Читать книгу "Все дело в попугае"

II

– Это было совершенно неожиданно, воинство. Это был настоящий шок! Тем более, что и узнали-то наши махинаторы о происшедшем пост-фактум, так как, убедившись, что ловушка сработала правильно, полностью отвлеклись на другие дела…

III

Дома никаких координат Вовочки найти не удалось. Одна из отысканных одноклассниц сказала только, что слышала, будто пару лет назад Вовочка развелся с женой и перешел в разряд волков-одиночек. На вопрос о детях было сказано, что детей, вроде, не было. Эта информация Ритку обнадежила и подсказала интересный заход. Она подняла глаза к девственно чистому потолку, и… сняла оттуда двенадцатилетней выдержки телефон вовочкиных родителей, тот, по которому звонила ему иногда в десятом классе. Хорошая была у Риты память, черт побери!

Звонит, подходит мужчина.

– Здрасьте, – говорит Рита, – не подскажете ли случайно, где и когда я могу найти Володю Фаустова?

– Подскажу, – удивленно говорит мужик. – Через два часа примерно по этому телефону. А вы, собс-с-сно, кто?

– А вы кто? – обалдев от счастья, наглеет Ритка.

– А я, вообще, Павел Фаустов.

Точно! Вовочкин младший брат! Ритка его даже вспомнила:

– Ой, Паш? А я, знаешь, его одноклассница… в общем… это…

И на том конце провода обмирающим голосом мужик кричит:

– Не может быть!!! Летичевская?!! Угадал??? Угадал!!! Ты из Москвы звонишь, что ли?!

Вообще, у Вовочки было двадцать с чем-то одноклассниц. Что, он все эти годы ждал именно ее звонка? Ритка дуреет и говорит:

– Нет, я в городе…

– Слушай, – говорит Ритке Паша. – Какой телефон? Прежний? Сиди!!! Я его сейчас найду! Он позвонит! Только не двигайся с места!!!

И через пятнадцать минут в квартире Летичевских раздался звонок. А еще через сорок Ритка уже ждала Вовочку.

IV

Надо сказать, Ритка дико нервничала. По телефону они не сказали друг другу и двух слов. Вовка только спросил, остался ли у этого телефона прежний адрес, и сказал, что будет через сорок минут. Ритка знала, что Вовка человек теплый, прежних одноклассников встречать любит, и, даже не испытывая к ней никаких особых чувств, приехал бы повидаться обязательно. После школы они виделись довольно часто, можно сказать, что его шутливая «атака» в риткин адрес и ее не менее шутливая «оборона» давным-давно превратились в специфический стиль общения, в стереотип, который будет не так-то просто сломать. Ритка знала, что, когда он войдет в дверь, они обнимутся, она повиснет у него на шее, потом у нее будет еще несколько секунд на полностью «отвязные» действия, типа поцелуев радости, а затем еще несколько минут, пока будут усаживаться на диван, на действия менее отвязные, но все же более рискованные, чем обычно. И вот в течение этого очень небольшого времени, пользуясь самыми простыми приемами из общепринятого при встречах арсенала, Ритка должна, тем не менее, дать этому человеку понять, с чем она его встречает, и чего ждет в ответ. Причем надо дать ему это понять сразу, чтобы у него, с одной стороны, был путь к отступлению, если он ничего этого не хочет, а с другой стороны, чтобы не подкреплять прежних стереотипов и тем не входить в заколдованный круг, из которого потом будет крайне сложно выбираться в новые отношения.

Поэтому Ритка зажалась и подобралась, как бегун на старте. И открылась дверь, и сердце подкатило под горло, но Ритка сжала кулаки и быстро проглотила его назад. И вошел большой-большой человек – елки! Ритка забыла за все эти годы, какой он большой! – и сгреб ее, и приподнял, и стиснул в мощных руках… И хотел поцеловать в щеку, но тут Ритка сгруппировалась, и, четко в рамках своего домашнего задания, подставила ему губы.

