Текст книги "Кусочек жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kusochek-zhizni-255246.jpg)
Автор книги: Надежда Тэффи
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)
“Ага! – подумала я. – Начались вести из «того» мира. Чего же ей от меня нужно?”
Что она была именно весть из “того” мира, я не сомневалась ни на минуту.
Прошло еще дня два.
Прибежала ко мне старая приятельница, очень взволнованная:
– У С. будет большой вечер. Сама С. заезжала к тебе уже два раза и не заставала тебя дома. Она сегодня была у меня и взяла с меня слово, что я тебя к ним привезу.
Меня несколько удивила такая настойчивость со стороны С. Я не была с ними очень близко знакома. Уж не задумала ли она заставить меня читать или декламировать? Этого как раз я терпеть не могла.
Высказала свои опасения.
– Нет-нет, – успокаивала она. – Уверяю тебя, что никаких тайных расчетов у них нет. Просто С. тебя очень любит и хочет тебя видеть. Кстати, вечер будет очень интересный. Народу будет немного, все – свои, потому что С. не могут сейчас, во время войны, задавать большие балы. Это было бы неприлично. Никого лишнего не будет. Они умеют все интересно устраивать.
10
Мы приехали в двенадцатом часу.
Народу было много. Среди фраков и вечерних платьев – несколько фигур в одинаковых черных домино и голубых масках. Очевидно, одна компания. Кроме них, маскированных не было.
– Ну, вот вам она. Видите? Привезла, – сказала моя приятельница, подведя меня за руку к хозяйке.
В большом зале пела цыганка. Маленькая, щупленькая, в черном закрытом платье из блестящего шелка. Она страдальчески закидывала шафранно-смуглое личико.
Расставаясь, она говорила:
Не забудь ты меня на чужбине…
– Подождем минутку, – шепнула мне хозяйка. – Сейчас она кончит.
И продолжала стоять около меня, ища кого-то глазами.
– Теперь мы можем пройти.
Она взяла меня под руку и повела по залу, все ища кого-то.
Мы прошли через всю комнату и вошли в маленькую полутемную гостиную. Гостиная была пустая.
Хозяйка усадила меня на диванчик.
– Я к вам сейчас вернусь. Вы не уходите.
Она действительно скоро вернулась, но не одна. С ней пришло черное домино.
– Вот эта таинственная маска, – смеясь, сказала С., – будет вас пока развлекать. Подождите меня здесь.
Черное домино село рядом со мной и молча смотрело на меня через узкие прорези маски.
– Вы меня не знаете, – пробормотало оно наконец. – Но мне ужасно надо поговорить с вами.
Голос был незнакомый. Но интонация знакомая. Таким прерывистым, истерическим тоном говорила со мной фрейлина Е. Говорила о Распутине.
Я посмотрела на свою собеседницу. Нет – это не Е. Та была маленькая. Эта – очень высокая. Чуть-чуть картавила, как все наши великосветские дамы, которые в детстве начинают говорить по-английски прежде, чем по-русски.
– Я все знаю, – нервно продолжала незнакомка. – Вы в четверг должны быть в одном доме.
– Нет, – удивилась я. – Я нигде не должна быть.
Она страстно взволновалась:
– Ну зачем, зачем вы не говорите правды? Ведь я же все знаю.
– Где же, по-вашему, я должна быть? – спросила я.
– Там. У него.
– Ничего не понимаю.
– Вы хотите проверить меня? Ну что же, я скажу прямо. Вы будете в четверг у… у Распутина.
– Почему вы так думаете? Меня никто в четверг к нему не приглашал.
Дама притихла.
– Может быть, вы еще не получили этого приглашения… Но все равно вы его должны получить. Это уже решено.
– Что же вас в этом деле так волнует? – спросила я. – Может быть, вы мне скажете ваше имя?
– Я не для того надела эту идиотскую маску, чтобы говорить вам мое имя. Да это для вас безразлично. Не в этом дело. Дело в том, что вы будете в четверг там.
