Читать книгу "Все дело в попугае"

X

– А чтуо, на земле туоже вуодятся куозлы?

– Что значит «тоже»? Тут их полно, и большинство на ногах, а не на копытах.

– На планете гептарукуов куозлы туоже на нуогах. Туолькуо на трех. И пуоют… Ах, какую райскую песнь пуоют куозлы на закате!

– А слоны… То есть, слуоны… у вас там, случайно, не летают?

– Чтуо такуое «слуоны»?

– Это такие нелетающие животные. С хоботом.

– Не путайте меня. Пуочему пуодуопечная выбрала куозла? Ваши куозлы хруомуосуомнуо суовместимы с людьми?

– Фууу, я устало. 515-ультрамарин, она не выбрала козла…

– Не козла, а быка!… Слушать надо внимательно!

– 32-индиго, я, честное ангельское, вас удалю. …Козлы хромосомно не совместимы с людьми…

– Ну да, не совместимы… Женщин послушаешь – у каждой второй муж козел…

– … Это местный обсценный фольклор, я вам лучше потом все объясню…

– Да вы туолькуо все уобещаете…

XI

Миша сорвался на исходе второго месяца. Был синий вечер, до краю налившийся в чашу московского двора, и утыканный желтыми лунами фонарей. В свете этих фонарей под злым ветром качался черный тополь с верхушкой, сломанной во время памятных снегопадов их первой зимы. В старом здании института щедро топили, и Михаил Николаевич засиделся в тепле над новой рукописью, как с ним часто случалось теперь. В восьмом часу поднялся и вышел в темный безлюдный коридор, чтобы достичь кухоньки и сделать себе чашку кофе. Рита обычно уходила раньше, ускальзывала не прощаясь, или заходила попрощаться, но не одна. Тем большим сюрпризом оказалась для Михаила Николаевича замеченная им полоска света из-под двери ее рабочего кабинета.

Он замер, прислонившись к дверному косяку, и стоял так минут пять, пытаясь расслышать дыхание на фоне редкого шелеста листаемых страниц. Потом послышался звук отодвигаемого стула…

Когда дверь толкнули изнутри, выпустив в коридор полоску оранжевого света из-под настольного абажура, Миша мягко принял ее на себя, бесшумно попятившись, и напрягся, словно убийца, поджидающий жертву с занесенным топором за плечом… Рита сделала шаг в теплый оранжевый свет, недостаточно сильный, чтобы осветить рыжину ее волос, и поэтому неожиданно потемневшая мастью. Она держала в руках какой-то печатный лист, чуть близоруко к нему наклонясь, волосы упали на грудь, открыв молочную шею, показавшуюся Мише – одновременно – невероятно беззащитной, болезненно сияющей и притягательно вкусной…

Тогда он схватил ее, целясь зубами в эту самую шею, и достигнув цели, едва сдержал челюстной спазм. Миша прижимал ее к себе так, словно хотел уничтожить каждый микрон разделяющего их расстояния, убить этот микрон, искоренить и растоптать, и все время старался закрывать ей рот – плечами, руками, собственным ртом, – чтобы только не дать ей заговорить. Михаил Николаевич боялся секунды, когда она заговорит. Он знал, что не сможет ослушаться, если она прикажет отпустить ее. И только спустя несколько минут Миша понял, что она молчит сама по себе, просто молчит, ничего не делает, не сопротивляется, не обнимает его в ответ… Молчит и закрыла глаза, словно заснула. В тот день Мише было достаточно уже этого. Он подхватил ее на руки и понес к себе, к дивану у окна…

Пока Миши не было, ветер распахнул в кабинете плохо закрытую форточку и задул край шторы на боковой валик дивана. На этот кусочек шторы безвольно упала ритина голова, и Михаил Николаевич еще мимолетно удивился, как красиво смотрится в полумраке рыжее на темно-синем. Мимолетно, потому что Миша не дал ему ни секунды лишнего времени: он уже рвал пуговицы строгой рабочей блузки. Михаил Николаевич удивленно смотрел на мишины трясущиеся руки: он знал эту женщину пять лет, он спал с ней много сотен раз, он мог читать ее тело вслепую, как книжку на брайле, – и он боялся сейчас не успеть, словно на первом вожделенном свидании…