Его губы были холодными с улицы, а риткины – горячими от волнения. Наткнувшись на них, он на секунду замер, потом ответил на нежный, еще вполне сестринский поцелуй, чуть отстранил Ритку от себя и вопросительно заглянул в глаза. Неясно, что он там прочел, но выражение это вопросительное, не продержавшись и секунды, из глаз его исчезло, и больше в них не возникало.

Они сидели на диване, держались за руки, и говорили друг другу что-то абсолютно бессодержательное. Ритка часто наклонялась к его лицу, прикасалась губами – раньше бы она так никогда не сделала. Ритка надеялась, что он это замечает, но он улыбался ехидно, и, с удовольствием отвечая на авансы, сам никакой инициативы не проявлял.

Поскольку Ритка видела, что происходящее ему явно нравится, пришлось немножко поднажать… Используя, так сказать, некоторые знания о мужской физиологии. Дразнилки подействовали, Вовка резко выдохнул и начал ее целовать уже всерьез. Через несколько минут этого занятия Ритка высвободилась и подала ему телефон.

– Ты позвони матери, – прямо глядя ему в глаза, сказала Ритка. – Скажи, что домой ночевать не придешь.

– Да я понял уже, – пожал плечами Вовочка. – Успеется. Кстати, на чем мы остановились?

V

…Утром, безжалостной атакой нарушив риткин сон, глядя на нее очень свысока и явно торжествуя в этой позиции своей абсолютной власти, легким движением то и дело отправляя Ритку на несколько секунд «к вратам рая» и тут же бездействием возвращая обратно (Ритка то умоляла, то вырывалась), он, смакуя, проговорил: «С ума сойти! Инцест – и незнакомка!!»…

Вовка позвонил на работу. (У него была такая смешная визитка, с девизом в верхнем левом углу:

«Остановись, мгновение!»6464
  Из трагедии «Фауст» (1808) И. В. Гёте.


[Закрыть]

– и далее:

«Владимир Фаустов, программист Real Time».

Ритка эту визитку украла.)

Он сказал: «Я влюблен. У меня две недели. Идите все в ж*пу.»

«И все пошло в ж*пу».6565
  Цитата из известного анекдота.


[Закрыть]

Они почти перестали расставаться, шатались по городу, навещали знакомых и друзей. День был похож на день, бесконечно убегали назад булыжники площадей и чугунные блоки оград, бесконечно уходил вдаль темный еловый строй в преддождевом Павловске, тянулось длинное плечо под риткиной ладонью во сне, и Ритке снилось, что по нему можно вести пальцами долго, долго, долго, а оно все будет, и будет, и будет, и не кончится никогда…

Если Вовке все-таки было необходимо отлучиться, вечером, его дожидаясь, Ритка надевала на щиколотку золотую цепочку. …Приближаясь к финалу, он всегда хватался рукой за это место. Иногда за три секунды до конца он шепотом кричал «мамочка». Ритка потом, днем, посмеивалась над ним…

…Эти ночи Ритка запомнила в золотом свете ночника… Вовкины руки тоже светились золотом, их было как будто много, они, казалось, были одновременно везде, окутывали Ритку всю сразу…

– Я же помню, я сама учила тебя правильно целоваться! – шептала она ему. – Когда же ты успел… чтобы так… чтобы такие чудеса… Вундеркинд! – на этом месте он обычно закрывал ей рот чем-нибудь подходящим к моменту…

И еще Ритка находила его под утро на коленях возле дивана. Сначала она спала, а он курил у окна. А потом она не могла понять, куда он девался, и обнаруживала его в этой странной позе, он прятал лицо в риткиных сонных ладонях…

А потом начинался дождь… И они стояли у окна вдвоем на берегу дождя, и мир был – дождь, и дождь был – мир…

Жизнь вообще можно описать дождями. Как, впрочем, временем утреннего пробуждения, похоронами или обувью. Разница в том, что не хочется. А дождями хочется. Загадка?

Дождь – это всегда остановка. Маленькая пауза у зеркала: где ты и что ты. Канал прямой связи с Небом. Его нельзя не заметить, а потому не стоит прятаться. Точнее: стоит как раз не прятаться, если есть возможность. Дождь говорит, и иногда можно понять, что именно…

В дождь начинаешь желать странного. Появляется ощущение расширяющихся глаз: поле зрения увеличивается до 360 градусов, а вслед за ним разворачивается «поле памяти», вмещает в себя старых друзей, прежнее и прошлое, былое там, и думы6666
  Ироническая аллюзия на книгу А. И. Герцена «Былое и думы».


