Читать книгу "Все дело в попугае"

XV

– Нужно просто убрать ребенка. Ребенка нужно убрать, и все дела, не выдумывай, Жемчужное. А если она сопротивляется, так сама виновата.

– Ребенка! Не! Дам!!!

– Кто это сказал?… Это ты сказало, Жемчужное?

– Это я сказала!!!

– Ох ты ж… Она нас слышит… Ну теперь все. Выбора не остается.

– У кого это не остается?? У меня, Серебряное, все остается. И я больше не могу!

– Не можешь – отвали. Я убираю агента со всем ее… содержимым.

– Нет, не убираешь.

– Нет, убираю. Подеремся?

XVI

Досюда было ничто.

Дальше мир был: желто-белый огонь. И куб. Это был куб, и в середине куба острое перо, втыкающееся в ложбинку между пальцами. Чьи были пальцы?

Ладонь лежала на… Ладонью вниз, но внизу ничего не было. Куб желто-белого ослепительного огня. Может быть, света. Но он был – жар. Он был раскален… Он охватывал жаром. Кого?… Кто это чувствует?

Дальше появилось отчаяние. Что-то нетелесно болело и металось внутри куба, внутри ладони. Что-то хотело понять окружающее.

Всплыло слово «шизофрения», и тут же смешалось со словом «наркотики». Что-то хотело закричать. Что-то понимало, что такое «кричать», но желание ни к чему не привело. Что-то знало, что ему должны помочь вырваться. Что-то сердилось, потому что ему не помогали.

Прошло длинное желто-белое время. Желтизна и белизна как будто начали меркнуть. Но тонкое перо снова ударило руку. Внутри куба, и в душе чего-то, что-то отчаянно закричало: «Нет!!!» Не помогло. Раскаленный куб вернулся. Спустя вечность жара и ужаса отчаяние стало сопровождаться образами.

Раскаленная скала. Огромная высота. Вина. Образ человека. Образ имени. Что к чему относится? Куски сознания плавились в жару и не могли сосредоточиться. Возникло имя: Оскар Нимейер7676
  Виднейший латиноамериканский архитектор 20 века. Никакого отношения к нашей истории не имеет, и появился в ритином кошмаре совершенно случайно.


[Закрыть]. Очень отчетливо что-то знало, что сын этого человека упал со скалы в трехсотметровую пропасть и рассыпался на элементарные частицы. Но осталась кисть руки.

Тускнело желто-белое прошлое. Кисть руки сына Оскара Нимейера была отцом моего ребенка. Так началось «Я». У меня стал пол. У меня стала вина. Был человек, у него было тонкое мрачное лицо в спиральных проволочных усах. Я не могла его разглядеть. Он должен был быть отцом моего ребенка. Но стала кисть руки шестнадцатилетнего сына Оскара Нимейера, распавшегося на элементарные частицы на дне бездонной бледно-огненной пропасти. Меня мучило это. Или что-то другое. Меня очень сильно что-то мучило…

XVII

Донесение

от надзирающей архангельской сущности Пятого Оппозита Малой Медведицы

(Н. А. Х. С. 5О – М. М.)

в Шаровое Скопление, отдел Пригляда

Настоящим сообщаю, что под небесами тэта-далет вверенного мне оппозита прослушивается шум конфликта межсущностного уровня. Вовлечен кто-то из Н. А. С. (Неопределимых Ангельских Сущностей), в количестве более одной, а также материальная сущность типа «человек», наделенная тонами недопустимой энергетики. Вынуждено рапортовать, что Человек пытается неопосредованно конфликтовать с Ангелами. Вынуждено также отметить, что Ангельские Сущности вступили в конфликт между собой. Прошу экстренно вмешаться и принять меры.

XVIII

Потом огонь раздвинулся, и из него появилась планета пожаров. Это был жуткий одноповерхностный мир, разделенный матовой стеной Мебиуса7777
  Лента Мебиуса – простейшая односторонняя поверхность. Реминисценции «стены Мебиуса», разделяющей мир, связаны с рассказом А. Кларка «Стена Мрака».