Рита по-прежнему молчала, расслабленно повиновалась мишиной жадности. Миша даже не слышал ее дыхания: мешал стук собственного сердца. Можно было подумать, что она без сознания, если бы в секунду, когда взвизгнула молния на мишиных джинсах, она однократно не открыла глаза. «Море волнуется раз!» – в этот миг воздвиглась красивая, совершенно неподвижная скульптурная композиция, почти Роден. В темных зрачках отразилась слабой искрой настольная лампа, Рита повела головой, губы дрогнули, словно хотели сложиться в усмешку, но не сложились. Она приняла жаркий мишин взор, потушила его где-то в глубине глаз, и медленно опустила ресницы.

Он понял это как разрешение, и даже застонал преждевременно – не от желания и не от наслаждения, и даже не от счастья взаимности, а от дикого восторга при мысли о победе над тем, вторым, с бритым затылком, у которого он отобрал назад свою женщину. Он двигался в этой любви, словно бил ему морду, – на! На! И еще раз! Вот тебе по зубам! Каждый страстный вздох, который спящая красавица все же не могла сдержать, казался ему приветствием Гиневры Ланселоту6969
  Ланселот – возлюбленный королевы Гиневры, жены легендарного короля Артура.


[Закрыть] в жанре «Спартак-Чемпион». Где-то на периферии мишиного воображения катался в корчах и визжал огромный тупорылый десантник, избиваемый необычной призрачной частью тела. Вот его лицо залилось кровью… вот он выплюнул зуб… Миша знал наверняка, что с последним ритиным стоном ненавистный соперник затихнет в кровавой луже с размозженной башкой. И, увидев каплю настоящей крови на закушенной губе, успел поймать этот вожделенный стон на взлете, когда он еще только рождался где-то глубоко в груди притворщицы, – и тут отпустил себя на свободу, выкрикнув, кажется, вслух: «Сдохни, сволочь!»

…Михаил Николаевич удивился, как стало тихо. Словно умолкла мощная симфоническая музыка. Он видел только рыжее на темно-синем возле самых своих глаз, и не чувствовал под собой ничего живого: ни вздоха, ни движения. Испугавшись внезапно до головокружения, Михаил Николаевич вскочил, резко отстранив от себя обеими руками рыжую голову, и не увидел в бледном лице никаких признаков жизни.

– Рита!!! – закричал он, затряс ее, опираясь о диванный валик, и, видимо, слишком сильно дернул покрывающую валик синюю штору. Где-то наверху раздался треск, и Рита открыла глаза. Они оба посмотрели вверх: прямо им на головы с трехметровой высоты падал металлический карниз. Казалось, что он падает очень медленно, но почему-то так же медленно стали слушаться Михаила Николаевича руки, и он совершенно ясно понял, что у него есть одна секунда на одно-единственное движение. Обдумать это движение он уже не успел: внутри него кто-то совершенно неизвестный заставил Михаила Николаевича протянуть обе руки ладонями вверх над ритиной головой.

А еще через мгновение оказалось, что левый, опасный, край карниза не долетит: он зацепился за какой-то забытый гвоздь в простенке. Карниз перекосился, грохнул правым концом оземь, Риту и Михаила Николаевича наполовину накрыло складками синей шторы, сверху запоздало посыпалась штукатурка, и все стихло.

И тогда Михаил Николаевич посмотрел на Риту.

Рита тоже успела сделать одно-единственное движение, рефлекторный жест защиты главного. Ее руки судорожно закрывали живот.

Миша все понял. Мир оледенел, и по этому ледяному миру шел, ухмыляясь, тупорылый бандит, утирая распальцовкой кровь с разбитого лица. Живой. Реальный. Победивший.