[Закрыть].

А еще тех любимых, что далеко, их можно чувствовать, почти видеть. Скорость процессов в реальности, наоборот, снижается, словно передвигаться приходится не в трехмерном, а в куда более многомерном пространстве… Погода благоприятствует философии.

И приходит мысль, что настоящеее счастье недостижимо в солнечную погоду. Оно слишком общее, слишком шумное, слишком фотогеничное, в нем слишком мало грусти и памяти. Объема не хватает. Под солнцем можно и нужно дарить, но хранимое для себя – замолкает.

Настоящее счастье – сундук с сокровищами, которые Скупой Рыцарь6767
  Персонаж одноименной «маленькой трагедии» А. Пушкина.


[Закрыть] перебирал только, запершись в темном подвале. Закрой сегодняшний мир прочным замком из дождя. В эту минуту с тобой остается только то, что принадлежит тебе одному, то, что когда-то поймано, и спрятано в твоем сундуке…

…Ритка распахивала еще не заклеенное окно, и холодный дождь с ветром врывались в комнату.

– Не боишься промокнуть? – спрашивал Вовочка, закутывая ее в штору и в свои руки…

– А-а-а… Всю жизнь все равно по кочкам не пропрыгаешь.

Ритка еще в одиннадцать лет поняла, что ее собственный дождь живет в ее близоруких глазах. Умирать тоже надо в дождь. Почти ничего не изменится…

VI

– Что меня безумно раздражает на этом семинаре, так это постоянное обсуждение смерти. Умирают молодые люди, герои предпринимают суицидальные попытки, все время обсуждается, как надо умирать, где надо умирать, почему надо умирать… И как они в итоге умирают?! В больнице! Словно в какой-то тюрьме сидят. Казенщина…

– О Шаровые скопления, никак на соседней туче что-то сдохло…

– Мертвые заговорили…

– 609-фиолетовое, вам же все фиолетово?! Какое эмоциональное высказывание! что вас вдруг подвигло?!

– Потому что смерть – это тема как раз моя! Ваши браки… мне все это по тамбурину. Обязано пройти пре-архангельский минимум, – вот и сижу, дремлю.

– Ах вон что. Вы связываете свое будущее с… гхм… изменением порядка умирания под нашим Небесом?

– Хотело бы. Да вам-то что?… У вас свои задачи – у меня свои.

– Вы знаете, во всяком случае лично я с интересом бы выслушало, что, собственно, вы замыслили.

– Разрешите присуоединиться. Куоллега 609-фиуолетуовуое, мне туоже неуобычайнуо интереснуо…

– Давай, пофигист! Расскажи, что ты там придумало?!

– Ну если даже 32-индиго заинтриговано… У нас на облаке полное единодушие. Итак?

– Хорошо. Но это только проект. Перспективы воплощения весьма туманны. Мне нужен глобус.

– Зачем же глобус? Давайте используем визор.

– Ладно, только масштаб поменьше… Вот так, пойдет. В общем, идея в том, чтобы основать такую специальную корабельную компанию…

– Не поняло. Кто будет основывать корабельную компанию?

– Ой, да неважно. Кому удастся внушить идею, тот и будет основывать. Компания будет со специальными кораблями, которые вечно будут ходить по кругу, «в обплыв» планеты Земля. Вот глядите, например, корабль выходит из Питера. Через Балтику и Северное море к Атлантическому берегу Франции, потом Тунис, Александрия, Стамбул, хайфский порт… Из Хайфы корабль шел бы на Кипр, потом к Греческим островам, потом в Венецию, на Мальту, через Гибралтар выплывал бы в Атлантику, потом через какие-нибудь экзотические острова к Америке, через Карибы в Буэнос-Айрес, оттуда южнее, южнее, к ледяным скалам Антарктики, сквозь бурный Южный океан, к Новой Зеландии, потом к пингвинам Тасмании, Мельбурн, Сидней… Потом Малая Азия, Гонконг, Шанхай… Япония! Потом снова южнее, Индия, от Индии снова вниз, вдоль Африки к Мадагаскару, мимо мыса Доброй Надежды, опять через океан к Америке, через Магелланов Пролив на сторону Чили, вверх до Мексики с ее чудесами, во Фриско, на север к невероятной Аляске, потом вокруг полярной Канады…

– Такое, по-моему, невозможно.