– Нет, я не собираюсь к Распутину, – спокойно сказала я. – Уверяю вас, что я к нему не пойду.
– А-ах!
Она вся вскинулась и схватила меня за руку своими затянутыми в тугие черные перчатки руками.
– Нет, вы нарочно так говорите. Вы пойдете! Почему вы не пойдете?
– Да мне неинтересно.
– И вы не передумаете?
– Нет.
У нее задрожали плечи. Мне показалось, что она плачет.
– Я думала, что вы искренни, – прошептала она.
Я совсем растерялась.
– Вы чего же это от меня хотите? Вам неприятно, что я не пойду? Я ничего не понимаю.
Она опять сжала мне руку.
– Умоляю вас всем, что у вас есть святого, – откажитесь идти в четверг. Надо, чтобы он отменил этот вечер. Он не должен приезжать из Царского в четверг. Этому надо помешать, потому что это будет ужасно.
Она бормотала что-то, вздрагивая плечами.
– Я не понимаю, причем я здесь, – сказала я. – Но если это может вас успокоить, то поверьте мне: я даю вам честное слово, что не пойду. Я через три дня еду в Москву.
У нее опять задрожали плечи, и опять показалось мне, что она плачет.
– Спасибо вам, дорогая, дорогая…
И, быстро нагнувшись, она поцеловала мне руку.
Вскочила и ушла.
“Нет, это не Вырубова, – подумала я, вспомнив, как та ждала меня на вечере у знакомых. – Нет, это не она. Вырубова довольно полная, и главное – она хромает. Это не она”.
Я разыскала хозяйку.
– Кто эта дама в маске, которую вы мне подсунули?
Хозяйка как будто была недовольна вопросом.
– Как же я могу знать, раз она в маске?
Во время ужина черные домино исчезли. Или, может быть, просто сняли маскарадный наряд.
Я долго присматривалась к незнакомым лицам, ища губы, целовавшие мне руку…
В конце стола сидели музыканты: гитара, гармонь и бубен. Те самые. Распутинские. Цепь… нить.
11
На другой день пришел ко мне Измайлов, страшно расстроенный.
– Случилась ужасная гадость. Вот прочтите.
Дает газету.
В газете сообщалось о том, что Распутин стал часто бывать в кругу литераторов, где за бутылкой вина рассказывает разные забавные анекдоты о чрезвычайно высоких особах.
– Это еще не все, – прибавил Измайлов. – Сегодня был у меня Ф. и говорил, что его неожиданно вызвали в охранку и допрашивали, кто именно из литераторов у него обедал и что именно Распутин рассказывал. Грозили высылкой из Петербурга. Но что противнее и удивительнее всего, так это то, что на столе у допрашивавшего его охранника Ф. ясно видел тот самый листок – список приглашенных, – который собственной рукой написал М-ч.
– Неужели М-ч работает в охранке?
– Неизвестно, он ли или кто другой из гостей Ф. Во всяком случае, надо быть очень осторожными. Если нас и не будут допрашивать, то следить за нами, конечно, будут. Поэтому если Распутин будет писать или вызывать по телефону, то отвечать ему не следует. Впрочем, вашего адреса он не знает, да и вряд ли и фамилию хорошо усвоил.
– Вот вам и мистические тайны старца! Розанова жалко! Такой прозаический бытовой конец…
12
– Барыня, вас два раза кто-то по телефону нарочно спрашивал, – смеясь, говорит мне горничная.
– Как так – нарочно?
– Да я спрашиваю: кто такой? А он говорит: “Распутин”. Кто-то, значит, подшучивает.
– Слушайте, Ксюша, если он еще будет подшучивать, отвечайте непременно, что я уехала, и надолго. Поняли?
13
Я скоро уехала из Петербурга. Распутина больше не видала.
