Читать книгу "Все дело в попугае"

XXV

Огненный туман с протуберанцами.

Раскаты грома.

– Серебряное, теперь ваше последнее слово. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Ничего.

– Ничего?

– Абсолютно ничего. Признаю себя виновным во всех предъявленных обвинениях. И еще в том, что было настолько безмозглым, что не сумело спрятать концы в воду.

Раскат грома.

– Ага. Это то, что беспокоит вас более всего?

– … Да, Васвышблистательство. Готово к любому наказанию. Только избавьте от необходимости раз за разом выслушивать эти подробности моего собственного идиотизма.

– Серебряное, ну ты офигело… Васвышблистательство, не слушайте его! Оно не настолько испорчено…

– Что, Жемчужное, вам и его жалко? Вижу…

XXVI

Что касается меня, то я уже давно старая-старая полуслепая бабушка в Бухаре. Я мутно вижу лавчонку, где сижу в подушках на железной кровати с шашечками. Меня переодевают, меняют памперсы и нижнее белье, поднимая стрелой подъемного крана ввысь. Вообще-то нас таких две, вторая я немного младше, и я отвечаю за нее. Нас поднимают ввысь, к шпилям округлых серых башен, где узкое окно манит меня, иногда я его достигаю, и сразу же ощущаю новый исход острых сухих каловых масс, и истечение коричневой мокроты сквозь грудину в распахнутый ворот рубашки. И нас подхватывают орлы, полет, смена белья, слово «плеврит», повторяемое мной или кем-то снаружи, жгучий стыд, резкое, захватывающее падение, и мы снова сидим в подушках, а вокруг нас застолье. Имя мое Маргарита, и это значит «земля». Я и есть земля, и вокруг меня рассыпчатая, жирная земля, я зарыта в ней, только голова торчит… Глава стола говорит, что в состоянии позаботиться о матери-родоначальнице, земля захлестывает меня, начинается песня… Потом все сначала… Мир, который я вижу полуслепыми глазами, размыт и нечеток, бессилие мое тотально, и я смиряюсь. Изредка непонятная досада точит меня изнутри: почему-то мне странно, что я уже так безнадежно стара, и жизнь моя прошла… Но имя Маргарита – это мое имя, я чувствую это, и я смиряюсь…

Я – посылка, посланная почтой в веселом голубом мире весны и сильнейшего головокружения. Я брошена в большой железный барабан, который быстро раскручен, и в нем вертятся и перемешиваются посылки, письма, пакеты. И ничего не удается увидеть вокруг, потому что все время тянет зажмуриться. Когда глаза открываются, можно только заметить маленькое окошко с голубой занавеской. Иногда за этим окошком темно, а иногда – светло. Странно, неужели я так долго сплю?…

Я сплю, ну конечно, я сплю… И чем больше я сплю, тем мне больше хочется спать. Грустно, конечно, что так быстро наступила старость. Удивительно, как быстро пролетела жизнь, ведь мне должно быть сейчас лет тридцать восемь, нет? Всего-то тридцать восемь, но ведь это ничего, можно даже рожать, если быстро… Да нет, мне не может быть тридцать восемь. С тех пор, как я уснула в последний раз, я успела совсем состариться… Цокают копыта в ритме знакомого танца. Зимний лес, листопад кленовых листьев, кони-олени, и знакомые-знакомые голоса… Вот мама, она в коричневой высокой прическе, на ней переливающееся зеленым платье, на ногах тоненькие каблучки… Вот папа, он такой молодой, я плохо вижу, во что-то голубое он одет… Они рядом, они садятся в олений экипаж, и цокают, цокают копыта, и бегут по снегу скакуны сквозь падающие листья… И тетя Алла с дядей Яшей едут с ними, Алка молодая, ей не терпится потанцевать… «Поехали с нами, доченька!» – говорит мама. – «Там будет хорошо, там будет бал. Нам трудно без тебя, доченька, ты уж просыпайся, пожалуйста.» Я знаю все про этот бал. Париж соединился с Петербургом, и в этом зимнем лесу – особый бал для спящих стариков, для стариков, в сладком сне доживающих свой век. Вот они собрались, и один говорит речь. Однако другим не проснуться; не проснуться и мне – глупая затея. Меня затягивает сон, меня затягивает песня…