XII

– Когда пара разгильдяев заметила этот жест, на Небесе началась паника… Слушаю вас, 515-ультрамарин, воспарите.

– Васвышблистательствуо, нуо пуочему паника? Я бы сказалуо, чтуо этуо был лучший выхуод! Пуодуопечная слишкуом приблизилась к недуопустимуому знанию, и правильнуо ли я пуонимаю, что с руождением ребенка у нее исчезли бы все уосуобые спуосуобнуости? Разве не дуостатуочнуо ею пуопуользуовались? Лишили ее самуой вуозмуожнуости личнуогуо счастья… Хуотя бы уоставили материнствуо…

– Снижайтесь. Вы, конечно, правы. Только ведь алчность ненасытна, воинство. Универсальный проводник оказался встроен в энергетический баланс. Махинаторы привыкли полагаться на этот неистощимый способ экономить. Их карьера стремительно шла вверх, а нежелательные последствия им удавалось пока скрывать. Исчезновение подопечной в их активе сразу резко понизило бы их достижения. Более того, расход духэнергии сразу настолько резко бы вырос, что махинаторы справедливо полагали: центр мог направить контрольную комиссию. И тогда бы открылось все с самого начала…

– Но когда-нибудь это все равно произошло бы! Ведь люди не вечны…

– Это верно, 680-лимонное, но и среди Н. А. С. немного тех, кто умеет рассчитывать далеко вперед. Впоследствии на трибунале махинаторы сознавались, что надеялись, за отпущенные им несколько десятков лет, так подняться по карьерной лестнице, чтобы в итоге получить возможность с руководящих позиций навсегда скрыть свое преступление. Да, 228-фуксия, воспарите.

– Вашблистательство, означает ли все сказанное, что махинаторы решились на убийство ребенка?

– Они хотели этого. Тихо, воинство, прекратите шум! Они хотели и пытались это сделать. Но происходило нечто странное. Тонкие энергии внутри подопечной существовали теперь каким-то неизвестным способом… Казалось, она понимает, что ее хотят лишить ребенка. И словно окружила его – неясно, как это удалось обычному человеку! – со всех сторон собой так, что убить его можно было только, убив ее саму, а это никак не устраивало преступников.

– Видимо, она уже не была обычным человеком…

– Видимо, не была.

XIII

…Совершенно неожиданно, даже без предупреждения, Ритку посетила Ее Светлость Светлана Смирновская, прибывшая в Москву на какой-то семинар. Кто ей дал адрес, Ритка так и не выяснила. Кто-то видел Ритку в Питере, и теперь Ее Светлость интересовал только один вопрос: надо ли увозить мужа, неважно куда: в Израиль, в Штаты, в Антарктиду… Димка, оказывается, тосковал. Он, оказывается, даже рвался иногда в Москву. На этот вот семинар Ее Светлость с трудом мужа не выпустила.

– Светочка, вашей семье давно ничего не грозит, – охреневшая Ритка еле подобрала правильные выражения к случаю.

– Да? А что, нашла получше? – презрительно осведомилась визитерша.