Потом, когда прочла в газетах, что труп его сожгли, – вспомнила его, того черного, скрюченного, страшного колдуна:
– Сожгут? Пусть сожгут. Одного не знают: Распутина убьют, и России конец.
Вспомни… вспомни!..
Вспомнила.
Первый джентльмен
Памяти П.А. Тикстона
Он медленно уходил от нас, и мы долго смотрел ему вслед.
Долго смотрели. До тех пор, пока он не скрылся из наших глаз за последним поворотом, поворотом ввысь.
Тогда мы обернулись друг к другу и стали вспоминать и рассказывать о нем.
И вот эти воспоминания и рассказы были такие милые, ласковые, так хорошо было повторять и слушать их, что, может быть, не покажутся они скучными и для тех, кто лично не знал ушедшего.
А тем, кто его знал, хорошо будет вспоминать и, может быть, узнать себя в этих рассказах.
![](i_079.jpg)
Павел Андреевич Тикстон по происхождению был англичанином. Когда началась война, он принял русское подданство. С точки зрения практичности это было нелепо.
Но не практичность диктовала ему этот поступок, а благородная любовь к стране, в которой он родился. В тяжелую минуту своей родины он захотел быть ее настоящим законным сыном. Он говорил, что Россия так много дала ему, когда была спокойна и счастлива, что теперь, когда она в горе, его долг, как джентльмена, разделить с ней заботы, нужду и опасности.
И он работал ночи и дни, пока революция не остановила механизм русской жизни. Ленин давно следил за его деятельностью и, очевидно, очень ценил ее, потому что, оказавшись у власти, сейчас же предложил ему видный пост. Для П.А. это было сигналом к отъезду.
К этому тревожному времени относится эпизод с очень известным деятелем русской эмиграции, Ф.
Ф. был приговорен к расстрелу и прятался где попало, бродя ночью по глухим площадям Петербурга, потому что никто из друзей не смел впустить его к себе. П.А. встретил его случайно – когда Ф. прятался у забора на Марсовом поле, увидел проезжавшего П.А. и окликнул его. П.А. повез его к себе и, рискуя расстрелом, много ночей прятал его. Ф., мы знаем, этого не забыл.
После любезного приглашения Ленина П.А. уехал с семьей на Кавказ.
Время было сумбурное. Власть переходила из рук в руки. То захватывали ее белые и били большевиков, то являлись красные и расстреливали белых. То налетали банды и вешали и тех, и других.
Как иллюстрация момента, укреплена была на двух столбах при въезде в Кисловодск огромная вывеска: “Добро пожаловать в первую народную здравницу”.
А по обе стороны вывески, на обоих столбах, в художественной симметрии, болталось по трупу повешенных.
Вот как-то нагрянули большевики, арестовали какого-то старика и повели расстреливать. За стариком бежал его двенадцатилетний сынишка и громко плакал и кричал:
– Вы не смеете папу убивать!
Сцену эту видел товарищ мальчика по школе – старший сын П.А.
Побежал домой, рассказал.
И вот ночью, собрав провизии и платье, пошел П.А. на розыски. И пошел не один, а взял с собой обоих мальчиков, своих сыновей, не побоявшись подвергнуть их смертельной опасности.
– Пусть учатся, что нельзя оставлять товарища в беде. Пусть вырастут джентльменами.
Мальчик прятался где-то за речкой, в кустах. Каждую ночь дети П.А. носили ему еду, пока, наконец, не удалось переправить его в безопасное место.
К этому периоду относится легендарная история, когда П.А. дал на чай своему собственному палачу.
Вот, вкратце:
Милиционер набросился на уличного торговца и, когда тот что-то возразил, выхватил револьвер. Видевший эту сцену П.А. ударил милиционера палкой по руке и вышиб оружие.
Конечно, П.А. немедленно арестовали и судили. Милиционер вдохновенно врал, будто П.А. призывал к восстанию и к избиению большевиков. П.А. приговорили немедленно расстрелять, и разрешено было этому самому “пострадавшему” милиционеру привести приговор в исполнение. Милиционер повел П.А. на Синие Камни и все только злился, почему тот не боится.
