Текст книги "Режим гроссадмирала Дёница. Капитуляция Германии. 1945"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rezhim-grossadmirala-denica-kapitulyaciya-germanii-1945-248640.jpg)
Автор книги: Марлиз Штайнерт
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Что касается России, фон Крозиг расценивал добровольческие дивизии под командованием русского генерала Власова (взятого в плен и использованного немцами для формирования антирусских боевых соединений) как «одну из самых сильных козырных карт, которые у нас пока есть в нашей колоде, не столько в плане их военной мощи, сколько из-за пропагандистского влияния, которое они, вероятно, могут оказывать на русского солдата, особенно в случае военных неудач большевиков. Русские уже устали от войны; если нельзя будет гарантировать быстрого победоносного завершения войны и беспрепятственного грабежа и насилия, то брошенный в русские массы магический лозунг «Мир», весьма возможно, станет трубой, под чьим ревом рухнет советский Иерихон…».
Если такому суждено случиться, продолжал он, Германии надо решиться на то, к чему он призывал многие годы, – делать различие между большевизмом и русскими, отменить дискриминационную «восточную бирку» и четко провозгласить свое отношение к будущей небольшевистской России. Еще в 1942 г., например, Шверин фон Крозиг в письме Герингу предложил ведение гибкой политики в отношении различных этнических групп в Советской России; в письме Риббентропу 9 декабря 1943 г. он требовал соблюдать различие между большевизмом и Россией и чтобы эта политика была последовательной. Но его призывы, как и попытки некоторых кругов в министерстве иностранных дел, а также в вермахте остались бесплодными, их самым беспощадным образом пресекли люди вроде Эриха Коха, а также чиновники министерства по делам оккупированных территорий Востока. Хотя ответом на предыдущие инициативы Шверина фон Крозига было либо молчание, либо пустые отговорки, поскольку никто из партийных бонз никогда не воспринимал их всерьез, тем не менее весной 1945 г. он продолжал настаивать на выработке более четкого определения германской внешней политики и на поисках любого удобного случая, как бы мал он ни был: «Ялта показала нам, какого рода Европу намереваются установить Британия, Америка и Россия, и мы должны перейти в контратаку. Недостаточно оставаться в обороне в вопросах политики и всего лишь осуждать хаос, в который будет погружена Европа, – это надо делать, но этого недостаточно; нам надо показать миру значительно более четко, чем делалось до сих пор, какой мы видим будущую Европу. Если говорить о наших отношениях с националистической Россией, то нельзя бояться, как бы человек вроде генерала Власова не стал сверхсильным и тем самым опасным для нас. Из-за подобных страхов мы уже растратили зря потенциал лучших французов и помощь, которую они могли бы нам оказать, – например, мы потеряли впустую такого человека, как Дорио; и поэтому мы сами отчасти виновны в трагедии Запада…» Говоря о США и Британии, Шверин фон Крозиг заявлял, что пленные офицеры, «которые безупречно вели себя по отношению к нам, должны быть отпущены». Они уже утратили веру в политическую линию, проводимую их собственными государственными деятелями, и должны понимать смертельную опасность для их собственных стран, которым грозит большевистский хаос в Европе»; а посему он бы «отправил их во вражеские лагеря как троянских коней, наполненных опасными идеями…».
Однако этим внезапно активизировавшийся Шверин фон Крозиг не ограничился. Он подготовил анализ англо-германских отношений и виновности Англии, что вызвало возражения у Шелленберга и Гиммлера, с которыми он уже в течение многих лет ожесточенно спорил по вопросу о пограничной службе. Шверин фон Крозиг считал, что они оба согласны с ним в его требованиях более активной политики. Однако амбициозный молодой Шелленберг (ему было только 35) не видел перспектив в этом плане, и «не потому, что их не было, но потому что невежественный Риббентроп саботировал любые инициативы, которые не исходили от него, – а те, что подавал он, были бесполезными. Кроме того, нам еще нужно втолковать нашим вождям, что им также придется принести жертвы».