[Закрыть]. Мир горел пожарами среди космической тьмы. Им овладели сверхлюди. Эти существа были похожи на несколько сросшихся вместе синекожих безликих людей каждое. Они насиловали и убивали женщин. Я была изнасилована существом из девяти тел. Люди были их вещами. Я была их вещью. Вещи тосковали в своей вещности…

Мелькнула русская тройка с колокольчиком, оранжевый листопад и душещипательный ностальгический гитарист.

…Женский пол сохранился во мне. В этом я осталась уверена. Остальное как-то размылось. Многотелесные «гекатонхейры»7878
  В древнегреческой мифологии – сторукие пятидесятиголовые великаны.


[Закрыть] вдруг одновременно стали подводными крысами, которые в мертвенном свете газовых ламп оккупировали затопленный черной водой Петербург. В глубинах черной воды они ели детей, которых им жертвовала каждая добропорядочная семья. Долго, долго я прожила в этом мире вечной ночи. Крысы шарили по черным каналам, мальчишки падали в воду и исчезали навсегда. Я была уже старухой, прикованной к постели, но у меня было несколько внуков. Их родители спорили, кого отдать, когда одна из двух сестренок-близняшек, лет семнадцати, вызвалась сама. Мука и ужас раздирали на части мое сердце. Второй близняшке было обещано, что благодаря самопожертвованию сестры она получит массу социальных благ. Сам девятиголовый крыс-предводитель публично растерзал девочку, и в свете десятков газовых ламп черная вода стала багровой. Чудовище чавкало и сладострастно стонало. Родители жертвы остались довольны выигранными выгодами. Мой ужас и горе рвались наружу, во мне пела какая-то музыка, скакали стройные кони, звучали величественные слова о силе настоящей материнской любви… Что ничто, ничто на свете не может заставить женщину отдать смерти ребенка, пока она сама жива…

XIX

– Не-ет!!! …убери от нее длани… убери… не дам!!!…

– …ты тупое какое-то… тупое… Если узнают – это же конец карьере… не понимаешь?

– Пошло ты в Плеяды со своей карьерой!!! … Оставь девчонку в покое!!!…

– Девчонку, смотри-ка ты… Которую из девчонок, ты, экскремент моллюска?

– Обеих оставь!!!… Вон! Пошло! от них!… бесполезное ископаемое!!!…

– Да не ори ты на всю галактику, засыпемся же…

Огненный туман с протуберанцами.

Концептуальный раскат грома.

– Тета-далет в пятом оппозите эм-эм! Что?!… У вас?!… Происходит?!

– Уже… Ну и слава Гендиректору… Надоела конспирация…

Раскат грома.

– Тета-далет, что это за… Вам что, нимбы жмут?!! … Ну-ка, дайте разобраться…

XX

…Потом я была повешена вверх ногами в мешке, это было приятно. Это было первое относительно приятное ощущение. И тогда же впервые появились Крылья.

Я знала впоследствии всегда, что Крылья прячутся в самых неожиданных местах. На этот раз они оказались в мешке. Стоило мне взять их, и я тут же взлетела сквозь потолок в верхний мир. В верхнем мире был огромный серый зал с большими квадратными окнами. По залу ходили женщины в белых халатах, и весь он был заставлен кроватями. Моя кровать стояла возле огромного окна, застекленного белым молочным стеклом. Еще в зале были квадратные колонны. Попав сюда впервые – из мешка – я решила, что проснулась и нахожусь в больнице. Мне казалось, что я могу открывать и закрывать глаза. Тела своего я не видела, но прямо перед глазами у меня проходила толстая гофрированная труба, обнимавшая меня, словно испанский воротник. Первым делом я попыталась встать. Тела я не чувствовала, и ничто в нем даже не пошевелилось. Никто ко мне не подходил, в зале было скучно и тихо, но лучше, чем в нижних мирах. Однако нижний мир засасывал, и долго пробыть в сером зале никогда не удавалось. Я закрывала глаза и проваливалась сквозь пол вниз.