– Как же это можно вдруг не бояться? Ведь я ж тебя, такой-сякой, расстреливать веду. Как же так смерти не бояться?
– А вот не боюсь, и все тут, – спокойно отвечал П.А.
Но тут подошел свидетель – какой-то важный большевик. Он видел, как все произошло с торговцем, объяснил, что милиционер неправ, велел отпустить П.А. и предложил судить милиционера.
– Да отпустите вы этого дурака, – вступился П.А. за своего палача. – Охота вам с ним возиться. Ведь он же форменный кретин.
Дурака отпустили, но он догнал П.А., бежал за ним и все допытывал:
– И как же так смерти не бояться?
– Да отвяжитесь вы от меня, наконец! – отмахивался от него П.А.
И вдруг милиционер заплакал:
– Барин, а барин! Замечательный вы человек! Уж простите вы меня. Я больной, я на войне в голову ранен. Простите меня, никогда я таких, как вы, не видал!
Разливается, плачет.
– Надоел он мне ужасно! – рассказывал потом П.А. – Я его успокаивал, утешал, дал ему на чай. Потом, когда пришли белые, он у меня защиты просил. Я объяснил, что он дурак.
Над П.А. подсмеивались за его неискоренимую барскую манеру раздавать чаевые.
Рассказывают, что как-то, уезжая из гостиницы, он, уже стоя около автомобиля, заботливо оглядывал провожавших его отельных слуг – не забыл ли кого оделить – и видит какую-то женщину, очевидно, одну из служащих, которую он пропустил. Живо вытащил кошелек и сует ей деньги.
– Да ведь я не здешняя! – с радостным удивлением воскликнула дама. – Я просто мимо проходила и остановилась посмотреть.
Когда над П.А. подсмеивались, он оправдывался:
– Я хочу, чтобы людям было со мною весело.
Он не был человеком будней. Он был праздничный. “Зонтагскинд” – говорят о таких душах немцы, “Рожденный в воскресенье”. И добр он был тоже как-то по-праздничному.
Иногда, видя его в особенно приятном, приподнятом, веселом настроении, многие думали, что, наверное, ему удалось обделать какое-нибудь выгодное дело. Но те, кто хорошо его знал, могли угадать безошибочно: сегодня П.А. помог кому-то, выручил кого-то из большой беды.
Помогал он без особого разбора.
– Ну, конечно, это пьяница, – говорил он. – Но если ему хочется выпить – ну, что поделаешь!
Его укоряли за его человеческое отношение к какой-то прямо каторжной морде.
– Н-да, конечно, это не шестидесятник, – соглашался П.А. – Но, по существу, он не такой уж плохой. Он, представьте себе, – богоискатель.
Богоискатель, когда подвернулся случай, очень подвел бедного П.А.
Но П.А. в таких случаях не обижался. Неумолимо строгий к себе, он почему-то очень легко прощал другим и все оправдывал. Для него не было плохих людей. У него душа была нарядная. Она не выносила атмосферы темного и грязного. Она спешила как можно скорее прощением и оправданием перевести все в область легкую, светлую, радостную.
Его осуждали за это всепрощение, но одновременно и удивлялись ему и восхищались им.
Он любил “дарить” людям и умел это делать. Каждый жулик, разговаривая с ним, чувствовал себя порядочным человеком, каждый “средняк” – умницей и каждая женщина – прелестной. Так дарил он каждому его самого преображенного.
О доброте его знают многие. И была эта доброта не нудная со слезой, а какая-то веселая, приятная.
Сидит компания за завтраком. Хозяйка случайно взглянула в окно и видит – направляется к ее подъезду известный попрошайка.
– Ах, как неприятно! Опять он! Знаете, мы просто не откроем двери. Позвонит, позвонит, да и уйдет.
