Читать книгу "Все дело в попугае"

XII

– Не шумите, воинство, этот эпизод без комментариев – какие тут могут быть комментарии, архангел меня побери?! Обратите внимание на другое: насколько сознательно действует – или бездействует – теперь наша подопечная. Очевидно, и очень опасно: она догадалась о своих особых способностях. Тихо, и мы возвращаемся к нашей истории.

XIII

Пока Ритка болела, жили они неплохо. Даня был ей и мужем, и мамкой-нянькой. Летом отдыхали в разрешенной Ритке Прибалтике, в Друскининкае да на Рижском взморье, катались в Репино на финских санках, пели под гитару у родительской новогодней елки. Весной дома у них стояли флоксы и сирень, а осенью каждую неделю розы другого цвета, они собирали библиотеку и смотрели видео, приглашая друзей. Ритка работала на полставки библиотекарем в школе и доучивалась, дома она научилась прилично готовить, а убирал и доставал продукты Данька сам. Бывали периоды, когда Ритка чувствовала себя совсем неважно, и тогда Даня брал ее в охапку и вез к маме на Гражданку, чтобы можно было обоим там пожить и поболеть в отдохновение…

Эти беззаботные дни у мамы запомнились почему-то лучше всего. Например, первый теплый весенний день восемьдесят, где-нибудь, седьмого года. Такой теплый, что Ритка не в шубе и не в пальто, а в демисезонной короткой курточке. Они втроем – Ритка, Данька, и данькин приятель Борис, – гуляют по проглянувшему асфальту. Проспект Науки, выходной. Возле универсама продают нарциссы, Ритка ахает, Данька покупает ей весь пучок – штук тридцать. Ритка убегает со своей добычей далеко вперед от мужиков. И, повинуясь счастливому внутреннему толчку, начинает дарить нарциссы – по штуке – прохожим. Каждому, кто чем-то приглянулся… Люди советские почему-то пугались, потом колебались, потом улыбались и брали – «как гремучую в десять жал змею двухметроворостую…»3434
  Цитата из стихотворения В. Маяковского «Стихи о советском паспорте».


[Закрыть]. Естественно, нашелся кто-то, кто гневно обозвал Ритку «ненормальной» – ему тут же пришлось иметь дело с риткиным нешуточным эскортом, а сама Ритка даже как-то не запомнила персонажа, ему (или ей?) так и не удалось испортить настроение… Данька потом рассказывал, что лощеный, похожий на актера Филатова, Борис растаял, и сказал ему тогда мечтательно: «Знаешь, Ритка совсем не в моем вкусе. Но вот сейчас я, пожалуй, вполне тебя понимаю.»

Когда Ритка немного окрепла, Даня стал вывозить ее на любимые свои озера, сажал на бревнышко и кормил ухой, а потом они ночевали в палатке – обычно еще с кем-нибудь вчетвером: с Гарцами, или с Верой и Эдиком. Ночью можно было вдвоем сидеть среди прозрачно-черного леса у догорающего костра и смотреть в небо. Данька приносил одеяла и кутал Ритку, как младенца, а потом они искали Полярную звезду… Ритка думала, что так вот и выглядит счастье. Наверное. Вот оно. Только бы не проснуться утром в онкологической больнице…

Данька дважды менял работу в тот период, и оба раза с хорошей на очень хорошую. Его папа вернулся из длительной командировки в Югославию, где был каким-то экономическим советником, и едва появился в Питере поглядеть на новую невестку и подарить березкины чеки: получил какую-то фантастическую, просто неудобовыговариваемую риткиным полудиссидентским языком, должность в Москве. Питерское начальство тут же все сообразило, среагировало оперативно, и Данечку резко и решительно потянули вверх: все понимали, что мальчика вот-вот заберут в столицу в министерство, а уж оттуда он, возможно, вспомнит добро. А Даня посмеивался, но и тут был непрост: водил уже тогда дружбу с одним рыжим доцентом из Инженерно-Экономического института, «связался со Сперанским, какие-то проекты пишут»3535
  В оригинале фраза относится к князю Андрею Болконскому, герою романа Л. Толстого «Война и мир».