Я жила на Земле, ставшей огромной фабрикой инопланетян, где все движения делались людьми в ритм, по звуку частого метронома. Жизнь моя здесь текла в унизительном забвении. Я была древней лесной старухой, лежавшей, как всегда в этих мирах, вперед ногами на топчане, и я ненавидела метроном. Мой муж женился на одной из моих внучек. Он садился иногда на мое ложе ко мне спиной, я не могла заговорить с ним. Но это все равно был праздник. Иногда он смотрел на меня растерянно, словно что-то пытался вспомнить. Когда-то мы любили друг друга. Но я века провела в избушке, я одеревенела. Все забыли, что я когда-то была живой. На моем теле одеревенели зародыши неродившегося моего ребенка и еще трех или четырех его неродившихся потомков. В мозгу у меня звучала протяжная мелодия, которой иногда удавалось заглушить проклятый метроном. У меня снова были две внучки, и обе ненавидели меня.

В похожем мире, только покрытом белым кафелем, я жила обезьяной. Я пыталась яростно доказать кому-то, что разумна. Меня наказывали, привязывая в позе, когда голова с плечами и одна рука болтались бессильно, свешиваясь с поверхности ложа вниз. Отчаянию моему не было предела. Боль и унижение. Рвущиеся наружу слова о моей полноценности. В том мире окружающие считали мою речь чем-то вроде бормотания попугая. Табличка возле моего вольера называла меня по-имени: Марго. Это имя мне что-то напоминало. Я верила, что оно мое.

Был забавный мир, где я была старой дачей. Тут меня очень больно били и топтали, но в конце дача неизменно ехала в театр с блестящими турникетами. Одновременно я становилась парализованной оперной певицей, прибывающей на свой бенефис. Втроем. Были еще две дачи, и мы беседовали подолгу.

Редко, но появлялся мир подземной темницы. В ней меня поднимали в специальных зажимах и подвешивали косо в ярком свете прожекторов. Я попала в темницу, потому что оказалась последней в мировой логической цепи. Каждый в мире уже сказал, что не хочет войны и кровопролития. Я осталась последней. Если я скажу, что желаю войны, – разразится ужасная война, если же скажу, как все, что не желаю этого, логическая цепь приведет мировой разум к полному парадоксу, и наступит конец света. Задача моих тюремщиков сводилась к тому, чтобы не дать мне, ни в коем случае, высказать любое из этих двух мнений. Но на всякий случай они готовились к войне, и копили огромные огурцы на деревянных книжных полках.

Живала я в ужасном мире костров у Смольного. И в нем я была неподвижна и нема, но здесь меня считали проституткой. Конные комиссары вскидывали меня на седло, меня сильно били две другие проститутки, какой-то человек вез меня куда-то на заднем сиденье лимузина, и перед этим мне чем-то смазывали задний проход. Унижение было мучительно, зато жестокие побои почему-то казались приятными. Побои всегда происходили по одной схеме: меня клали на один бок, и сильно прижимали лицом к каким-то металлическим прутьям, а затем резко били по спине. Ощущение тела, перекатывающегося на один бок, было каким-то особенно физически сильным, приятным, головокружительным. Казалось, что я лечу головой вниз. При этом бездвижность и безволие были полными, и когда холодный металл все сильнее вжимался в мое лицо, я могла лишь думать: «Куда же сильнее?? Зачем же еще сильнее?!»

Появлялся мир знакомого лица со спиральными усами из металлической проволоки. Мне не нравились эти усы, казалось, они были несимметричны и тяжеловесны. Человек говорил, в том числе, он сказал:

– Если ты меня слышишь, моргни!

Моргнуть не получалось. Казалось, что стекло покрыло меня как картину, упакованную в раму. Я смотрела и смотрела на это знакомое лицо, я надеялась, что человек заметит мой внутренний крик. Потом мои глаза закрылись, и пришел следующий мир.

XXI

Огненный туман с протуберанцами.