– Ах, что вы! – испугался П.А. – А вдруг ему нужны деньги, и он как раз идет, чтобы у вас попросить, а вы вдруг не откроете! Это же невозможно.
Конечно, все расхохотались. Ведь именно тогда и запирают двери, когда к ним идут просить. А этот чудак П.А.! Ха-ха!
Он давал где только мог, никогда не отказывая. На его счет учились совершенно неизвестные ему студенты, кормились совершенно незнакомые старухи, лечились больные и выпутывались запутавшиеся в трудных и неладных делишках бывшие русские барыни. Нужно ли прибавлять, что многие, почти все, не терзали своего сердца долгой благодарностью.
Легкая, радостная душа П.А. создавала вокруг себя атмосферу милой, веселой влюбленности. Когда-то им увлекались дамы общества, актрисы, барышни.
Когда он заболел – атмосфера эта сохранилась. Его обожали сиделки, докторши, прислуга, все, кто за ним ухаживал.
Молоденькая француженка горничная купила себе новый воротничок и попросила разрешения показаться мосье.
– Мосье, наверное, хорошо понимает в туалетах.
Прошла, повертелась, и вернулась в восторге.
– Он заметил! Он заметил! Он, конечно, ничего не сказал, но чуть-чуть улыбнулся. Значит, воротничок хорош.
Навестила больного П.А. милая дама из бывших поклонниц.
– Последний акт “L’homme à la rose”, – сказала она.
Он уронил платок, и она его подняла.
– Я больше не джентльмен, – грустно улыбнулся он. – Дамы поднимают мой платок.
– Нет, – серьезно сказала она. – Вы наш первый джентльмен, как принц Уэльский первый джентльмен Англии.
Когда он лежал в гробу, над его бледными тихо сложенными руками, рядом с ленточкой Почетного Легиона пышно рдела воткнутая в петличку алая роза.
А чей-то плачущий голос говорил:
– Умер дорогой наш! Вот сейчас, может быть, и там у Престола Божия уступает кому-нибудь место. Вы, скажет, наверное, достойнее меня…
Так уходил “L’homme à la rose”, первый джентльмен русской эмиграции.
Река времен
Песни мои – веселые акафисты
Любовь – моя всегдашняя вера.
Уходят, уходят, уходят…
Точно река в половодье смывает их с нашего берега и уносит навсегда.
Вот нет больше М.А. Кузмина.
И – странно – все одинаково нежно улыбаются, глядя ему вслед.
Кузмин был нежным поэтом.
Хочется вспомнить – какой он был.
Так давно не было его слышно и не было слышно о нем, что кажется, будто он умер много лет тому назад, умер вместе с тем пестрым, шумным, сумбурным временем, в котором жил и расцвел.
И вот хочется взглянуть на него глазами памяти. Он не из тех, к которым возвращаются. Он не герой, не эпоха. Уже эти последние годы никто не вспоминал о нем, и книжки его потеряны. Еще живут, может быть, в ком-нибудь отрывки, обрывки. Но их не удержишь. Они как песок– скользят между пальцев.
Каков же был Кузмин?
![](i_080.jpg)
Внешность Кузмина была очень оригинальна.
Он был среднего роста, худощав, голова не по телу велика и не по человеку, не по характеру его значительна. Быть бы ей надо было белокурой с голубенькими глазками, губки бантиком, с капризной родинкой на щеке.
А она была странного вида, не русская, не современная, а какая-то древнеассирийская или египетская. На египетских фресках мы встречаем эти огромные, неестественного разреза глаза. Как будто на лице, начертанном в профиль, глаза изображены без ракурса, а как мы их видим на лице, повернутом к нам. Так иногда рисуют дети.
Останавливаюсь на этих глазах так подробно, потому что никогда в жизни больше таких не видала.
Лицо у Кузмина узкое было, обтянутое, с крошечной черной бородкой, черным мазком под губами. Черные волосы начесаны вперед на виски.