Потом Шелленберг принялся нападать на политику рейха в отношении евреев, утверждая, что «поступать с народом так, как мы поступали с евреями, можно лишь, если этот народ находится под нашей пятой; но в то время, как под нашей властью одна треть евреев, а остальные живут за пределами нашей сферы влияния, наши действия в отношении евреев были хуже, чем просто преступление, это было безрассудство».
Кроме всего прочего, переговоры осложнял и «персональный вопрос», лидеры режима были прокляты за рубежом. Чтобы обелить рейхсфюрера СС в глазах мира, была организована кампания в зарубежной печати, целью которой было убедить общественность в том, что многие из преступлений, в которых обвиняется Гиммлер, могли быть совершены от его имени, но не были делом его рук.
На встрече Гиммлер добавил к списку лиц, с которыми можно было бы искать контакты, короля Швеции, а также уничижительно отозвался о Риббентропе и заявил, что вряд ли вражеский альянс расколется сам по себе; однако в конечном счете ударился в мистику. Говоря о возможностях достижения понимания с Англией – о трудностях чего он был полностью в курсе дела, Шверин фон Крозиг утверждал, что Германия должна согласиться не только на территориальные жертвы, но и на определенные внутренние перемены. Он намекнул на восстановление института президента рейха и отмену однопартийной системы. В этом плане ход его мыслей был параллелен взглядам Зельдте, с которым он уже обсуждал эти вопросы.
В самых высоких партийных и правительственных кругах процветали интриги, обрели питательную почву самые нелепые надежды и вынашивались нереализуемые планы. Тем временем, однако, оказалось успешным другое предприятие – и так произошло, потому что его конечным результатом было действие, но не на политическом, а на военном уровне. Несколько месяцев генерал СС Карл Фридрих Вольф пытался установить контакт с западными союзниками. В марте 1945 г. в Цюрихе состоялась его встреча с Алленом Даллесом, и после одной или двух новых встреч, 29 апреля в штабе фельдмаршала Александера в Неаполе было подписано соглашение о капитуляции немецких войск в Италии; оно вступило в силу в полдень 2 мая.
Какова же была позиция Гитлера в отношении всего этого спектра действий, варьировавших от робких надежд и попыток что-то исправить до сдачи в плен в последний момент? Он, должно быть, задолго до этого осознал безвыходность ситуации. Письма от фельдмаршала Роммеля и фон Клюге, меморандум Шпеера и ежедневные доклады о положении дел не оставляли места для сомнений в том, что война как в военном плане, так и экономически была проиграна. Тем не менее Гитлер запретил всякие разговоры о ее прекращении. Он засел в своем бункере под рейхсканцелярией, почти не выбираясь оттуда, и выходил на связь с внешним миром только по радио, телефону да еще с людьми по тщательно контролируемому списку; любому «пораженцу» он грозил смертной казнью. Во всяком докладе о поражениях на фронте фюреру мерещился «генеральский» заговор. В конце января генерал-полковник Гудериан, предпоследний армейский начальник Генерального штаба сухопутных войск, посетил Риббентропа и попросил его принять немедленные меры для завершения войны либо на Востоке, либо на Западе. Риббентроп разговаривать с фюрером отказался, но был ошеломлен, когда Гудериан сказал, что русские могут появиться в Берлине через четыре недели. На военном совещании вскоре после этого Гитлер заявил: «Если начальник Генштаба выдает информацию министру иностранных дел, он виновен в предательстве».
То же самое он высказал и Шпееру. Поэтому согласие фюрера на то, чтобы Риббентроп и Вольф прозондировали Запад, нельзя воспринимать как проявление какого-то желания покончить с войной. Он соглашался на это в надежде на развал вражеской коалиции и при этом колебался, не испытывая внутренней уверенности. В начале года фюрер заявил Риббентропу: «Ничего из этого не выйдет, но если вы настаиваете, можете попробовать». Когда министр иностранных дел 23 апреля задал ему вопрос, что делать в случае капитуляции, Гитлер был еще уклончивей; все, что он сказал, – это «Постарайтесь остаться в хороших отношениях с Британией».