– … таким образом, подсудимым вменяется в вину:

 
Использование человеческого существа без лицензии при прямом запрете – статья 16 пункт Б,
Причинение вреда человеческому существу на физическом уровне – статья 51 пункт А,
Причинение вреда человеческому существу на кармическом уровне – статья 51 пункт В,
Допущение осознанного контакта и конфликта с человеческим существом – статья 334 пункты А и В,
Использование живого без лицензии – статья 76 пункт Е,
Перерасход энерголимитов и его сокрытие – статья 447 пункты А и Г,
Преступный сговор двух и более из Н. А. С. – статья 22 пункт А,
Неспособность соблюсти этот сговор до конца и прямой конфликт внутри преступной группы – статья 23 пункты Д и Е…
 

Раскат грома.

– Достаточно. Что вы можете сказать в свое оправдание? Пожалуйста, по очереди…

XXII

…Спустя многие эпохи мое ложе оказалось где-то вверху довольно обширного амфитеатра, где сновали две медсестры-внучки в зеленом. Одна из них ненавидела меня особенно сильно, потому что она – это я. Странность этого факта заставляла меня вглядываться пристально в ее лицо, оно мне ничего не напоминало, ее имя бывало Валя или Галя, а иногда Света, и это тоже ничего не значило. И тем не менее, мне было твердо известно, что она – это я. Не я – это она, ни в коем случае! Она – это я. Медсестры звали врачей, врачи жалели меня, как жалеют зверей. Я была для них животным, объектом с телом человека, но без разума. Они любили при мне рассуждать об этом. Моя немота не позволяла мне возразить. Сестры, подлые сестры, они-то знали, что я разумна, они смеялись над моими чувствами, когда врачи уходили, они подходили ко мне с иглами, и что-то издевательски мне говорили. Мои внутренние органы были сделаны из бечевки и намотаны мотками разной формы на поверхность живота. Хвостики бечевки врачи подрезали ножницами, это было больно, я вздрагивала, медсестры зло кричали на меня.

В промежутках между мирами мне удавалось при помощи крыльев взлететь в скучный серый зал. Шло время. Однажды в сером зале за молочным стеклом возник голос, который показался мне знакомым. Голос сказал, что со мной говорит моя Мать. Я мучительно всматривалась в молочное стекло, мне казалось, что я вижу силуэт женской головы с аккуратно уложенной прической. Голос позвал меня проснуться. Я не смогла ответить ему и вновь на многие годы провалилась вниз.

Теперь я надеялась, что у меня есть мать. Внизу, среди остывающих с течением времени миров, появился прохладный квадратный остров в тихом озере. Странные павильоны плетеного камня на острове были увиты грустной серой зеленью. В этом мире я ходила – ходила вокруг острова по грудь в воде, и без конца резала ноги какой-то острой донной травой. Иногда на острове появлялась женщина. Ее облик был мне незнаком. Она говорила, что она и есть моя Мать, что в поисках меня изменила лицо, изменила голос. Иногда я верила ей, и она обнимала меня холодными, похожими на водоросли руками…

В мире луны и сосен на террасе пансионата все родители на свете готовили праздник для детей. Им нужно было сделать что-то из ваты и спеть песенку, простую, знакомую песенку из четырех строчек. Но на террасе были те, кто сделал детям что-то плохое, и их тут лечат от вины перед детьми. У них никогда не будет своих детей. И я виновата в чем-то, но я так хочу загладить вину! И здесь тоже появлялись две сестры, мои внучки, но теперь я не была уверена, что они меня ненавидят. «Почему бы тебе не думать наоборот?» – посоветовал мне кто-то. На этой террасе мне однажды дали пожевать что-то, от чего восхитительная влага хлынула в рот, но быстро иссякла. Я все ждала, что это повторится. Но когда ко мне наклонялась женщина, что-то жгучее и болезненное текло в нос, а влага не появлялась. Теперь, когда нужно было порадовать всех детей, она снова пришла ко мне, и сказала: «Ритик, постарайся!» – и снова боль пришла через нос. «Ритик» – это мое имя, я точно это поняла. Она сказала так потому, что не все для меня потеряно. Я должна петь детям их песенку изо всех сил, тогда, может быть, мне все простится, тогда, может быть, у меня еще будут дети. Я запрокидываю голову к луне, к соснам, к ночному небу. В груди у меня хрипит и булькает, коричневая жидкость выливается через рот и вливается обратно. «Я не могу больше,» – говорю я кому-то, – «у меня же плеврит!» – «Неважно, ты обязана!» – возражают мне. Продираясь сквозь хрипы, слыша мучительный скрип и треск собственного голоса, я пою, и пою, и пою снова и снова простенький стишок, а сосны качаются надо мной…