[Закрыть], старая, традиционно российская история…

Медленно, но верно, равновесие между супругами стало нарушаться: Ритка выздоравливала. Прибывала энергия, возвращались профессиональные амбиции и стремление к независимости. Рита с Даней начали ссориться – и не менее бурно мириться пока что; под гнетом данькиной опеки и доминирования Ритка уже вибрировала в готовности, как хорошо сжатая пружина… Ритку раздражали данины «карьерные люди» в доме, сменившие картежников, которых она тоже не жаловала, но теперь они кажутся ей ангелочками: «по сравнению с». Не то чтобы Ритке не нравилась идея перебраться в Москву: как раз к новому ее вполне тянет на этом этапе. Несимпатично было само направление даниной эволюции: то, что он становится функционером, чиновником. Впрочем, удивительного в этом было мало: Даня был редкостно обаятелен как деятель, умел поговорить красиво ни о чем, и представительствовал – лучше не придумаешь, словно родился с этим. Саму Ритку кренило в науку, она хотела дальше учиться, двигаться куда-то. Даня недоумевал. Он считал, что слабая здоровьем любимая жена прекрасно проживет за его широкой спиной в золотой клетке, пописывая стихи и «создавая атмосферу».

Прошло время, и Ритка по-настоящему ожила. На фоне несомненной, но какой-то спокойно-ленивой уже, любви к мужу, ее начали тревожить призраки прежних желаний и страстей, она словно вернулась в когда-то покинутую оболочку обычной юной женщины двадцати с небольшим лет… Она страшно затосковала по той, кого называет «Марго»: по независимой, развратной, самовлюбленной, яростной, благородной, несчастной, отчаянной, стойкой, трепетной, циничной, талантливой – прежней своей ипостаси. Сначала оплакивала ее, как мертвую, потом начала надеяться вернуть каплю утерянной сумасшедшинки… Даня к такой Рите – независимой, неуправляемой, – готов не был. А когда Даня к чему-то не готов и чего-то терпеть не желает, он умеет так за себя постоять, что самой любимой женщине мало не покажется.

XIV

– Ну-ка, дайте-ка сюда. Чем это вы занимаетесь у меня на семинаре? … «Практикум по семантическому наполнению»… Это в курсе реала вы сдаете? Ну, и получается?

– Не очень. Нам, наверное, этого Лунина не хватает. Который мастер красиво поговорить.

– Это потому, 118-ядовито-зеленое, что вы неправильно действуете. Надо так… Кто у нас там самый старательный? 763-охра, записывайте. Значит, быстренько все вспоминают тридцать произвольных красивых существительных.

– Э-э… Красивых?

– Красивых, да. Давайте-давайте, я за вас всю работу делать не намерено.

– «Амбидекстр», например?

– 763-охра, вы перезанимались явно. Красивое не по звучанию, а по смыслу!

– «Закат»!

– Спасибо, 147-небесно-голубое. Лиха беда начало.

– «Рассвет»!

– 926-белая ночь – беспредельно логичная сущность. Где закат – там и рассвет!

– Вы, 32-индиго, чем хамить, предложите свой вариант.

– А «рассвет» -то писать?

– Пишите, пусть будет. 32-индиго, ваш вариант?

– «Ветер» подойдет?

– А ветер – это красивое?

– Это, 713-беж-металлик, кому как… Что вам, 926-белая ночь?

– Я еще хочу, можно?! «Небо»! «Огонь»! «Радуга»!

– «Радугу» не записывайте, слишком конкретно. Дайте мне абстрактно красивые существительные, понимаете? Полные глубокого смысла.

– «Красота»?

– Так, 926-белая ночь, вы посидите, помолчите пока.

– А «красоту» писать?