Я – счастливая старая корова, я лежу под цветущей вишней, и сплю. Я проспала здесь всю свою жизнь. Меня зовет сладкая песня, мне не надо больше ничего. «Доченька, просыпайся,» – зовет меня мама, – «У нас все хорошо, только не хватает тебя. Наша девочка растет и крепнет, она уже неплохо ест, и она тебя ждет…» Упоминание о какой-то девочке окатывает меня странным возбуждением. Я делаю попытку подумать. Что за девочка? У нее нет имени? Почему мама говорит: «Наша девочка»? Все это сильно утомляет меня. Я чувствую, как на лицо мне падает солнечный свет. Песня звучит все громче. Старая корова во мне побеждает. Я отворачиваюсь к стволу вишни, я засыпаю. «Под небом голубым, – радостно захватывает меня песня, – Есть город золотой…» Лучше этой песни нет ничего на свете.

XXVII

Огненный туман с протуберанцами.

Очень страшные и торжественные раскаты грома.

– Провозглашается приговор.

Обе ангельские сущности смещаются со своих постов для отбытия наказания.

Жемчужное, учитывая смягчающие обстоятельства, ваш приговор будет ограничен во времени, после чего вы сможете пройти переквалификацию. Вы склонны к человеческому чувству жалости. Трибунал в нашем лице посылает вас на землю в образе животного, которое своей короткой жизнью разбудит лелеемое вами чувство во многих и многих человеческих душах.

На тихоокеанском побережье возле Владивостока люди, гуляющие с собакой, найдут умирающего тюлененка, которого потом нарекут Чувырлой. Чувырла проживет тринадцать дней, но, благодаря интернету, о ее смерти будут плакать люди на всей планете. С этого тюлененка начнется история питомника для спасения тюленей.

Вам понятен приговор?…

– Не вполне… Что такое «интернет»?

– Скоро узнаете. Приговор будет приведен в исполнение в две тысячи пятом году. Теперь, Серебряное. У вас не найдено смягчающих вину обстоятельств, и ваш приговор бессрочен, впредь до особого распоряжения. Вас особо отличает нежелание признавать и обсуждать собственные ошибки. Поэтому вы приговариваетесь к организации и бессменному преподаванию, на этом самом Небесе, спецкурса по совершению браков, с подробным разбором вопиющего случая, виновником которого вы являетесь. Вам понятен приговор?…

Глава восьмая. Переучет

I

…Спать удавалось не всегда. Приходил и долго оставался мир, где я была псом, ждавшим охоты. Теперь я здесь стала старой собакой, такой старой, что уже не годилась ни на что. Я лежала на своем собачьем насесте в маленьком купе, ногами по прежнему к двери, откуда лился свет, откуда шел холод, откуда приходили хозяева. Я уже узнавала этот свой насест. Именно здесь меня заваливали каменной землей, именно этот железный насест крутился, перемешивая посылки, именно на нем я лежала в поезде. Перед глазами моими была вспыхивающая и гаснущая длинная галогеновая лампа, а справа под потолком – маленькое окошко с синей занавеской. Но теперь я догадалась, что это не поезд. Теперь я знала, что нахожусь в сибирской геологической экспедиции, и где-то здесь должен быть мой дядя Леня – главный геолог Красноярского края. Возможно, поэтому они и заботятся до сих пор обо мне – о дряхлой и никому не нужной собаке, – хотя и держат привязанной к этому железному ложу. Иногда я видела свои руки – они были привязаны к краям ложа многократно намотанной мягкой веревкой. Меня это удивляло, и я пыталась размотать веревки. Руки казались чужими, бесформенными, не слушались, не могли сделать круговое движение. Держать их на весу было мучительно трудно. Где-то слева и сзади находился большой сложный агрегат, назначения которого я не понимала. Иногда именно оттуда мне давали белый стаканчик с глотком божественной холодной воды. Когда у меня хватало сил, я старалась повернуть голову и заглянуть в тот угол. Если в конуру кто-то входил, я изо всех сил старалась повернуться туда, надеясь, что мое желание будет понято. Однако меня не понимали. Там, в освещенном зале за дверью, ходили люди в разноцветных халатах: двое в зеленых, двое в белых, двое в голубых… Иногда оттуда дуло страшным холодом, и я понимала: где-то, где я не вижу, распахнули двустворчатые стеклянные двери прямо в таежный мороз. Ко мне заходили редко, и я каждый раз удивлялась терпению, с которым серьезные занятые люди поддерживают в чистоте совершенно опустившуюся, неподвижную старую суку, которая вот-вот естественным путем отдаст концы. Я знала, что эти добрые люди не могут поступить со мной иначе. Однажды одна сестра, переодевая меня, громко и сердито кричала на человека по имени доктор Шварц, она полупонятными словами ссорилась с ним. Я знала, из-за чего они ссорятся: доктор Шварц хотел, чтобы сестры бросили бесполезное это занятие, и перестали бы ухаживать за мной. Сестра очень сердилась за это на него, и я уверилась, что меня не выбросят умирать на мороз. Одна сестра, с очень красивыми черными глазами, иногда подходила ко мне и что-то ласково и так же полупонятно говорила; она называла меня «Мариточка», это было неправильно, но это было, безусловно, мое имя.