Миры становились все холоднее. Был мир проводов в армию Отца. В нем не было персонажа-Отца, не было ни одного конкретного лица, была только нескончаемая цыганская пляска, бесконечное кружение юбки над подмерзающим мокрым сеном, в канавах, среди качающихся желтеющих крон, бесконечная тоскливая песня уходящего лета, неясная ассоциация с чем-то польским, потом снег, смертельно опасные места на лыжне, похожие на желтоватые хрящевые суставы, где погибали непременно молодые девушки, печальное и нескончаемое ожидание весны. Странность моего участия – невозможного по возрасту – в проводах в армию Отца – заставляла меня пытаться вспомнить какие-то даты; это породило доминанту цифры «6».

Затем в замерзающем этом мире я взлетала к небесам в сиреневом морозном вечере, и промерзала насквозь, превращаясь медленно в ледышку; при этом понимая, что я – врач-эпидемиолог, и спасаю тем самым от опасных болезней малолетних детей далекого сибирского края.

Потом приходила весна, и с ней весенний шум. Мою голову прятали от этого шума, от ритма, от метронома, от весеннего пробуждения. Я видела лишь черноту, а тело мое вращалось вокруг неподвижной головы в развязном бесчувственном мире шума. Странные образы, лишенные привычных контуров и ассоциаций, вставали за звуками в моем сознании: блуждания на ходулях по болотам, прыжки кентавров, еще что-то, чего нельзя описать…

Еще был мир холодного балтийского ветра. Я в неясной роли неподвижна на чердаке елагина дворца, а внизу, на ступенях крыльца, царских кровей мичмана императорского флота соблазняют фрейлин. От короткого романа на ветру вместо нормальных детей уже через месяц появлялись цыплята, быстро выраставшие в таких же мичманов, и больше ни на что они не годились. В этом мире было холодно, но зато в нем было с кем пообщаться: еще два неподвижных, но разумных объекта мужского рода скрашивали мое одиночество у чердачного окна. Здесь часто попадались Крылья…

XXIII

Огненный туман с протуберанцами.

Раскаты грома.

– Жемчужное? Что вы можете сказать в свое оправдание? Это последняя возможность.

– Васвышблистательство, я этого не хотело!!! Я старалось смягчить… Я пыталось не допустить последних роковых событий.

– Да, мы в курсе. Это все?

– Я… Васвышблистательство… Мне было ее жалко.

– «Жалко»?…

– Да… Я… Хорошо, я скажу. Я оставило ей лазейку. С самого начала…

– «Лазейку»? … Жемчужное, вы совершенно… Гхм… Хм… Очеловечились. Нам даже сложно вас понимать. Что вы имеете в виду?

– Талисман передачи счастья. Он… Я надеюсь, что его воздействие… В общем…

– Ах вон что!!! А я-то думаю: откуда у девицы такие экстраординарные… Жемчужное, ну это вредительство!!!

– Серебряное, вам слова никто не давал.

– Как ты это сделало, что я не заметило?! Что ты лыбишься, противное?!

– Серебряное, не говорите глупости. Мы улыбаться не умеем. Или?… Хм…

XXIV

Годы шли, миры менялись, повторялись, мучили, надоедали. Приходили новые. Под цоканье тихой электронной музыки, под многозначительный инфрашум, наползал на город, скрещивался с местной рекой, принося желтое теплое наводнение, подводный поезд-паром с пассажиром Володей Ульяновым на борту. Сотни володь ульяновых ныряли в желтые разлившиеся воды и плавали, отфыркиваясь. Меня же всегда отделяло от желанной воды стекло. Куда я ни шла, как ни старалась пробиться к воде, вода оставалась для меня недосягаемой.