– Пишите. Но брать надо… гм… глубже, глубже воинство.

– Ну, «глубина».

– Я просило помолчать. Мы записываем вашу глубину, и все, ладно, договорились, 926-белая ночь?… Ну вот хоть вы, 515– ультрамарин, предложите что-нибудь?

– «Бессмертие». «Вселенная». «Свет». «Странствие». «Мечта».

– Блестяще, благодарю вас. Нужно еще. 531-бордо?

– «Сила», «страсть», «юность»…

– Ой, такое я тоже могу! «Любовь»! «Нежность»! «Разлука»!

– Спасибо, 26-поросячье-розовое, все подойдет. «Разлука» – хорошо, нам нужны и отрицательные коннотации…

– Тогда «смерть», «изгнание», «боль», «слепота»…

– Очень хорошо, 680-лимонное. Еще немного, воинство! 228-фуксия?

– «Вера»! «Надежда»! «Правда»!

– Замечательно. Да, 147-небесно-голубое?

– «Дыхание», «жизнь», «начало»… «Начало» подойдет? Или лучше «конец»?

– «Начало» лучше.

– Ну, не во всех случаях! Иногда необходим именно второй вариант.

– 32-индиго, вы опять хулиганите? Предложите лучше еще какое-нибудь слово!

– «Слово».

– Что – слово?

– Слово «слово». Разве не годится?

– Гм. Прекрасное слово, между прочим! Ха, вы весьма неглупы, 32-индиго.

– Оно не дурак, хамоватое только.

– 609-фиолетовое, вы, чем реплики оценочные подавать, сами бы поучаствовали. Сколько нам не хватает, 763-охра?

– Еще одно слово нужно.

– 609-фиолетовое, у вас найдется подходящее слово?

– «Сон».

– Почему – «сон»?

– Да мне спать хочется от ваших разговоров.

– Что вы чушь несете? Ангельские сущности не спят.

– Не спят. Но хочется!

– Гм, гм… Так, «сон». Пусть будет «сон». Тридцать набрали? … 763-охра, теперь разрежьте список на кусочки, и… Надо бросить в головной убор. У кого-нибудь зимний нимб есть с собой?… 26-поросячье-розовое, вы нас очень выручаете… Это что?

– Он, Вашблистательство, вязаный у меня…

– О! Ну не стесняйтесь, прелестное увлечение. Кидайте все бумажки сюда, 763-охра. Перемешайте. Тащим три. Вы, 26-поросячье-розовое. Тащите и читайте.

– «Вера». «Огонь». «Изгнание».

– Замечательно. Теперь цепляете эту тройку на грамматическое согласование. Скажем: «Вера – это изгнание огня». Заголовок в газете готов. Что, 763-охра?

– А тему как раскрывать?

– Даю пример, а дальше сами. «Вера – это изгнание огня. Вы задумывались об этом? Верующий не пылает сатанинским пламенем гордыни, он…» – и так далее. Не-е-ет, мое дорогое 26-поросячье-розовое, бумажки назад, назад! В нимб! Никаких «повезло», должны быть возможны все комбинации. Теперь тащите по очереди. Кто смелый?

– Ой, я хочу попробовать!

– Давайте, 531-бордо. Что у вас? «Красота», вера», «огонь». Гм, 26-поросячье-розовое, вы что-то их плохо перемешали.

– Не, мне нормально! Заголовок: «Красота – это огонь веры». Раскрытие темы: «Красив только тот, кто осенен небесным пламенем…» – и поехали…

– Отлично, я вами горжусь. Видите, ничего особо трудного. Кто следующий?… Прошу, 515– ультрамарин.

– «Закат. Вселенная. Разлука.» Так. Загуолуовуок: «Закат – этуо разлука суо вселеннуой». Раскрытие темы: «В темнуоте ты разлучен с тем величием, с туой неземнуой красуотуой, куотуорую»…

– Ну и бла-бла-бла поехали. Прекрасно, благодарю вас.