В тот же день Гитлер сказал фельдмаршалу Кейтелю, что какое-то время вел переговоры с Англией через Италию и что вызвал Риббентропа для обсуждения последующих шагов. На самом деле, однако, единственный шаг в этой области был предпринят 23 апреля – и это сделал Шпеер; он призвал Гитлера послать во Францию неких чехословацких промышленников «для того, чтобы, используя их связи с Америкой, они могли вести переговоры ради спасения Чехословакии от большевиков». Инициатива на этот счет исходила от Франка, который планировал передачу власти национальному антикоммунистическому правительству в Праге, а сам собирался уйти на запад или северо-запад, эвакуировав немецкую администрацию, войска и немецкое этническое меньшинство. Все эти планы, однако, закончились ничем из-за быстроты наступления русских, а также из-за того, что по приказу Эйзенхауэра американцы остановились на линии Будвайз (Ческе-Будеёвице) – Пльзень – Карлсбад (Карлови-Вари).
Таким образом, в завершающие месяцы войны главной целью Гитлера было сохранять каналы связи с противником в надежде, что подтачиваемая противоречиями союзная коалиция развалится на части. Заведомо обреченное на неудачу, наступление в Арденнах стало последней попыткой расколоть фронт стратегического окружения Германии и перехватить инициативу, утраченную с 1942 г. А после этого диктатор просто цеплялся за надежду на чудо. Германия должна держаться любой ценой. Необходимо сражаться до последнего человека и до последнего патрона и всеми мерами, вплоть до самых жестоких, поддерживать моральный дух в войсках и пресекать ослабление воли к сопротивлению. Обладая сверхъестественной силой воли, Гитлер вынуждал свое окружение подчиняться, даже в конце войны, когда физически он был просто развалиной, заставляя их действовать все более жестоко, издавая все более непреклонные приказы.
В случае неожиданного захвата врагом тех или иных районов партийные руководители должны были вступать в вермахт, чтобы избежать ареста союзниками и, таким образом, продолжать оказывать влияние на события. В качестве ответной меры на действия противника германская пропаганда сосредоточилась на военных преступлениях союзников. Предполагалось составить перечень «всех вражеских военных преступников, ответственных за преступления против немецких военнослужащих и их союзников, в том числе находящихся во вражеском плену, и также против немецких и союзных гражданских лиц».
Этот пропагандистский план, похоже, не достиг желаемого эффекта. Например, ВМС, кроме нескольких нарушений международных законов во французских лагерях для военнопленных, смогли сообщить лишь о нескольких случаях неправомерных действий врага. В докладе кригсмарине от 18 февраля 1945 г. сообщается: «Весь этот пропагандистский план был задуман ОКВ как средство против вражеской пропаганды о жестокостях. Все эти обвинения относятся не к инцидентам на море, а к случаям на сухопутных театрах военных действий. Противодействующие флоты мало в чем могут обвинить друг друга, за исключением нескольких неподтвержденных сообщений об обстреле людей с гибнущих судов и об использовании авиацией ложных опознавательных знаков – все это куда меньше, чем то, что происходило на суше».
В начале февраля Кейтель распорядился о принятии жестоких мер против дезертиров и солдат вермахта, «виновных в измене при нахождении во вражеском плену». Они подлежали наказанию военных судов рейха, которые обязаны были докладывать о смертных приговорах рейхсфюреру СС. Если солдата невозможно было найти или преступление было совершено после 15 декабря 1944 г., ответственность несла семья обвиняемого.