Лицо это, с тяжелыми, полуопущенными веками, было почти неподвижно, в то время как тело, в особенности руки, принимали самые жеманные позы.
Кузмин держал чайную чашку, оттопырив мизинчик своей короткой и не очень холеной руки.
И казалось, будто и в поэзии его та подземная струя, глубокая и страстная, идет от его необычайного лица, а внешняя игривая форма – вся от жеманной позы.
Если бы я был рабом твоим последним…
Александрийские стихи. Это, наверное, придумали его глаза.
…Как у венерина колодца
Стрелой любви не уколоться… —
манерничают руки, с оттопыренным пальчиком.
Откуда явился Кузмин? Это неизвестно. Говорят, что в молодости он носил поддевку и косоворотку и был, что называется, “русачком”. Говорят, что даже ходил по монастырям. Как ни мало вязалось это последнее свидетельство с его рафинированным обликом и бержеретным жанром его стихов, в последнее время (уже после войны) нашлось этому некоторое подтверждение. Он писал “Хождение по мукам Богородицы”, слова и музыку. Ноты эти долгое время оставались у меня на рояле.
![](i_081.jpg)
Любовь нам ставит сети
Из крепких шелков,
Любовники, как дети,
Ищут оков.
Кузмин томился перманентной влюбленностью. Не всегда предметы его любви были достойны поэтического чувства. Но тем лучше. Делать из Альдонсы Дульцинею – не таково ли назначение поэта?
Подарить ребенку игрушечную хорошенькую лошадку – она скоро ему надоест. Дать ему простой чурбанчик – он увидит в нем все, что хочет. И золотую гриву, и серебряные копытца, и бриллиантовые глаза. Никакая великолепная действительность не заменит той чудесной красоты, которую может создать фантазия.
Какой огонь нужно раздуть в горниле творчества, чтобы перековать в Антиноя какого-нибудь прыщавого гимназиста с грязными ногтями.
Если бы я был рабом твоим последним!..
![](i_082.jpg)
Кузмин быстро вошел в моду.
Его песенку “Дитя, не тянися весною за розой” распевали по всей России. Да и сейчас она еще не забыта.
Кузмин был признан, и не только признан – он был любим. У него не было литературных врагов.
– Теперь модное слово “очаровательный”, – говорил Федор Сологуб. – Вот про Кузмина говорят “очаровательный”.
Федор Сологуб даже, как ни странно, подпал под некоторое влияние Кузмина. Он неожиданно стал тоже сочинять бержеретки. Помню песенку о пастушке, которая купалась и стала тонуть и звать на помощь. Прибежал пастушок.
Младой младу влечет на мель.
Здесь бержеретке придан русский стиль, которого у Кузмина не было.
Страх гонит стыд,
Стыд гонит страх.
Пастушка вопиет в слезах:
Забудь, что видел ты.
Такова была бержеретка Сологуба, явно навеянная песенками Кузмина. До этого Сологуб бержереток не сочинял.
![](i_083.jpg)
Любовь не знает жалости
Любовь так зла!
Ах, из-за всякой малости
Пронзает стрела!
Над увлечениями Кузмина принято было смеяться, даже глумиться.
Писали на них очень пошлые пародии. Рисовали карикатуры.
Он как будто не замечал этого.
Исполнял он свои стихи под собственную музыку. Музыка его тоже пленяла. Даже серьезных музыкантов. Слушали, снисходительно улыбаясь, но неизменно просили продолжать и повторять еще.
Голоса у Кузмина не было абсолютно никакого. Пел он говорком. К тому же слегка заикался, картавил и шепелявил, шепелявил уже не слегка. Положим, почти все наши петербургские поэты были более или менее косноязычные. Сергей Городецкий вместо “волшебный” определенно говорил “ворфебный”.
Как-то Сологуб поставил свою пьесу “Ночной царь” (кажется, она так называлась), и почти все роли исполнялись поэтами. Как они заговорили! Да еще со сцены, которая так убийственно подчеркивает дикцию! Вот тогда-то и прогремело “ворфебное” слово Городецкого.