Мир сибирской экспедиции стал задерживаться, стал появляться все чаще. Однажды в этом мире мне в рот хлынуло что-то настолько восхитительно вкусное, что у меня захватило дух. Потом вкус изменился, однако все же это вкушение было замечательно. Но затем иногда мне становилось очень больно внизу живота. Болело так, словно живот был пропорот от паха до пупка. Я не знала, куда деваться от этой боли, я хотела провалиться в другой мир, но ничего не получалось. Я мотала головой из стороны в сторону, и даже пыталась издать какой-то стон. Однажды появился человек со знакомым лицом, но уже без своих алюминиевых усов. Он был возле меня так, словно сидел тут давным-давно. Я вообще не понимала, что он делает в геологической экспедиции: он совершенно не подходил к этому миру. Мне почему-то очень хотелось, чтобы он коснулся меня… Человек начал говорить что-то бодрое, но тут на меня кинулась снизу боль. Я почувствовала, как ужас этой боли раздвигает меня изнутри и начала непроизвольно мотать головой по подушке. И вдруг – человек низко наклонился ко мне и заглянул мне в глаза; и он спросил меня:

– У тебя что – болит что-нибудь?

Боже мой! Он понял меня. Я собрала все силы и стала кивать; не знаю, понятно ли было, что я киваю, поэтому одновременно, словно со стороны, услышала, как что-то мычу. Какая-то часть меня считала все это глупым и совершенно бессмысленным, так как я – лошадь, а лошади не умеют говорить. Человек увидел мои утвердительные знаки. Однако он сказал жизнерадостно:

– Ну конечно, больно. Потерпи. Это нормально, что после операции больно. Так и должно быть.

А я так заперта, так замурована в своем лошадином естестве! Что было мне делать? Как опровергнуть это чудовищное мнение? Я-то знала, чувствовала всем своим существом, что настолько больно быть не должно, не может, не-е-ет!!!

Я замычала. И замотала головой, глядя ему в глаза. Я хотела передать ему это «нет».

– Нет? – с тревогой переспросил он. – Ты хочешь сказать, что так быть не должно? Очень больно?…

Итак, он понял меня. Это значило невероятно много для меня. Это значило, как минимум, что я не вещь. После своих бесконечных перевоплощений я совершенно не была в этом уверена ранее.

Он внезапно отошел, и я потеряла из виду и его, и дальнейшие события. Однако боль прекратилась почему-то очень скоро, и я ушла в другой мир, который щадил меня более.

II

Огненный туман удаляется, а раскаты грома едва слышны.

– Васвышблистательство, но что будет … с ней?

– С кем – «с ней»?

– С… Человеком. С девочкой, которую… Которая…

– Ах, да. Но с ней теперь ничего не будет. В смысле, не будет ничего такого, во что мы должны были бы вмешиваться. Все останется как есть.