15 февраля рейхсминистр юстиции доктор Тирак издал указ, по которому создавались суды упрощенного производства в «районах обороны рейха, находящихся под вражеской угрозой»; в последние дни войны особые суды упрощенного производства были сформированы в городах Зальцбурге, Бад-Райхенхалле, Траунштайне, Розенхайме, Мюнхене и Мурнау; они укомплектовывались одним военным судьей и, если возможно, двумя офицерами и были готовы в любой момент разбираться с «симулянтами и любой формой подрывной или предательской деятельности». Если старшего члена суда было невозможно найти, а по срочным военным причинам казнь не могла быть отложена, эти суды наделялись полномочиями «выносить смертный приговор, основываясь на мнении только одного члена, если факты и юридическая ситуация были ясны». Каждому офицеру предписывалось «передавать симулянтов и предателей ближайшему суду упрощенного производства». В северной части страны планы предусматривали «суд упрощенного производства на выездных сессиях» под председательством генерала Ойгена Мюллера.
Далее, чтобы повысить потенциал сопротивления, по гитлеровским указаниям были сформированы «резервы фюрера» под командованием генерала Риттера фон Хенгля, начальника армейского «Штаба национал-социалистического руководства». Все второстепенные штабы вермахта были распущены, а освободившиеся таким образом офицеры использовались так, как необходимо. Некоторым из них были выданы свежие документы, чтобы дать возможность действовать в качестве партизан за линией фронта.
Города были объявлены «крепостями»; «весь воинский транспорт и средства связи, индустриальные предприятия и склады снабжения, а также все, что имело ценность внутри рейха и могло каким-то образом использоваться противником сразу же или в обозримом будущем для ведения войны», должно быть уничтожено; Германия должна превратиться в коммуникационную пустыню, а население переместиться в глубь рейха.
В «Специальном сокращенном ситуационном докладе» 27 марта 1945 г. главнокомандующий ВМС (кригсмарине) сообщал: «Мы знаем, что на карту поставлена жизнь нашего народа. Для нас наступающий год будет решающим. Мы не можем терять время… Давайте набросимся с бранью на каждого, кто готов сдаться, кто готов подписаться под дурацкой фразой: «Уже бесполезно…»
Давайте докажем нашим врагам, что уничтожение Германии потребует больше крови и жертв и займет больше времени, чем они намеревались. И тогда им придется отказаться от этой цели. Мы сохраним свое место в Европе, и мы выиграем эту войну…
Давайте обрушим гнев на всякого, кто даже в малейшей степени колеблется в своей верности национал-социалистическому государству и фюреру. Этими людьми может править только страх, трусость и слабость. Мы сильны и верны».
Своему штабу адмирал Дёниц объявил, что в их положении для военных открыт только один путь – выполнять свой долг солдата. Он привел исторические примеры – Гнейзенау в Кольберге в 1807 г., Леттов-Форбека в германской Восточной Африке в 1914–1918 гг. и фон Грауденца – коменданта крепости в 1806 г. Когда французские парламентеры потребовали от него сдачи, утверждая, что дальнейшее сопротивление бесполезно, потому что Прусского королевства уже нет, фон Грауденц ответил: «Здесь я – король фон Грауденц, ибо я не знаю другого долга, кроме защиты этой крепости».
Чем безнадежнее становилась ситуация, тем настойчивее становились домогательства Дёница: «Мне нет необходимости объяснять вам, что в нашем положении капитуляция равносильна самоубийству, что это верная смерть, что капитуляция подразумевает смерть, уничтожение раньше или позже миллионов немцев и что в сравнении с этим жертвы, которые мы обязаны понести даже в самых жестоких сражениях, – мелочь…»
За этими впечатляющими словами следовала пропаганда в нацистском стиле – гордость и честь, которые никогда не склонятся перед врагом, необходимость в фанатизме в войсках и вера в Адольфа Гитлера. «Как бы ни изменилась ситуация, кригсмарине (ВМС) должны оставаться неколебимым боевым сообществом. Оно никогда не подчинится вражескому игу!»