«Господи, как же я завидую женщинам с предохранителями», – думала Ритка, закрывая за ней дверь. – «Которые прожили жизнь спокойно и гладко, и к тридцати пяти озабочены лишь похуданием, и танцуют по вечерам в кружке народных танцев. Которые долго выходили замуж, считают мужа лучшим мужчиной на свете, возможно, потому, что не с кем сравнивать особенно, родили пару-тройку детей, с которым сидят пенсионерки-бабушки, не переживали ни взлетов, ни падений, ни страстей, приносящих ощущение затяжного – в несколько месяцев – парашютного прыжка на галлюциногенах, ни безумия потерь, в котором душа горит, как еретик на костре инквизиции… Которые никогда особенно серьезно ничем не болели, и всерьез рассуждают о своей послегриппозной прошлогодней анемии, и боятся смерти, и счастливы нормальностью… Которые всех мужчин откладывают по одной оси, и поэтому застрахованы от походов налево – лучше мужа ж нету никого все равно, и у которых все от головы, и не мучают воспоминания, и не приходят призраки по ночам, которых иных уж нет, а те далече… Которые ощущают единство себя, много десятилетий живут как один и тот же человек, и не делят свою дорогу на «до» и «после» очередной войны за жизнь и разум, и не удивляются, глядя на свои старые фотографии, и не глушат стишками, или чем-то еще, сосущую тоску по себе-прежней, или по себе-прежн-им, имя им легион… Которые прошли поверху, по проложенной тропинке, по вешкам и размеченным кочкам, и счастливы, и не ведают, что снится полузахлебнувшемуся в трясине, и не мучаются любопытством, и не стремятся выскочить за флажки, и думают, что на самом деле живут.

Воистину, счастье существует только на проторенных дорогах.

…Ежедневно встречая Мишу, она удивлялась его непроницаемости. Можно сказать, она даже с некоторой обидой ждала срыва, и когда это, наконец, произошло, поняла, что сопротивляться и говорить гордые слова, как исходно планировалось, нет никакого желания. В конце концов, кто мог ей что запретить? Ритой подсознательно владело даже некое языческое суеверие: возможно, если все будет с Мишей теперь, когда она беременна, то этот ребенок станет как бы немного его…

…Сначала она не могла в это поверить. Потом не могла принять. Она слишком долго мечтала о ребенке, но – о мишином ребенке. Она даже помнила, еще когда у нее был Миша и только Миша, ей снились сны, что она беременна, и не уверена, что отец именно Миша. Это был кошмар, потому что если ребенок был не мишин, то явно следовало делать аборт, а если мишин, то как можно было даже подумать о таком?… Так она в ту пору это воспринимала. Теперь у нее был ребенок, и совершенно точно – не мишин ребенок. Не какой-то там случайный, дитя веселого ужина, а нормальный плод яркого ностальгического романа, от замечательного папы, который, возможно, очень любил бы его, если бы не привходящие обстоятельства… Она вдруг представила себе этого ребенка. Эту – потому что девочку. Черноглазую, как она сама, но светловолосую, как Вовочка. Четырехлетнюю девочку в клетчатом платьице.

И судорожно схватилась за живот.

Никогда. Ни за что. Никакими силами. Она родится, черт побери! Раз уж так повезло. Когда и надежды-то почти не осталось на что-нибудь хорошее в жизни. Она родится. Не отнимете!…

– Эй, вы! Серебряные-жемчужные сволочи на небесах или под землей, где вы там водитесь! … Не отнимете!!!!

XIV

Серебряный туман.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Не хочу, – сказала я.

– Тогда отправишься в преисподнюю.

– Интересно. И как она выглядит, твоя преисподняя?

– Она совершенно не моя. Это пекло. Тебя будут там жарить на глиняной сковородке.

– Аааа, так там погода, как в Сочи в августе?

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– А как? Я не умею, – сказала я. – Как именно нужно каяться? Есть какой-то общепринятый способ рыдания с флагелляцией7070
  В данном случае Рита имеет в виду самобичевание.


[Закрыть]?

– Это внешнее. Главное – ты должна осознать.

– «Сознаю свою вину, меру, степень, глубину. И прошу меня направить на текущую войну»7171
  Здесь и ниже Рита цитирует сказку в стихах Л. Филатова «Про Федота Стрельца» (далее: Л. Филатов, СпФС).


[Закрыть], – радостно продекламировала я.

– Что за чушь?! – рассердился ангел. – Какая еще война?! Прекрати паясничать, тебе за это светит вечное заточение!

– «Нет войны? Я все приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но: желательно в июле, и желательно в Крыму…»7272
  Л. Филатов, СпФС.


[Закрыть]!!!

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Почему это я должна? А если я не буду? – спросила я.