– Но она… Хотя бы… Выживет?…

– Я не знаю, мое дорогое. Я не знаю. Выживет ли она, выживет ли ее ребенок, сумеет ли она найти и использовать оставленную ей лазейку. Я даже не знаю, в чем она – эта лазейка – заключается. И не хочу знать. Все это теперь зависит… Скажем… Не от Н. А. С.

Темнота и тишина.

III

Однажды, в мире сибирской экспедиции, в мою конуру вошла сестра с черными глазами и сказала мне: «Ты уходишь от нас, удачи тебе». Я не поняла ее. Я, наверное, как-то дала ей понять, что не поняла и испугалась, потому что она объяснила: «Тебе больше не нужно наше отделение.»

Пришел какой-то человек, который сразу скрылся у меня за изголовьем, и мое ложе, мой, такой привычный, насест – вдруг тронулся с места! Рухнули основы мироздания, мир перевернулся: мелькнула и пропала знакомая голубая занавеска (сейчас за ней было светло), сдвинулась и скрылась из глаз погашенная галогеновая лампа. Меня выкатили в большой зал, в котором обитали люди в разноцветных халатах, и я подумала, что вот-вот окажусь в морозной сибирской тайге. Я испугалась так сильно, что мне не подобрать правильных слов для этого чувства. Мое сознание металось и корчилось, я не могла вынести этого чувства более и минуты. И вдруг я услышала зов, это я звала на помощь:

– Ма-мич-ка!

Так я говорила, с каждым разом все более разборчиво. Я знала, что зову на помощь, и, услышав этот свой непроизвольный крик, поняла, что зову кого-то конкретного.

Проходяшая мимо сестра в голубом халате, не удивившись, сказала мне: «Мама так рано не приходит, она будет часа в четыре». Тогда я поняла, что зову свою мать. Меня не вывезли наружу, а долго катили по каким-то коридорам. Наконец, я оказалась в большой сумрачной комнате, похоже, подвальной. Мне казалось, что я выдвинута вперед относительно многих других таких же лож. Слева было еще одно, пустое. Справа – замазанное краской низкое маленькое окошко, в чистой части которого далекой искрой пылало ослепительное солнце. Перед глазами комнату пересекал сплошной голубой занавес, за которым все время что-то булькало и текло, шептали низкие голоса, вздыхали и кряхтели. Казалось, там принимают душ одновременно человек десять.

Мир внутри себя так сильно изменился! Это было впервые в моей жизни. Мне было страшно и очень душно. Я продолжала самозабвенно звать мать. Ко мне подошел человек в зеленом халате. Он укрепил у меня на лице неизвестного мне назначения прозрачную маску. Мне казалось, что она душит меня. Потом я поняла, что она только мешала мне издавать звуки. Но сначала я ее сорвала! Да-да, у меня оказались свободны руки! Я дотянулась до лица, и сорвала маску! Подошел снова зеленый человек. Он был недоволен, он надел маску снова. Я сорвала ее опять. На третий раз зеленый человек позвал кого-то еще. Мне хотели снова привязать руки.

– Не надо, – с трудом сказала я.

– А ты маску не срывай, – сердито сказали мне. – И не зови ты мать, она не придет раньше четырех.

– А сейчас сколько? – ухитрилась спросить я

– Полпервого, – сказали мне.

Я стала думать про свою мать. Я не могла вспомнить ее целиком. Маленький рост и душистые руки с розовыми ногтями. Почему она оказалась живущей именно в этом мире? Не самый приятный мир. В нем мне все время больно. В нем мне унизительно. В нем я очень хочу пить. Может быть, все-таки, это не настоящий мир? Может быть, есть вариант получше?

…Это был скучный мир. Спектакль, разыгрываемый участниками, казался бесконечным повторением одних и тех же общих мест. За открытой дверью мимо проходили люди в разноцветных халатах. Они что-то несли в руках. Мне было больно и неудобно лежать, и я часто звала на помощь, чтобы меня подвинули, переложили, подложили лишнюю подушку. Подходить ко мне никто не торопился, поэтому мне всегда казалось, что я зову часами. Сама я двигаться не могла. Попытки самостоятельно изменить положение в кровати обычно приводили к тому, что я сползала со всех мыслимых подушек, голова у меня свисала куда-то вниз, и спина болела неимоверно. Я видела свои ноги, они казались огромными, словно были надуты изнутри. Я могла шевелить пальцами и поворачивать ступни вправо и влево, но не могла подтянуть колени кверху, и, уж конечно, не могла повернуться набок. Когда меня переодевали или мыли, мне помогали повернуться набок, и я с восторгом подтягивалась к краю кровати, ухватившись за ее металлические прутья.