– А почему именно в такой последовательности?

– Вот неугомонное 118-ядовито-зеленое. Что вас возмущает теперь?

– А если надо соединить «Разлука – это закат вселенной»? Тогда вы так дешево не отделаетесь!

– Ой, я хочу! Роскошная тема!!!

– Ааааа! Только не это!

– Спокойно, 32-индиго… Гм, гм, 26-поросячье-розовое… пусть это будет вашим домашним заданием. Ведь затруднений не вызывает? … Вот и отлично. А вы, 32-индиго, давайте тащите жребий.

– «Правда. Ветер. Изгнание.» Э-э-э…

– Ты же само ветер этот придумало! Инициатива наказуема.

– Тихо, 609-фиолетовое. Ну?

– Так. Заголовок: «Изгнание – это правда ветра». «Теперь у тебя нет ни дома, ни родины, ты изгой и бродяга, и лишь ветер, хлещущий в лицо, напоминает тебе, что ты еще существуешь…»

– Ух ты!

– Ну ты даешь!

– Тихо. Понятно теперь, что все варианты возможны? Тяните, и не забывайте возвращать бумажки в нимб! У кого какие варианты заголовков?

– «Любовь – это сонная глубина»!

– «Бессмертие – это мечта неба»!

– «Красота – это правда боли», получилось. Бредятина… А можно перевернуть? Будет «правда – это боль красоты». Так лучше.

– Лучше всего вообще «боль – это красота правды», рекомендую.

– «Сила – это рассвет мечты»…

– «Сон – это ветер нежности»! Ха! Поэтично!

– «Красота – это сон смерти». У-у-у-у!

– А у меня «страсть – это начало смерти». Пуританщина.

– Ой! «Разлука – это бессмертие любви». Ну почему мне всегда такая лажа достается?! Везет, как утопленнику!

– 680-лимонное, не нойте. Поменяйтесь с небесно-голубым.

– «Надежда – это слово света»! Или лучше: «слово – это свет надежды»?… Получится или про Гутенберга, или про Новый Завет…

– Так. Воинство. Вы все поняли?!

– Спасибо вам огромное!

– Ну и достаточно. Кучу учебного времени потратили на реал, а это не мой предмет… Кстати, а какой это раздел вы изучаете?

– «Демагогия», Вашблистательство.

XV

Среди даниных новых элитно-карьерных приятелей был некто Макс – из редчайшей для Ритки породы мужиков «с галочками». Они попадались Ритке и потом, в самых неожиданных местах и ситуациях, но чрезвычайно редко. А когда Ритка познакомилась с Максом, который был первой «галочкой», ей встретившейся, она думала, что это такой, совершенно уникальный, лично ее прибамбас. Жизненный опыт гораздо позже выработал все-таки сдержанную реакцию замужней женщины: не трогать руками, не позволять приближаться, стараться видеть как можно реже. Особенно тех, кто личностно слегка чужд: уж больно велик соблазн раз и навсегда избавиться от наваждения.

Самое печальное – что «оно», «вот это самое» всегда, абсолютно всегда имело точно такой же встречный вектор. «Галочку» Ритка определяла, как только входила в помещение, где таковая завелась. Это мог быть огромный зал, с трудом просматривающийся до дальнего конца. Ритка входила в этот зал, и всей кожей, которая начинала греться и покалывать с нужной стороны, понимала, где именно находится тот единственный из этих, скажем, двухсот, человек персонаж, в котором углу он стоит сейчас, отвернувшись к стене. В следующем кадре персонаж точно таким же ирреальным способом ощущал риткино появление. В третьем кадре – увы, но, как правило, виртуальную громко шипящую электрическую дугу замечали окружающие. «Галочку» очень трудно скрыть. Большое счастье, что их так мало. Далеко не все, кого Ритка в последующей жизни любила и хотела, обладали этой сверхъестественной притягательностью для нее. И наоборот, большая часть «галочковых» мужиков весьма сомнительно совпадали с ней в другой, отвлеченной от древних инстинктов, жизни.