– Тогда сама понимаешь: попадешь в ад.

– Не попаду. У вас в аду места не хватит на таких, как я.

– Ад – это не место. Ад – это состояние. Знаешь, говорят: «впал в кому». И так же точно говорят: «попал в ад». Не покаешься – будет тебе сильно нехорошо.

– Это что, типа посмертной инвалидности?

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– В каких? – спросила я.

– Это тебе лучше знать.

– Жизнь вся состоит из грехов. Какие именно тебя интересуют?

– Все, какие вспомнишь.

– Ой, нет. Вот вспоминать я не буду. Если я начну вспоминать, каяться точно расхочется.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– С чего начать? – спросила я.

– С грехов смертных. Убийство. Но ты не убивала.

– Не убивала, – я подумала. – Но знаешь что? … Поставь все-таки галочку в этой графе.

– Почему??? – изумился ангел.

– Я очень жалею, что не убила кое-кого. Лично. Сама. Собственными руками. Разве это не то же самое?

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Каюсь, – сказала я.

– В чем конкретно каешься?

– В своих грехах, ну?

– Так не годится. Нужно по одному. С чувством, с толком, с расстановкой. И горько стыдиться. Чтобы волосы на голове шевелились от ужаса.

– Волосы? Да я и ушами-то шевелить не умею…

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Во всех? – спросила я.

– Ну… да. Во всех. В разумных пределах. Скажем, покаяться в чревоугодии не значит припомнить каждый конкретный обед, когда ты была невоздержанна. Достаточно покаяться концептуально.

– Ага. А как насчет прелюбодеяния?

– Эээээ… А что, их так же много?… – Ангел увидел мою ухмылку и застеснялся. – Ну, наверное, тоже можно… Концепуально.

– Отлично! Тогда почему бы просто не открыть мой дневник? Там все написано…

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Каюсь в своих грехах. Я и так в них каюсь с утра до ночи. Хреново у вас информация поставлена, – сказала я.

– Сквернословие – тоже грех, и большой. А тут еще и с богохульством.

– Ну правильно, не согрешишь – не покаешься. Так и работает эта машинка.

– К тебе это больше не относится. Выкладывай все, что осталось на душе, и наступит окончательный расчет.

– Тогда не буду каяться. Оставлю себе хоть последнюю порцию.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– У меня нет ничего, кроме грехов, – сказала я.

– Ну привет. А дружба, любовь, стихи, борьба со смертью?

– Стихи глупые и детские, друг из меня невнимательный, любовь мне не положена, и даже умереть вовремя я испугалась.

– Это не грех. Грех обратное.

– Ты не жил и не умирал. Много ты понимаешь.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– У меня их нет, – сказала я.

– Нас двое, – сказал ангел, – вот я, а вот ты, дочь человеческая. Если бы ты была безгрешна, мы уже слились бы воедино.

– Broken compatibility7373
  Распространенная ошибка в программировании: нарушение совместимости компонентов.


[Закрыть], – догадалась я.

– Что? – не расслышал ангел.

– Но почему ты думаешь, что грешна я? Может быть, грешен ты сам?

Жемчужный туман.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Не хочу, – сказала я.

– Тогда отправишься в преисподнюю.

– Интересно. И как она выглядит, твоя преисподняя?

– Она совершенно не моя. Это пекло. Тебя будут там жарить на глиняной сковородке.

– Аааа, так там погода, как в Сочи в августе?

– В филиалах обычно прохладнее.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– А как? Я не умею, – сказала я. – Как именно нужно каяться? Есть какой-то общепринятый способ рыдания с флагелляцией?

– Это внешнее. Главное – ты должна осознать.

– «Сознаю свою вину, меру, степень, глубину. И прошу меня направить на текущую войну»7474
  Л. Филатов, СпФС.


[Закрыть], – радостно продекламировала я.

– Что за чушь?! – рассердился ангел. – Какая еще война?! Прекрати паясничать, тебе за это светит вечное заточение!