– Не принципиально. Значит, скоро будет возможно. Это всего лишь подробности маршрута.

– Куда дальше?

– Ну вот, перебили… Мы где?

– Обогнули Канаду с севера.

– Теперь снежное безмолвие Гренландии, Рейкьявик и инопланетные пейзажи с вредным вулканом посередине… Канадское побережье, Нью-Йорк, Бостон, снова через Атлантику, Британские острова со всеми их туманными закоулками и сердитыми замками, Бенилюкс и Дания, невероятные фьорды, и снова балтийские столицы вплоть до самого Питера… Примерно через год, я так думаю. Примерно через год. С вариантами маршрутов. Методом случайных чисел. Это уж как повезет.

– Ну и зачем это все?

– А вот кораблей таких должно быть много. Чтобы раз в две недели в питерском порту останавливался такой корабль.

– Ну уж нет. Почему именно в питерском?! Браться надо масштабно. Пусть тогда раз в две недели в любом порту мира останавливается такой корабль. В любом!

– Вот гигантоман на нашу голову…

– В принципе 531-бордо право, в идеале так, но надо же с чего-то начинать. Так вот, тогда тот, кто знает, что скоро умрет…

– Ничего себе! Да кто ж такое знает?!…

– Ну ведь есть же люди, которые знают, что примерно скоро умрут? Примерно через два месяца. Или через три. Или полгода протянут. Или чуть больше… Врачи это вполне себе прогнозируют…

– Гм, ну, допустим…

– Так что, они плывут на этом корабле? А зафигом? И главное, на какие шиши?

– Шиши простые: пусть медицинская страховка включает надбавку «на корабль». Если повезет…

– Или не повезет…

– Это кому как кажется. Если на тебя кирпич упадет, и адью, – твои деньги пропадают, конечно. А вот если у тебя терминальная стадия, чем в хосписе сидеть, можно на тех же обезболивающих – в моря… Человек вот решает, что все – хватит с него. Выбирает одного из близких. Всего одного кого-то. Самого правильного. В каждом случае это будет по-разному. Выбирает его «в попутчики». Один раз в жизни для каждого такое отсутствие где угодно тоже покрывает социальная страховка.

– 609-фиолетовое, вы идеалист.

– Пусть идеалист. А почему нет? Это вопрос общественной привычки. Можно страховать все что угодно. Почему ноги, зубы, даже волосы – можно страховать, а оплату предсмертного путешествия – нельзя?!

– Вуолуосы – муожнуо страхуовать?! Все??!

– Не все, не все… Мы тебе потом объясним.

– Ладно, хорошо. Дальше.

– Ну вот. Умирающий улаживает все дела. Прощается. Все свое отплакали, выговорились, у всех освободилось расписание. И Умиращий с Попутчиком поднимаются на борт. По телефону звонить пока можно, но просто… не очень принято, так что ли. Не в традиции. Связываются с Попутчиком, это да. Но прощание – совершилось. Счета оплачены и закрыты6868
  М. Булгаков, М&М.


[Закрыть]. Корабль оборудован как первоклассный хоспис. Попутчик за больным ухаживает только по мере желания, все остальное делает персонал. Для попутчиков даже есть специальные наземные экскурсии.

– По субсидированным ценам, конечно.

– Конечно.

– Маниловщина.

– Пусть. И вот они плывут. Они плывут мимо скал и фьордов, мимо тропических островов и под северным сиянием, мимо котиковых лежбищ и плеска китовых хвостов. И Человек прощается с миром – хоть теперь он видит то, с чем прощается…

– Ну, и сколько им так плыть?