Но как же сильно они осложняли ей всегда эту самую жизнь!

Макс Ритке вообще по-человечески был не очень-то симпатичен. Зато Данька его любил и все ему прощал, как старшему, опытному и искушенному товарищу. Замашки обаятельного карьериста, коммуникативный гений похлеще Лунина, при этом жизнь построил – всю! – при помощи женщин, что подробно и с удовольствием обсуждал с друзьями, по дороге кое-кому из дам сердца судьбу поломал невосстановимо… Вообще, Макс был все время в разъездах, иногда по нескольку месяцев проводил в Европе в командировках, так что видела его Ритка редко. И слава Создателю. Н-но…

За его вкрадчивой мягкостью риткино расторможенное и достаточно опытное подсознание ловило сигналы извращенной, возможно, жестокой чувственности. Что там ловило его подсознание за риткиным злобным – в его присутствии – юмором, остается только гадать. Ритка видела, как при ее появлении он напрягается, как тигр в засаде, – куда бы он ни смотрел, он видит ее, он слышит ее, и – совершенно жуткое ощущение – он ее – с большой буквы – Ждет. Несколько лет он подстерегал Ритку на тропинке этого виртуального черного леса. Жизнь его и ее, по большей части, протекала в разных городах, странах и даже частях света, но вот они встречались, и она видела: он Ждет, он все еще там сидит в засаде, щуря зеленые хищные глаза, уверенный, что в один прекрасный день она ступит-таки на нужную тропинку.

И эта идиотская традиция целоваться при встрече и расставании…

Коммуникативный гений, он всегда ухитряется рассчитать мизансцену так, чтобы обеспечить им в этот момент минимум углов обзора, доступных окружающим. Он обнимает Ритку, прикасаясь без всякого, обычного по контексту, фамильярного унисекса – так обнимают любовницу в строго определенных обстоятельствах, это знают его руки, и это знает риткин нецеломудренный организм. Ритку обступает тот самый черный лес… В этом лесу другое течение времени, прикосновение длится бесконечно долго, оно нежное – и страшное, в нем одновременно живут обещание наслаждения – и угроза… Медленно-медленно он наклоняется к лицу и целует ее. Черт побери, наверное, все же Ритка что-то понимает в поцелуях! Может, со стороны это и братский поцелуй – умелый камуфляж. А на самом деле… В момент прикосновения его губ Ритку настигает короткий паралич, словно этот поцелуй превращает в камень… А впереди еще самое трудное. Он чуть отстраняется, но не выпускает ее из объятий. Однажды она попробовала в этот момент вырваться на свободу, и с удивлением обнаружила, что руки, кажущиеся такими мягкими и ласковыми, держат на самом деле непререкаемой железной хваткой, и способны заставить гуттаперчево принять любую угодную им позу. Но он всего лишь удерживает риткино лицо около своего, и медленно, скользя губами по волосам, поворачивает голову так, что, подставив ей щеку, дышит теперь в ухо. Голова риткина откинута, шея выгнута, как у жертвенного тельца. Наглость его опущенного взгляда в эту секунду Ритка чувствует кожей, хотя и не видит его глаз, – от выреза блузки по ключице, плечу, вверх к уху проползает то ли дыхание, то ли от желания воздух густеет и организуется в небольшой локальный смерч. Он ждет, что теперь Ритка поцелует его. Когда Ритка это делает, – быстро, неловко, стараясь не чмокнуть ненароком, – именно в тот момент, когда ее губы касаются его щеки (удар и общее сотрясение, как будто поцеловала оголенный провод), он еле слышным шепотом, прямо в ухо, едва ли не касаясь мочки языком, многозначительно и длинно называет Ритку по имени. А Ритка как раз относится к той категории дам, которая от умелого шепота в ухо легко может потерять сознание. Еще секунда – и он отпускает ее… Никто ничего не заметил. Не успели.