1 апреля Мартин Борман, глава партийной канцелярии, издал в такой же степени вдохновляющий призыв к партийным функционерам: «Везде борьба с врагом, вторгшимся в рейх, должна вестись беспощадно и упорно. Гаулейтеры (руководители областей), другие политические руководители и командиры соединений должны сражаться в своих областях и победить либо умереть. Всякий, кто без четкого приказа фюрера покинет свой участок, атакуемый врагом, либо не станет сражаться до последнего дыхания, – подлый трус… и он будет заклеймен как дезертир и будет рассматриваться как дезертир. Выше дух, и все слабости будут преодолены. Наш единственный девиз на данный момент: победить или умереть…»
Смерть Рузвельта возродила надежды у Гитлера и его окружения. Даже в таких более реально мыслящих кругах, как штаб ВМС, воспринимали ситуацию со сдержанным оптимизмом. В Военном дневнике ВМС запись от 13 апреля гласит: «Хотя на нынешнем этапе войны вряд ли стоит ожидать немедленных последствий, политические результаты трудно предсказуемы и могут быть далеко идущими…»
Шверин фон Крозиг говорит об этом событии не только как о «приговоре Господнем», но как о «даре Господнем», который надо заслужить, если пожать его плоды полностью; он подчеркивал, что «путь сейчас открыт, и мы должны идти по нему активно и немедленно».
В своем обращении 15 апреля Гитлер объявил, что большевизм столкнется с древней судьбой Азии и истечет кровью прежде, чем дойдет до столицы рейха. «Берлин останется немецким, Вена снова будет германской (13 апреля 1945 г. Вена была взята Красной армией. – Ред.), а Европа никогда не будет русской… В данный момент, когда Судьба убрала с лица земли величайшего военного преступника всех времен, поворотный момент этой войны будет бесспорен».
Но действительность была совсем другой. Уже на следующий день русские перешли в решительное наступление, а «мощная артиллерия», которая, по словам Гитлера, должна встретить их, как выяснилось, существовала только в его воображении. После оперативной паузы ударные группировки маршалов Жукова и Конева – 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты – двинулись вперед на Берлин, сжимая его в клещи. Во время совещания, длившегося с 13:00 до 20:00 22 апреля, Гитлер впервые признал возможность поражения. Он решил остаться в Берлине и разделить судьбу столицы. В тот же день германские войска на Западе под командой фельдмаршала Кессельринга были отброшены во Внутреннюю Тюрингию, а те, что воевали на северо-западе, – в районы к югу от Гамбурга и Эльбы. К югу от Берлина передовые советские части достигли городов Тройенбритцена и Цоссена, непосредственно угрожая центральным армейским складам боеприпасов; к северу от города они вступили в соприкосновение с внешним кольцом обороны.
Днем раньше Гитлер приказал обергруппенфюреру (генералу) СС Феликсу Штайнеру начать широкомасштабное контрнаступление против русских в пригородах Берлина, и сейчас он напрасно ожидал от него новостей. Но, как и все другие приказы Гитлера в эти последние недели и месяцы, этот план был основан на воображаемых, несуществующих резервах. Помимо этого, командные каналы связи были в полном расстройстве, поэтому невозможно было точно знать, какие войска действительно имеются в наличии. Генерал Хейнрици описывает ситуацию следующим образом: «Как ни поразительно это может выглядеть, но в самом деле было почти невозможно выяснить, какие войска были сосредоточены в районе Берлина и в Бранденбург-Мекленбурге. Главная причина – наложение друг на друга каналов связи. Тут и СС, подчинявшиеся только Гиммлеру; тут и Геринг с его люфтваффе, над которыми сухопутные войска не имели власти; здесь и бесчисленные резервные соединения в распоряжении не фронта, а Юттнера, командующего армией резерва, а поэтому косвенно также под началом Гиммлера; возле побережья находились многочисленные подразделения кригсмарине, частично влившиеся в систему обороны, но в большинстве своем все еще подчинявшиеся командованию ВМС; также масса разбитых воинских частей из Восточной и Западной Пруссии, каждый день прибывавших морем в Свинемюнде на расквартирование и дальнейшую передислокацию внутрь страны. Трудно было организовать их учет, поскольку ни СС, ни люфтваффе не давали точных сведений. Каждый старался удержать у себя скрытые резервы, которые смог бы однажды использовать в собственных целях…»
Решение Гитлера лично защищать Берлин увеличило замешательство и способствовало дальнейшему распылению власти.