– А это как судьба решит. В какой там точке земного шара время истечет… Доплывет ли Человек до Японии, доживет ли до Рейкьявика… Что удастся увидеть в Последний День… А потом наступает утро, когда Попутчик остается один. Это означает, что в ближайшем порту его отправят самолетом домой.

– На деньги страховой компании?

– Конечно, 713-беж-металлик. На них.

– Ох…

– …Прахом покойного распоряжаются по желанию: можно развеять над океаном, можно похоронить где застало, можно кремировать и взять урну с собой, можно заморозить и получить целенького через несколько месяцев, когда Корабль опять пройдет через питерский порт…

– А можно прямо как есть с собой в самолет взять? Если для срочного погребения?

– Это за особо дополнительные деньги.

– Ну ясное дело.

– А зачем брать, куоллеги? Мне вуот буольше нравится вариант с урнуой…

– Мне, как автору, наверное, тоже. На урне можно выбить надпись: скончался в Индийском океане на ХХ южной широты и УУ восточной долготы, например. И фотография синего-синего моря.

VII

…И уезжала Ритка тоже в дождь. Уезжала окончательно, как решила с самого начала. В последнюю ночь ветер мучил оконные стекла, и они мелко дребезжали. Ночник не горел, и теперь Ритка смотрела на Вовочку сверху, на бледное лицо в бледном качающемся свете далеких фонарей.

– Запомни меня, – шепнула она.

Вовка молчал.

– Нельзя писать. Нельзя звонить. У тебя все будет хорошо. Просто запомни меня.

– Зачем? – спросил Вовка, поднимая руку к ее лицу, – какой в этом смысл?

– Нету смысла. Просто так. Ты запомнишь меня, я тебя. Будем передавать друг другу приветы через луну. Ты скоро снова будешь счастлив, я знаю.

– Тридцать лет нам в будущем году, Летичевская, – злобно сообщил Вовочка, и сделал одно короткое движение, в мгновение ока перехватив позиционную инициативу, – а ты до сих пор не повзрослела. Сколько еще ждать, я уж и не знаю… Эх ты, рыжая твоя голова садовая!…

…Вовочка, огромный чужой мужик в черной косухе, стоял на платформе и показывал ей жестом, чтобы поняла через стекло: «Не плачь!»

Не плакать не получалось.

VIII

Миша знал, что когда-нибудь это случится. И все-таки его застигло врасплох.

Подавая руку, чтобы она шагнула из вагона на платформу, он сразу увидел, что вместо мексиканского плетеного браслета, который он привез ей в подарок с одной из конференций, вокруг запястья у нее свободно болтаются мужские часы на слишком широком ремешке.

Миша знал каждую линию ее руки. Его всегда злила поведанная ею история с родинкой на ладони, которая привела к возобновлению старого романа. Родинка. Видали. Какие страсти. Миша никогда бы не сознался ни ей, ни кому-то другому, как много он знал о ней и про нее. Да он мог бы перечислить штук десять ее родинок, включая две на спине, о которых она не знала сама! Он знал, что белый шрам под левым коленом – тоже на самом деле такая необычная родинка, а беловатое пятно на правом бедре – шрамик от детского ожога кипятком. Да фиг с ними, с отметинами. Он знал, что она сидит к столу всегда правым боком, что любит чай с бергамотом, что кладет в чашку полторы ложки сахара, что предпочитает вишневый сок, горький шоколад и сыр камамбер, что не носит лифчики с ребрами и душится «Паломой Пикассо». Что уши у нее проколоты высоко, и у серег с замком должна быть достаточно длинная дужка. Что она из красного и синего всегда выберет синий, что из двух эскалаторов в метро всегда поедет на левом, что она ненавидит число «8». Невозможно перечислить все эти знания, накопившиеся в последние годы и с медленной неотвратимостью становившиеся бесполезными. Но одно из них напоследок послужило ему в тот день на Ленинградском вокзале: Миша знал, что Рита не терпит наручных часов…

– А браслет где? – спросил он автоматически.

– Потеряла, – так же автоматически ответила Рита, – развязался и свалился где-то в центре.

Миша знал, что это не ложь, да и нужды не было. Не мешал ей браслет. Перевязала бы на другую руку, в крайнем-то случае.