…А на Ритку обрушивается холодный, выхолощенный свет реальности, и откуда-то из глубины, с нижних уровней психики, всплывает отчаянное желание немедленно вернуться в теплую темноту и несвободу хмельной этой близости, подчиниться, раствориться… Ритка еще некоторое время вибрирует конечностями и хрипит при попытке говорить. Он – еще некоторое время не смягчает появившегося во время поцелуя жестокого выражения лица, смотрит на Ритку в упор, зрачки его вытянуты вертикальным ромбом, как у кошки в темноте, и Ритка почти слышит победный тигриный рык. Потом на лицо медленно наползает чуть «сделанная» улыбка, черты лица смягчаются и… ну кто бы мог подумать, а?! Такое! – о приличном и благопристойном джентльмене??! Женский роман прямо. Полная туфта.

Счастье, что по исчезновении из поля зрения персонаж быстро забывается, и – «до следующего полнолуния Ивана не потревожит никто…»3636
  М. Булгаков, М&М.


[Закрыть], так думала Ритка…

XVI

– А напрасно, воинство, она так думала. Напрасно. И напрасно преступники почивали на лаврах. Наши наивные махинаторы были слишком неумелы, слишком механистичны, чтобы задавить в подопечной женщину. Не тот это был характер, да…

XVII

К весне восемьдесят девятого московские планы оформились в нечто определенное. Нужно было улаживать питерские дела. С девяностого года Даню ждало сказочное место в столице, и почти сразу – серьезная зарубежная командировка.

А Ритке в это время стал сниться каждую ночь навязчивый холодный сон. Кошмарный, но не страшный. Ни страха, ни тревоги. Ущелье, засыпанное снежной лавиной. Ритка в толпе беженцев бредет по неверной поверхности снега, вверх, в гору, к надежным твердым склонам. Под людьми, в толще – город…

Ритка босая, в каком-то темном халатике, расхристанная. Холодно. Не мучительно холодно, а… отрезвляюще. Холоднее, когда Ритка ступает в воду, под которой подтаявший лед. Иногда приходится, если вокруг дороги скалы, и не обойти. Некоторые проваливаются под лед и тонут.

Снежная дорога тоже непрочна, в ней вскипают какие-то остаточные водовороты, поглощающие людей. Справа от Ритки вдруг резко заворачивается смерч в толще снежного покрова, она еле успевает отшатнуться: открывается круглая воронка, в ней виден шпиль какого-то здания, смерч увлекает туда соседку справа, она кричит и проваливается куда-то под шпиль, воронка закрывается. Ритка понимает, что с соседкой – все…

Снежная дорога приобретает необычную крутизну, и Ритке начинает казаться, что под ее босой ногой не только снег. Впереди еще более крутой подъем, и вдруг… с него падает снежное одеяло, и Ритка понимает, что это колоссальная голова монумента какому-то вождю, не то Ленину, не то Марксу. Ритка стоит на его мраморном ухе.

Ритка вспоминает во сне читанное наяву, и удивленно думает: «Господи, да это же невоплощенный сталинский Дворец Советов!… Какая же колоссальная глубина там, подо мной…»

Звенит будильник.

XVIII

…Со Смирновскими все эти годы пытались они дружить домами, но как-то не очень заладилось. С двух сторон сильно ревновали: и Светлана, и Даня. Ритке казалось это тогда смешным с его стороны… Единственное, в чем Рита с мужем не могла не согласиться: Рита с Димой совершенно не могли разговаривать «на четверых». Как только они – в любом обществе – встречались, между ними разворачивался оживленный и совершенно не понятный окружающим диалог, словно они говорили не по русски, а по-китайски: какие-то интонационные шутки, намеки, обрывки цитат, брошенные вскользь бессмысленные слова, резко меняющие направление разговора… Мало приятного для спутников. Впрочем, бывали семьями друг у друга иногда. Но чаще Димка просто выбирал, когда и у него, и у Ритки было свободное утро, и приезжал до работы. Светлане уже не сообщал: она вовсю закручивала гайки. Димка работал в системе образования, вечно имел то там, то сям разных очередных влюбленных в него девушек, супруга это очень четко вынюхивала, и – пресекала изо всех сил. Все равно не уберегла, но о том не знала.