Когда нависла угроза того, что англо-американские и русские войска могут встретиться в Центральной Германии и тем самым расколоть рейх на две части, первоначальный план состоял в ведении обороны на позициях северного оборонительного района, включающего в себя Мекленбург, Шлезвиг-Гольштейн, Данию и Норвегию, и на рубежах южного оборонительного района в Богемии (Чехии) и Баварии. Соответственно 11 апреля вышел приказ о создании двух отдельных командных пунктов – для последующей организации штабов «Север» и «Юг»; так как Гитлер все еще отказывался признать факты или говорить о северной и южной зонах, эти штабы были обозначены «А» и «Б». 12 апреля Гитлер согласился с тем, что, если эвакуация Берлина окажется необходимой, главнокомандующий кригсмарине (Дёниц) переберется в северный район. 15 апреля был издан еще более подробный приказ о том, что, если Гитлер окажется в южном районе, гроссадмирал Дёниц с небольшим армейским штабом под командованием генерал-лейтенанта Кинцеля возьмет на себя командование на севере; если же Гитлер окажется на севере, фельдмаршал Кессельринг возьмет на себя командование югом. Верховное командование люфтваффе и рейхсфюрер СС должны быть в курсе решений, как только это позволят технические возможности линий связи». Однако этот приказ должен был вступить в силу только при выходе специального декрета. 20 апреля, в свой пятьдесят шестой день рождения, фюрер решил, что если рейх будет расколот, он направится в южный район. Дёницу поручалось заняться «немедленно подготовкой к максимально полному использованию всех возможных людских и материальных ресурсов» в его районе, и ему предоставлялись полномочия на издание приказов, необходимых для этой цели, – всем органам власти государства, партии и вермахта».
Оперативный эшелон штаба «Юг», собранный из ОКБ (Oberkommando der Wermacht – Верховное главнокомандование вооруженных сил) и ОКХ (Oberkommando des Heeres – Главное командование сухопутных сил) под руководством генерал-лейтенанта Августа Винтера из штаба оперативного руководства ОКВ, уже выехал в Берхтесгаден, а 21 апреля Дёниц покинул Гитлера и направился на свой новый командный пост в Плёне (к юго-востоку от Киля). В Берлине осталась только небольшая группа ОКВ штаба «Север», которая должна была временно сохранять за собой общее командование. Фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль оба хорошо понимали, что осуществление командования вооруженными силами из бункера скоро станет невозможным, но Гитлер был настроен на личное руководство обороной Берлина, а если все кончится крахом, застрелиться; ни протесты Кейтеля и Йодля, ни телефонные звонки от Гиммлера и Дёница не смогли заставить его изменить свое решение. Фюрер заявил Йодлю, что принял такое решение, которое считал самым важным решением в своей жизни, еще в ноябре 1944 г. Гитлер сказал, что ему никогда не следовало покидать Восточную Пруссию. Он все еще верил, что его присутствие в Берлине воодушевит войска на новые усилия в обороне города.