Лежать на боку было невероятно приятно, но утомительно. Я вспомнила мир, где меня колотили две проститутки: именно там я познакомилась с этим ощущением холодных металлических прутьев у лица. Мне приносили еду, но меня нередко рвало от еды. Кроме того, когда я ела, я должна была снимать с лица маску, и очень скоро я обнаружила, что задыхаюсь без нее. Я уже знала, что это кислород. На животе у меня были какие-то швы, много швов, в паху – незаживающая рана от раздражения промежности, а на спине – пролежни, пролежни были участками неправильной чувствительности, создававшими одновременно онемение и боль. Особенно больно было в районе копчика.

Не помню, как прошло время, но в конце концов в комнату вошла маленькая женщина.

Я узнала ее сразу, и удивилась, что она не постарела за все эти годы. В голове у меня словно сдвинулся занавес. Где-то на периферии сознания зашевелились тени. Я припомнила дальние реалии и давние тексты, смутные очертания людей и пунктир событий. Бесцветная, невнятная жизнь забрезжила на горизонте моей переполненной мирами памяти.

IV

Я вспомнила анекдот.

Как лектор говорит:

– Есть много языков, в которых двойное отрицание означает утверждение. Но нет ни одного языка, в котором двойное утверждение означало бы отрицание…

И раздается скептический возглас из зала:

– Ну да,… конечно…!

…Возвращаясь в место, побеждаешь его. Утверждаешь власть. Становишься хозяином положения. Хочу – приду, приеду, встретимся. Не хочу – уеду, и долго не появлюсь.

Потом жизнь принесет, ну что ж, здравствуй, Киев. Радуйся, Прага. Привет тебе, солнечный Тифлис. Великий Петрополь, здорово, я не видела тебя целый месяц, это хорошо, что ты меня не забыл…

А в тех местах, куда больше не вернешься, спрятана твоя настоящая смерть.

…Давно-давно, очень давно, девятилетней, умерла и я в желтой траве возле темно-синего финского озера. Нет меня там и теперь, и невозможно узнать, по-прежнему ли треплет ветер поляны фиолетовых колокольчиков, и упал ли наконец в высокий клевер покосившийся красно-белый лозунг на берегу квадратного луга, да и что было написано на этом лозунге, тоже уже никто никогда не узнает.

Это мир, в котором меня нет. Мучительно существующий мир. Там всегда раннее лето, там отцветает шиповник, и жмутся у сосновых корней фиалки, там короткая утренняя буря поднимает темную воду в пенные гребешки, – я знаю! – там вдоль длинного забора ходит птица удод с желтым клювом и сердито кричит на шмеля…

И только меня там нет уже двадцать лет. Скорее всего, я умерла там, в сухой высокой траве, из которой так хорошо гляделось в небо, и осталась в траве, и стала травой… И все остальное, что мне иногда кажется прожитой жизнью, просто привиделось мне, перед последним сном, на голубом небесном экране; вот сейчас я закрою глаза, прислушаюсь, и, возможно, услышу сердитого шмеля над розовым клевером…

Я туда никогда не вернусь. Нельзя вернуться в посмертие.

Зато я помню сон, считающийся правдой, про то, как уезжала оттуда по просторной дороге в последождевой закат. И как стояли над дорогой – одна над другой, одна в другой, – две огромные радуги, два огромных обещания счастья, тех самых два утверждения, которые никогда не превращаются в отрицание – «ну да… конечно…»

Я вспомнила мир, куда вели эти две радуги, в который меня теперь снова бросила безжалостная рука. Это был мир, в котором мне было запрещено стать счастливой.

Но это был, как ни жаль, настоящий мир.

У меня была в нем роль, почти забытая, но настоящая.

