвращение к трусам, штанам или брюкам? И не было ли у него желания надевать женскую одежду, и не символизирует ли эту самую одежду намотанная на бедра простыня?

Короче, неизвестно, чем кончилась бы эта история, если бы на следующее утро Ритка не забрала Даньку домой, опасаясь, что бронхит перейдет в пневмонию. Все экстренные меры были уже приняты, а лечить ожоги, после своего лучевого ожога, Ритка умела и сама.

Операция извлечения Даньки из больницы заслуживает отдельного описания. Сюда его привезли на скорой, абсолютно неглиже. Чтобы доставить домой, его нужно было одеть во что-то достаточно длинное, но во что?

Мужики в семье плащей не носили, как назло, только короткие куртки. Женские плащи тоже не подходили, ни в длину, ни в ширину. Обнаружили Ритка с Еленой Семеновной только длинный банный халат: женский, ярко-розовый, с огромными фиолетовыми цветами.

По риткиной просьбе Эдик, чувствовавший себя виноватым, подогнал к больнице такси и ждал, пока Ритка сведет Даньку вниз. Данька был в кроссовках, в толстых белых носках на голые волосатые ноги, а пресловутую простыню на чреслах прикрывал махровый розово-фиолетовый женский банный халат ниже колена. Халат был явно тесен Даньке в плечах, без пуговиц, надет на теплый джемпер и запахнут на широкий пояс. На шею Даньке Ритка повязала шарфик, а на носу у него были интеллигентные очки с цилиндрами.

Таксист, хотя и предупрежденный Эдиком, подавился при взгляде на клиента. Даньку усадили на переднее сиденье, где ему удобнее было вытянуть ноги. Машины, попутные и встречные, тормозили вокруг с жутким свистом – а ведь им была видна только верхняя часть! Данька высунул руку за ветровое стекло и помахивал ею брежневским жестом.

Когда подъехали к дому, Данька попросил водителя остановиться чуть раньше, так как хотел хоть сорок метров пройти по свежему воздуху через садик. Возле парадной на лавочке сидел караул старушек. Увидев их вытаращенные глаза, Данька подошел поближе, развел в стороны полы халата, открывая грязную простыню на чреслах, и сделал реверанс со словами: «Наконец-то меня выпустили из сумасшедшего дома!». Тут уж Ритка с Эдиком, и так еле шедшие от хохота, просто упали на последний майский гололед. Впрочем, надо отдать должное старушкам: они тоже смеялись, как-то совмещая это с ужасом в глазах.

Больничный Даньке выписали по жестокому бронхиту. Месяц он провалялся дома, и трижды в день по полчаса Ритка капала ему на пораженные части облепиховое масло, пока эта процедура в исполнении жены не стала его возбуждать – и тем причинять боль.

Все у него зажило совершенно, осталось только немного шершавое место там, где кожа обычно очень нежная и гладкая. С тех пор, оказавшись среди риткиных еврейских родственников, Данька любил сообщить, что он хоть и не обрезанный, но ошпаренный, так что почти свой. Эдик с Верой поженились через год. Дочку родили. Не зря хоть страдал…