Во время своего нервного расстройства 22 апреля Гитлер сделал замечание, которому было суждено иметь далекоидущие последствия. Он заявил, что он физически уже не в состоянии сражаться. Риск пленения врагом, будучи раненным, был для него слишком велик. Более того, Гитлер считал, что не подходит для того, чтобы вести переговоры с союзниками. Для этого был более удобен Геринг. Тот факт, что он упомянул Геринга в контексте переговоров, доказывает презрение, которое Гитлер испытывал к главнокомандующему люфтваффе, поскольку в его глазах только «трус» способен капитулировать. (Здесь автор преувеличивает. Ас люфтваффе Геринг трусом не был (как и фронтовик-окопник Гитлер). В данном случае Гитлер думал о судьбе своей страны. Так же в свое время в конце Крымской войны поступил русский император Николай I (уйдя из жизни и позволив России, сохранив лицо, завершить проигранную войну). – Ред.) Уже несколько лет звезда Геринга находилась в закате. Его хвастовство, расточительный и распутный образ жизни, но еще больше провалы его люфтваффе все более дискредитировали рейхсмаршала в глазах фюрера. В Нюрнберге Геринг признался, что его действительное влияние на Гитлера длилось до конца 1941 или начала 1942 г. и что оно резко упало в 1943 г. (после провала операции по снабжению армии Паулюса под Сталинградом. – Ред.). С этого времени Гитлер часто критиковал рейхсмаршала, их долгие частные беседы случались все реже и реже и в конце концов совсем прекратились. Геринга уже не приглашали на важные совещания. Когда они расставались 21 апреля при отбытии Геринга в Берхтесгаден, атмосфера была ледяной.
Депрессия Гитлера была недолгой. В тот же день он обсуждал с Кейтелем шансы на деблокаду Берлина. Кейтелю было приказано «развернуть Западный фронт, чтобы предотвратить полное окружение Берлина и лично возглавить контрнаступление». 12-я армия генерала Венка должна была оставить позиции на Западе, пробиться к Берлину и соединиться с 9-й армией к югу от города. Начальник штаба ОКВ с 1938 г., Кейтель, не имевший непосредственного руководства сухопутными войсками в течение всей войны, предложил доставить этот приказ генералу Венку лично. Генерал Кребс, в конце марта сменивший Гудериана на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск и отвечавший за Восточный фронт, оставался единственным военным советником при Гитлере. Йодль, настойчиво отговаривавший фюрера оставаться в берлинской «мышеловке», перебрался в Крампниц, чтобы собрать оперативный персонал штаба «Север».
23 апреля Гитлер, полный оптимизма, считал, что в течение дня смогут подойти два батальона дивизии «Великая Германия» и, возможно, один-два других батальона. Совершенно в старом остроумном стиле он высказался о свинарнике, угрожающем реке Хафель (Восточная Германия), и сказал, что необходимо следить за тем, чтобы никто из людей Зейдлица (национальный комитет «Свободная Германия», созданный в советском плену) туда не пробрался.
Тем временем через своего начальника штаба Коллера Геринг услышал о высказывании Гитлера о его пригодности для роли переговорщика. Рейхсфюрер наверняка подумал, что фюрер уходит в отставку и перекладывает на него ответственность за то, чтобы положить начало переговорам о капитуляции. Однако, будучи опытным интриганом, Геринг прежде всего обсудил досконально вопрос с главой рейхсканцелярии Ламмерсом, который также находился в южном районе, и только потом отправил Гитлеру тщательно сформулированную телеграмму. Ссылаясь на декрет от 29 июня 1941 г., которым он назначался заместителем Гитлера, Геринг поинтересовался, согласен ли Гитлер на то, чтобы он (Геринг) отныне получал полную свободу действий как внутри, так и вне страны. Если же Геринг не получит ответа к 22:00 23 апреля, он будет считать, что фюрер уже не является лицом, свободно изъявляющим свою волю. Телеграмма заканчивалась словами «Да защитит Вас Господь, а я надеюсь, что Вы все же сможете приехать сюда из Берлина». Где-то после 17:00 Геринг послал еще одно радиосообщение Риббентропу, призывая его прибыть на юг страны самолетом, если он до полуночи ничего не услышит ни о нем, ни о Гитлере. Телеграммы с разъяснениями были также посланы полковнику Белову, представителю люфтваффе в ставке Гитлера, и генерал-полковнику Йодлю для фельдмаршала Кейтеля.