Да, так вот, он приезжал по утрам, садился на кухне и смотрел, как Ритка готовит мужу суп. При личных встречах у них плохо получалось разговаривать, что-то мешало, не понятно, что. По телефону как-то ловчее было. Посидев так часика два-три, вставали, и Димка провожал Риту на работу. Она брала его под руку, как всегда, и их шаги – память тела самая долговечная – привычно ложились в единый, много лет назад сладившийся ритм…

Осенью восемьдесят девятого Даня чуть ли не каждую неделю мотался в Москву, готовил там плацдарм; а возвращаясь домой, занимался контейнером и прочими барахольными сложностями. В этом закруте ссорились Рита с Даней уже очень серьезно. Пружина, запрятанная в Ритке, распрямилась, и Даня перестал контролировать ситуацию. Впрочем, это только одно из возможных объяснений происходившего тогда. Когда люди так отчаянно ругаются, не бывает одной причины, всегда целый комплекс.

А венчало этот комплекс то обстоятельство, что Даня не хотел детей. То есть, теоретически, возможно, и да. Но он категорически не хотел, чтобы Рита рожала. Тут его понять, конечно, можно, тем более, что Даня часто убеждал жену: скоро они окажутся в Москве, на гораздо более высокой ступени социальной лестницы, где рядом будет вся необходимая медицина, а может быть, вообще уже в какой-нибудь европейской стране, куда Дане обещали командировку, и квалифицированная медицинская помощь тогда будет гораздо доступнее. Ритка теоретически с ним была согласна. Но что-то у нее внутри просто бушевало и заходилось в протесте…

Как-то раз в октябре, утром «после склоки», приехал в гости Дима Смирновский. Рита с Даней практически превратили тогда свою квартиру в склад багажа, а жили у ритиных родителей, так что сидели в гостиной, за стеной полный дом народу, все прилично и степенно. И вспоминали какую-то студенческую ерунду, поездку какую-то.

Дима говорит:

– Это было двадцатого.

А Рита говорит:

– Нет, это двадцать второго было.

– Нет, двадцатого, я точно помню.

– Посмотрите-ка! Он помнит! – отвязалась на него Рита. – Что ты вообще можешь помнить?! Двадцать второго это было. Мужики никогда ничего не помнят, а уж тем более ты.

– Не помнят?… – вдруг со странной интонацией проговорил он. – Значит, не помнят… Дай-ка левую руку.

Рита удивилась. Протянула ему руку – ладонью вниз. Димка взял ее одной рукой за запястье, а палец другой завел вниз, под ладонь.

– Вот здесь, – сказал он, остановив палец в некой точке, – у тебя родинка, – и развернул руку к Рите ладонью так, чтобы стало видно, куда он показал.

Там, в самом деле, была родинка. Родинка в самом деле была именно там…

В течение полных двух минут в комнате было совершенно тихо и бездвижно. Ритке показалось, что это впервые, после памятного летнего леса в восемьдесят пятом, они с Димкой посмотрели друг другу в глаза… То, что моментально наплыло и сковало их в какую-то ледяную скульптурную группу, было ужасно и разрушительно, но – уже существовало, и уже владело ими безраздельно…

И Ритка, как реалист и честный человек, вынуждена была признать существующее.

Она отняла руку, и, не отводя взгляд, просто и внятно сказала:

– Смирновский. Я хочу с тобой переспать.

Чуть было не добавила: наконец.

Димка заерзал, покраснел и опустил глаза.

– …Если бы… если бы я сказал, что не хочу этого… Это была бы неправда, – собравшись с духом, твердо закончил он. – И давно. Давно. Всегда…