Один из зрителей, неискушенный, далекий от поэтических кругов, но кое-что слышавший о литературных течениях, честно спросил:
– Это они что же? На заумном языке исполняют? Ничего без либретто и не поймешь.
Так вот – без голоса, шепелявый, картавый и заикающийся, Кузмин был все-таки очарователен и исполнял свои песенки прелестно.
![](i_084.jpg)
В те времена центром литературного Петербурга был Федор Сологуб.
У него собирались.
Происходило обыкновенно так: садились в кружок, Сологуб, полузакрыв глаза, лениво говорил:
– Начнем чтение стихов. Юрий Верховский, вы сидите с края, вы и начинайте.
Приглашаемый обыкновенно смущался.
– Да у меня, собственно говоря, нового почти ничего нет.
– Прочтите старое, – все так же лениво цедил Сологуб.
Приглашаемый начинал рыться в карманах, искать в бумажнике, перелистывать записную книжку. Иногда бегал в переднюю обшаривать карманы своего пальто.
– Нашли? – равнодушно спрашивал хозяин. – Если нашли, так начинайте.
Приглашаемый все еще защищался.
– Да у меня, правда, нет ничего нового. Может быть, лучше, если начнет кто-нибудь другой?
– Другой будет читать в свою очередь.
И вот, окинув всех умоляющим взглядом, поэт принимался читать.
Аплодировать не полагалось.
Закончив стихотворение при полном молчании аудитории, несчастный исполнитель бормотал:
– Это все.
– Надо три стихотворения, – устало тянул Сологуб. – Читайте второе.
– Собственно говоря, оно… не совсем новое… оно… – бормотал поэт.
– Чи-тай-те!
И он читал и не совсем новое, и совсем не новое.
– Следующий!
И опять начиналось бормотанье о том, что нового нет, что нельзя ли его пропустить.
Откровенно говоря, все это выходило довольно безрадостно. Но Сологуб, с пунктуальностью свирепого педагога, поблажки никому не давал. Сонный, равнодушный, с полузакрытыми глазами, сам он читал последний. Читал много, и свое, и переводное.
– Я графоман, – говорил он. – У меня всегда найдется новое.
И вот в эту атмосферу смущенных учеников и сердитого учителя попал Кузмин.
В атмосфере Сологуба царило в те времена Средневековье, палачи, пажи, нагие флагелянты, чаши с ядом, оборотни, заклинанья, черные мессы.
И вдруг:
Теперь твои кудри что шелк золотистый.
Твои поцелуи что липовый мед!..
Точно на мрачных флагелянтов манерная ручка с оттопыренным мизинчиком посыпала розовых лепестков.
Это разрядило атмосферу.
Как я уже упомянула, сам Сологуб вдохновился на несколько бержереток:
Младой младу влечет на мель.
Вдохновлялся Кузминым и П. Потемкин. Его песенка, переложенная на музыку в стиле бержереток, была очень мила:
У ручейка, где незабудочки,
Амур, шалун, пять летних дней
Учил меня играть на дудочке,
И я нашла отраду в ней.
Кузмин создал целую школу, вывел целый выводок молодых эстетов. Они писали в стихах и прозе (большей частью скверно) о маркизах, о “красивом грехе”, о блондах и лавандах, о кружевных мальчиках и пудреном сердце.
Они кривлялись перед публикой, подчеркивая изысканность своих настроений, картавили, гнусавили, шепелявили. Из них ничего не вышло и не осталось от них ни одного имени, ни одной строчки.
От своего учителя они переняли все внешнее, все то, что, в лучшем случае, было только забавно и мило. Думали, что вся суть в легкости его поэтических приемов, в фривольности, в изящной манерности. В оттопыренном мизинчике.
Не видели того подземного источника истинной живой воды, который таился в нем. А в какую форму вливается живая вода – не все ли равно?
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.