Гитлер был взбешен. Он уже позабыл о своих ремарках, сделанных в минуту возбуждения, или, вероятно, они были предназначены для того, чтобы указать на альтернативу в случае его смерти. Вопрос Геринга ему показался изменой; возможно, ему уже доложили о намерении Геринга лететь на следующий день к Эйзенхауэру и начать переговоры. Борман, этот амбициозный и неразборчивый глава партийной канцелярии, вне всяких сомнений, разжигал эти подозрения. Представляется даже возможным, что Борман припрятал телеграмму Геринга, а Гитлеру показал только ту, что была отправлена Риббентропу.
Герингу было запрещено предпринимать какие-либо действия в предполагаемых направлениях. Шпеер, слетавший в Берлин, чтобы снова отдать себя в распоряжение Гитлера, отправил письмо генералу Галланду, призывая его сделать все, что в его силах, «чтобы помешать Герингу улететь, как он намеревался». В этот момент Шпеер, должно быть, предложил Гитлеру назначить своим преемником Дёница. Дёницу о телеграмме Геринга Борман сообщил в 10:25; спустя двадцать минут он позвонил генерал-полковнику Штумпфу с приказом закрыть все аэродромы в северной зоне, чтобы не дать возможности никому из министров улететь в южную часть страны в соответствии с приказом Геринга. Геринг был смещен со всех постов, включая пост нацистского «кронпринца» (официального преемника Гитлера. – Ред.). На посту главнокомандующего люфтваффе его сменил генерал Риттер фон Грайм (Грейм), которому Гитлер приказал прибыть в Берлин телеграммой от 24 апреля. Борман направил новую телеграмму Герингу, сообщая ему, что его действия есть измена фюреру и национал-социализму, но ввиду его предыдущих заслуг высшая мера наказания не будет применена. Затем он приказал командирам СС в Оберзальцберге арестовать Геринга, Коллера и Ламмерса. Приказ в новой телеграмме от 30 апреля охране СС казнить всех предателей, выявившихся 23 апреля, не был исполнен, поскольку дежурный офицер СС отказался признать власть Бормана.
В течение восьми дней между этим решением от 22 апреля и своим самоубийством Гитлер все еще сомневался и пытался уйти от неизбежного. В ночь с 24 на 25 апреля он определенно пришел в себя после депрессии и отказался признавать сражение за Берлин проигранным. Он сосредоточил все командные функции в своих руках. В ночь с 24 на 25 апреля Йодль подписал приказ, гласивший, что общая оперативная ответственность остается на ОКВ. ОКВ должно было получать указания от самого Гитлера и, кроме того, делать это через генерала Кребса, начальника Генерального штаба сухопутных войск и закадычного друга Бормана. В южной зоне страны штаб «Б» под командованием генерала Винтера должен был издавать боевые приказы для групп армий «Юг» и «Центр» и для командующих войсками «Юго-Запада» и «Запада»; на севере, однако, главнокомандующие в Норвегии, Дании и на «Северо-Западе», 12-й армии, группы армий «Висла», 9-й армии и войск в Восточной Пруссии (на остававшихся там пятачках, где закрепились разбитые немцы. – Ред.) и Курляндии должны были находиться под прямым командованием ОКВ. Штаб «А» под началом Дёница, таким образом, был все еще недействующим. Основная задача ОКВ была изложена следующим образом: «атакуя всеми силами и резервами и с наибольшей скоростью, восстановить контакт с Берлином на широком фронте и тем самым довести битву за Берлин до победного конца». Лихорадочный оптимизм Гитлера, последовавший после его депрессии 22 апреля, не был поколеблен даже сообщениями о первом контакте между советскими и американскими войсками. Говорили, что между союзниками были некоторые различия во мнениях, когда они встретились, и Гитлер увидел в этом «убедительное доказательство отсутствия единства среди наших врагов». Его надежды возросли настолько, что он воскликнул: «В любой день, даже в любой час может разразиться война между большевиками и англосаксонцами за их германскую добычу».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?