Мир поезда был мал и плохо освещен одинокой белой лампой дневного света. Она то вспыхивала, то гасла, я лежала вперед ногами в железном вагоне, занимая его весь. Передо мной находился велосипед-тренажер, и на него все время садились по двое и по трое, но мой Брат почему-то нет. Справа в вагонном окне – голубенькая занавеска. Грохот. На перегонах между станциями лампа гаснет, и я засыпаю.

На специальной лежанке я была… был… псом в режущем лицо синтетическом наморднике. Я очень хотел пить. В открытую дверь, через изножье лежанки, я видел ярко освещенную комнату и множество хозяев в шелковых рубашках. Кое-где лежали на специальных лежанках другие псы. Кто-то уговаривал главного хозяина дать мне пить, но главный хозяин, даже подойдя и потрепав меня по загривку, все же пить мне не дал. Воду я должен был заслужить на охоте. Один старый пес не заслужил чего-то на охоте, и теперь лежал подо мной на моей лежанке и переживал. Я очень долго ждал охоты. Она началась. Другие псы, которые оказались не псами, падали в желтоватую пузырчатую воду огромного кубического пруда с деревянным дном, и превращались в гигантских, тонких, богатых на ажурные конструкции и перепонки, насекомых, которые одновременно были маленькими домиками, и немного – парашютами. Дом, где я был, весь превратился в такую одну огромную конструкцию, но где-то возле меня ее не пропитывала вода. Как всегда, вода не достигала меня, и хотя я знал, что оказаться в воде – смертельно для меня, я стремился к этому.

После этих поразительных событий пес меня не исчез, он лишь превратился в лебедь. Мне-Лебеди стягивало лицо изысканное украшение из тонкой острой лески, которое причиняло сильную боль. Я сновала по помещениям и фургонам, в которых горели странные бледные лампы: зеленоватые, розоватые, бело-серебристые; я-лебедь достигала их и собирала, хотя и не трогала с места; кто-то сильный догонял меня и собирался мешать мне. Однажды ему это удалось, и я-лебедь, с острой леской на лице, много дней провела в земле, засыпанная тяжелыми колючими камнями. Камни заваливали ноги, увлекали их вниз, в чрево земли. Я боялась, что ноги расстанутся со мной. Рядом со мной закопали человека Володю мужского рода. Ужасные чувства обуревали меня, когда я безуспешно пыталась пошевелить рукой, погребенной под толщей камней. Но кто-то из тех, кто ходил по поверхности, знал и сказал нам, что нам полезно так полежать. Я-лебедь мечтала сорвать с лица ненавистный режущий ус, но что-то всегда мешало моим рукам – они никогда не могли дотянуться до лица…

На огромной американской площади пять гигантских производственных зданий, и одно из них смыкает надо мной свои своды. Бесконечные лебедки, под сводящий с ума ритм (метроном! как же я ненавижу этот метроном!), кружатся и движутся над моей мучительно запрокинутой головой. Только Сабина может мне помочь. Сабина-Раз и Сабина-Два соревнуются под металлическими сводами, я их не вижу, я вижу только, как огромные железные конструкции крутятся и сшибаются друг с другом, сходятся и расходятся колоссальные потолки… И вот, наконец, сверху по спирали сползает огромный водяной поезд-змей-бычий цепень, он несет с собой дождь! Я вижу его, я сижу в нем… И снова между мной и дождем стекло, и благодатная влага недосягаема для меня…

Мир человека с алюминиевыми усами снова что-то говорит мне. Мне нужно услышать его…

– У тебя есть ребенок. Он здесь, недалеко. Ты понимаешь, что это значит?!

Значит, какой-то ребенок не одеревенел. Но разве дети рождаются «недалеко»?… Что значит «ребенок»? У него нет пола? Он не мальчик и не девочка?…