Я была здесь кем-то и, кажется, могла говорить.

V

«Она все зовет вас,» – сказал кто-то Елене Семеновне еще в дверях.

– Здравствуй, доченька, – сказала мама и напряженно посмотрела на Риту.

Рита что-то отвечала, и мама робко заулыбалась. Она объснила, что Риту перевели сюда утром, потому что реанимация ей больше не нужна. Рита слушала ее и думала: как бы аккуратнее выяснить правила игры в этом мире, чтобы ее не напугать? Даже если бы и хотела, она не смогла бы объяснить матери все о себе. Наконец она решилась и спросила:

– Слушай… Сколько мне лет?

В ожидании ответа сердце пропустило удар.

– Лет?.. – Елена Семеновна удивилась. Этот вопрос застал ее врасплох. Но для нее – и это Рита увидела еще до того, как получила ответ – он не таил подвоха.

– Ну как же… Тридцать, по-моему, исполнилось… А что?

Ах, мамочка, милая мамочка… Рита улыбалась. Еще как «что»! Рита ужасалась. Ничего не изменилось. Там, на горизонте сознания, в этом рациональном и бледном мире, Рите и было тридцать. Значит, здесь – ритино время не текло и не уходило. Годы, проведенные старой коровой под вишневым деревом, десятилетия, протекшие в черном мире кровожадных подводных чудовищ, слепая старость в Бухаре – все это лишь параллельное время, лишь небытие, которое теперь отодвинется под властью простой, но неизбежной реальности.

Здесь – Рита вернулась в покинутый возраст. Ей всего тридцать лет.

– Какое сегодня число? – спросила Рита.

– Двадцать пятое июня, – с готовностью, ибо этого вопроса она явно ждала, ответила Елена Семеновна.

Рита помнила, как много лет назад лежала с температурой в свой день рождения – двадцать седьмого мая. Рита помнила, что первого июня Мишка все-таки увез ее в больницу. Значит: прошло меньше месяца. Всего лишь.

Рита закрыла глаза и попробовала честно сжать до максимума все прожитое в «тех» мирах. Меньше восьми лет не получалось никак.

В больницу… Ах, да…

– Мама, – стараясь выговаривать ровно, спросила Рита, – Я же была беременна? Что с моим ребенком?

– Господи, – засмеялась растерянно Елена Семеновна, – Ты в самом деле, что ли, ничего не слышала эти дни? Я ж тебе только о ней и твержу. Девочка у тебя, пока без имени – тебя ждем. Она тут, в больнице, потому что рано вытащили все-таки, маленькая была очень… Но сейчас она ест неплохо, и поправилась, вот только мамки не хватает очень ей, Рит. Да и забирать ее нужно. Ты уж выбирайся, пожалуйста, поскорее…

«Дочка. У меня есть дочка.»

Некоторое время она крутила и вертела эту мысль в голове. И вдруг на нее упало, обрушилось: «Да ведь я ее безумно люблю…»

– Как – в больнице? – прошептала Ритка. – Она там одна, а ты сидишь тут?! Мама, ради всего святого, почему ты не с малышкой?!

– Рит, – Елена Семеновна отвернулась и подошла к окну, – во-первых, девочка там не одна. Во-вторых, это не мое, конечно, дело, но мне кажется, что тебе стоит принять создавшееся положение, как есть. В третьих, должна тебе попенять, что ты не объяснила мне ни черта, и тем поставила перед человеком в очень неудобное положение…

– Мам?! Ничего не понимаю… Кто с деткой? Папа?

– Папа дома, в Питере. Кто-то ж должен деньги зарабатывать на весь наш дурдомчик. С девочкой ее отец, – Елена Семеновна повернулась и посмотрела дочери в глаза, – Володя. Мы с ним меняемся. Ты в самом деле не помнишь, что он тут был?

– Вовка?… – Ритка не могла поверить, – Вовка тут? Но кто ему сказал?!

– Володю нашел, при помощи твоих подруг, Михаил Николаевич. А я, между прочим, все прошлые месяцы думала, что это ребенок Оленина. Когда с тобой случилось… В общем, Володя приехал в Москву на три дня позже меня.