Она уходила. Она была рядом, капли моросящего дождя знакомо путались в рыжих волосах, черный сапог с сиреневым треугольником вставочки наступил на жухлый осиновый лист в луже, рука ее лежала на замшевом мишином рукаве, и он чувствовал сквозь куртку ее спокойные пальцы… И все-таки она уходила.

– Миш, – начала Рита, – я…

– Не надо, – перебил ее Миша. – Мне не интересно.

Голос его прозвучал неожиданно высоко, словно обиженно. Она посмотрела беспомощно и ничего не сказала больше. «Тьфу, идиот,» – обругал сам себя Миша мысленно, и спросил, тщательно подбирая слова:

– Ты… собираешься… вернуться в Питер?

Рита иронически подняла одну бровь, и, после паузы, ответила:

– Нет, не собираюсь.

«По идее, мне должно сейчас стать легче,» – подумал Миша. Но легче не становилось.

IX

В ней изменилось все. Для Миши, конечно. Больше никто бы не заметил этих перемен. Она иначе сидела, стояла, облокачивалась, смеялась, потягивалась. У нее появилась новая манера наматывать шарф на шею, она иначе поворачивала голову, когда дремала по утрам на рабочем столе, ее смех стал быстрее гаснуть после вспышки.

Мужские часы, слишком массивные для ее тонкой руки, все время мелькали у Миши перед глазами. Нет, «мелькали» – тут слово неправильное. Траектория, которую чертило хрупкое запястье, отягощенное этим сомнительным украшением, ощущалась Мишей как раневой орнамент, нанесенный тонким лезвием непосредственно на внутренность его сердечной сумки. Он жил неделю за неделей под градом этих кровавых порезов, не в силах, тем не менее, отвести глаз от обыкновенных командирских часов на черном массивном ремешке.

За ними вставала тень того, Другого.

И не тем мучился Миша, что видел в ослепительной вспышке в эти секунды выше век, внутренней стороной глаза, на фоне алого раскаленного ничто… Или все-таки тем?…

– Нет, – убеждал себя Михаил Николаевич, – я готов к этому, я знал, что это случится, я этого ждал…

– Чего ты ждал? – спрашивал себя Миша с издевкой. – Ты ждал и надеялся, что появится какой-то неизвестный тебе мужик, может быть, грубый, или глупый, или просто чужой и равнодушный… И будет лапать, и терзать, и, урча от удовольствия, ломать под себя, использовать, – …Ее?

Михаил Николаевич саркастически усмехался. Миша даже не мог назвать Риту по имени про себя. В таком контексте ему это причиняло физическую боль.

– Чему ты радуешься, не понимаю, – горячился Миша.

– Я не думаю, что она выбрала такого козла, – несколько неуверенно возражал Михаил Николаевич. – Я не могу ей дать того, что обязан дать. Может быть, Тот – может. Может быть, она с ним будет… сча…

– Не козла, а быка! – наскакивал тут на него Миша, – Ты посмотри на его часы!!! Подарить такое женщине! Это бывший спецназовец с бритым затылком и распальцовкой! Криминальная столица, блин! Давай, давай, кончай жмуриться и морщиться, представь себе, как он ее… Нет!! Не затыкай мне рот! Идиот, ты этого даже подумать не в состоянии!

– Зато ты! – вскипал Михаил Николаевич, ненавидя свое альтернативное «я», – ты думаешь только о том, что хочешь быть на его месте!!! И как бы ты на этом месте… самовыражался!!! Скотина!!!

Еженощно к нему повадился являться один и тот же сон, в котором грубая черная рука срывала и мяла лилии, иногда белые, иногда рыжие-тигровые, недосягаемые для сновидца, прикованного неведомой силой к дальнему берегу…

– Нет! – кричал во сне Михаил Николаевич Мише, – меня мучает не это! Не то, что он ее мнет… А то, что он ее… меняет!!

Он повторял последнее слово во сне вслух, не зная, что каждый раз будит Нину таким образом. Нине это казалось странным, но обнадеживало. Может быть, ее одну надвигающиеся перемены скорее радовали.