– «Нет войны? Я все приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но: желательно в июле, и желательно в Крыму…»7575
  Л. Филатов, СпФС.


[Закрыть]!!!

– Ладно, раз ты настаиваешь, я им посоветую поместить тебя в медузу на солнцепеке.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Почему это я должна? А если я не буду? – спросила я.

– Тогда сама понимаешь: попадешь в ад.

– Не попаду. У вас в аду места не хватит на таких, как я.

– Ад – это не место. Ад – это состояние. Знаешь, говорят: «впал в кому». И так же точно говорят: «попал в ад». Не покаешься – будет тебе сильно нехорошо.

– Это что, типа посмертной инвалидности?

– Типа посмертного похмелья.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– В каких? – спросила я.

– Это тебе лучше знать.

– Жизнь вся состоит из грехов. Какие именно тебя интересуют?

– Все, какие вспомнишь.

– Ой, нет. Вот вспоминать я не буду. Если я начну вспоминать, каяться точно расхочется.

– Значит, не честно вспоминаешь.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– С чего начать? – спросила я.

– С грехов смертных. Убийство. Но ты не убивала.

– Не убивала, – я подумала. – Но знаешь что? … Поставь все-таки галочку в этой графе.

– Почему??? – изумился ангел.

– Я очень жалею, что не убила кое-кого. Лично. Сама. Собственными руками. Разве это не то же самое?

– Не то же самое. Но думать, что это то же самое, является отдельным грехом.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Каюсь, – сказала я.

– В чем конкретно каешься?

– В своих грехах, ну?

– Так не годится. Нужно по одному. С чувством, с толком, с расстановкой. И горько стыдиться. Чтобы волосы на голове шевелились от ужаса.

– Волосы? Да я и ушами-то шевелить не умею…

– Кстати, об ушах. Их давно пора очистить от лапши и свернуть в трубочку раз и навсегда.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Во всех? – спросила я.

– Ну… да. Во всех. В разумных пределах. Скажем, покаяться в чревоугодии не значит припомнить каждый конкретный обед, когда ты была невоздержанна. Достаточно покаяться концептуально.

– Ага. А как насчет прелюбодеяния?

– Эээээ… А что, их так же много?… – Ангел увидел мою ухмылку и застеснялся. – Ну, наверное, тоже можно… Концепуально.

– Отлично! Тогда почему бы просто не открыть мой дневник? Там все написано…

– Мое начальство не читает по-русски.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– Каюсь в своих грехах. Я и так в них каюсь с утра до ночи. Хреново у вас информация поставлена, – сказала я.

– Сквернословие – тоже грех, и большой. А тут еще и с богохульством.

– Ну правильно, не согрешишь – не покаешься. Так и работает эта машинка.

– К тебе это больше не относится. Выкладывай все, что осталось на душе, и наступит окончательный расчет.

– Тогда не буду каяться. Оставлю себе хоть последнюю порцию.

– Твое право. Только учти: там, где ты хочешь оставить, тебя скоро не будет. Останется только порция без тебя.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– У меня нет ничего, кроме грехов, – сказала я.

– Ну привет. А дружба, любовь, стихи, борьба со смертью?

– Стихи глупые и детские, друг из меня невнимательный, любовь мне не положена, и даже умереть вовремя я испугалась.

– Это не грех. Грех обратное.

– Ты не жил и не умирал. Много ты понимаешь.

– Нельзя знать, какого цвета и как штормит море, если плывешь в глубине его.

– Ты должна покаяться в своих грехах, – сказал ангел.

– У меня их нет, – сказала я.

– Нас двое, – сказал ангел, – вот я, а вот ты, дочь человеческая. Если бы ты была безгрешна, мы уже слились бы воедино.

– Broken compatibility, – догадалась я.

– Что? – не расслышал ангел.

– Но почему ты думаешь, что грешна я? Может быть, грешен ты сам?

– Если бы, – с тоской сказал ангел…